Там, где ты

      У Вельзевул дрожит сама Суть от прикосновений Гавриила: его объятий. Они ощущаются тёплыми и крепкими — до этой самой дрожи необходимыми. Она обнимает его в ответ, положив голову ему на грудь и сжав пальцы, не зная, куда деть столько огня. Она не понимает, в какой момент они перестали растягивать столь дорогие Сути слова и смотреть друг на друга, боясь потерять из виду снова. Чудеса мгновенного перемещения, не иначе.       И ей бы сейчас поинтересоваться, где они оказались, думая лишь о том, как они счастливы быть рядом отныне и навсегда — лишь только они. Но Вельзевул не врала, когда сказала, что единственное её желание — быть с ним где угодно.       Гавриил мягко гладит её по спине, аккуратно — между лопаток и прижимается щекой к макушке; обнимает крепче, а потом отстраняется.       На его губах настоящая улыбка, поистине ангельская, и сияющие глубоким фиолетовым глаза. У Вельзевул перехватывает дыхание — снова — и она совсем не прочь простоять так целую вечность. Гавриил приоткрывает рот, но вместо слов только чуть склоняет голову и выдыхает — определённо что-то нежное.       Вельзевул не знала, что в нём может помещаться столько; что ангелы вообще умеют вот так… и не Богиню. Что она сама способна на подобное.       Она чувствует, как огонь распространяется на щёки и отводит взгляд, делая вид, что окружающая обстановка наконец заинтересовала её.       — Знаешь, где мы?       — Не имею ни малейшего представления. Разве это важно?       Вокруг обстановка, на удивление знакомая. Их бар в Эдинбурге, их песня и забавный мужчина, отказывающийся продавать им алкоголь. Они ещё скрыты чудом, слишком увлечённые друг другом, и Вельзевул проявляет их в людском мире и отвлекает бармена.       Люди не любят, когда кто-то падает им, как снег на голову.       Гавриил замечает, где они оказались, тоже и улыбается шире, ведя Вельзевул к их месту и уже качая головой в такт песне. От его свечения Вельзевул становится почти физически больно, но её мысли уже далеко от этого.       Они теперь в людском мире навсегда. Без Ада и Рая за спиной и в своих руках, без места, куда можно вернуться, и делом, которым можно заняться. Их Сути из них никто не вырвет и чудес не лишит, они ангел и демон — и именно поэтому они люди без прошлого, потерянные и одинокие.       Вельзевул чувствует фантомную боль в крыльях, чувствует запах раскалённой серы и бездны и вздрагивает.       — Вельзевул?       Она сжимает руки Гавриила, пытаясь вернуть на лицо лёгкость.       — Нам нужно придумать, что делать дальше. Нужно… вписаться в этот мир.       Гавриил хмурится, плохо понимая, какие у них есть варианты и над чем вообще следует подумать. Он от людей был дальше, чем она — от Небес, даром что Вестник божий и Верховный архангел.       — Разве мы не можем быть здесь всегда?       Вельзевул усмехается, опираясь локтями о стол.       Вечность на просторных Небесах, лишённых стен, дверей и любых предметов мебели в общем пользовании казалась пустяком. Там нечего было делать с точки зрения тех, чья жизнь была заточена в узких коридорах, тесных комнатах, перегруженных сломанными стульями, тумбочками, хитрым плетением протекающих труб, умирающей допотопной техникой, стопками документов и толпами-толпами-толпами…       Вельзевул солгала, сказав, что её Ад навеки с Гавриилом. Она была счастлива сбежать оттуда и оставить за спиной грязь, гниль, бессмысленную власть и стоны мучеников, но её пытливый разум просит действия и определённости — того, чего она не нашла на Небесах.       — Мы могли бы жить как обычные люди, — воодушевляется Гавриил, так и не получив от неё ответа, но продолжив размышлять. Вельзевул смотрит на него недоверчиво. — Иметь апартаменты, средство передвижения, ежедневный облагораживающий труд за справедливое вознаграждение и занятия, питающие дух! Это подходит под определение «вписаться», хотя я не уверен в том, что после шести тысяч лет службы мы действительно нуждаемся в том, чтобы трудиться и здесь, лишая себя возможности проводить драгоценное время друг с другом.       Вельзевул не сдерживает смешка, но больше от облегчения, и кладёт голову Гавриилу на плечо, обнимая его руку.       — Я согласна с тобой. Звучит отлично.       Она чувствует, как он расцветает от её слов, и переплетает их пальцы. Потом ощущает отголоски чуда, но Гавриил сжимает её руку, успокаивая.       — Нужно составить список вопросов на обсуждение, а так же то, с чем нам предстоит ознакомиться для продуктивной дискуссии. Несмотря на наше продолжительное общение в мире смертных, мы владеем далеко не всеми данными. Например, я не знаю, как строить жилище. Полагаю, стандарты этого процесса претерпели серьёзные изменения с тех пор, как я наблюдал его в последний раз.       — Нам необязательно строить жильё. Сейчас это делают массово, а мы можем просто посмотреть и… выбрать… — Вельзевул не скрывает довольства, что знает о таком факте, но постепенно теряет воодушевление. Постройка дома кажется ей более простым занятием, чем эти сомнительные махинации, о которых она лишь слышала краем уха на докладе об «ипотеке», впоследствии приведшей в Ад не мало душ.       Неужели ей придётся столкнуться с собственными кознями?       — О… — голос Гавриила звучит разочарованно. — Я думал сделать что-то новое для нас. Я думал, что если мы начнём новую жизнь, то было бы здорово, сделать что-то самим, особенно такую важную вещь, коей является наш дом.       Нечто стискивает Суть Вельзевул, и ей хочется зажмуриться и снова обнять Гавриила. Внутри у неё снова всё дрожит, и как будто пропадает голос.       — Это будет не быстро, — хрипит она и прочищает горло.       — Да, выбрать что-то для временного пребывания всё же придётся…       Гавриил что-то помечает в чудеснутом блокноте, пишет, расписывает… Вельзевул не верится. Весь мир представляется ей огромным и пустым ничто, в котором не за что ухватиться — кроме Гавриила. Кроме того, что они есть друг у друга.       — Вельзевул? Ты хочешь остаться здесь?       — Здесь — где? В Эдинбурге?       — Да. На этой улице, в этом городе, в этой стране, на этом острове, в этой части света. Мир большой и разный. Полагаю, удобнее будет сначала определиться с местом, а после уточнять местные правила и законы.       Вельзевул кивает и задумывается, вспоминая Землю. Она не видела её всю, а то, что видела — видела давно. Она помнила красоты этих мест, сейчас, может, мёртвые, помнила, как восхищалась величием и разнообразием мира в самом Начале. Она бы никогда не смогла задержаться где-то надолго… Сейчас ей хочется спрятаться от воспоминаний, от Ада и Рая.       — Давай поедем туда, где не говорят о Ней, — тихо предлагает Вельзевул, пытаясь припомнить, где бы могло находиться такое место. На ум приходят только холодные горы с монахами и погребённые в джунглях племена, которым она по пьяни проболталась о конце света.       — Давай, — Гавриил улыбается, и тепло, исходящее от него, успокаивает. — О, и раз мы пока ещё здесь, давай закажем горячий шоколад?       — Неужели ты снизошёл до того, чтобы осквернить храм своего тела? — Вельзевул садится ровно, лукаво улыбаясь, но рук не расцепляет. — Что случилось с тобой?       — Хочешь услышать сейчас? — он указывает на внушительный список, но Вельзевул кивает. У них ведь есть вечность.       Они заказывают шоколад, несмотря на то, что его точно не было в меню бара, и Гавриил рассказывает, что с ним случилось на самом деле.       Вельзевул прерывисто вздыхает, сдерживая свой огонь, вбирающий в себя всё больше нежности. Она смотрит на Гавриила, вспоминая, каким он был давным-давно — словно фальшивым, и в очередной раз убеждается: они вместе отныне и навсегда потому, что хотят одного и того же, и ничто в мире не подставит это под сомнение. Даже сейчас, когда перед ними весь мир и вместе с тем, у них нет ничего, и, казалось бы, сомнений должно быть больше, Вельзевул уверена в них, как ни в чём до этого.       Может, именно это и есть любовь.