Там, где ты

      Вельзевул смотрит на Гавриила из-под полуприкрытых ресниц. Холодный солнечный свет едва подсвечивает окна и контур плеч бывшего архангела; свет запутался бы в перьях, если бы Гавриил имел привычку расправлять крылья. Он смотрит на рассвет не то задумчиво, не то очарованно, а Вельзевул всё ещё чувствует себя слишком уставшей, чтобы удивляться.       Ей хватает его жарких поцелуев и крепких объятий, его проникновенного взгляда, улыбки и собственной сумятицы в голове и где-то за рёбрами, где раньше была Суть, потом — лишь Адская бездна, что-то более пустое, чем Тьма, а теперь — оттенки фиолетового, коричневого, приглушённый гитарный перебор и запах соли. Всё это лучше протекающих труб, бессильных стонов и тухлой бумажной пыли.       Вельзевул ещё иногда потирает пальцы, проверяя.       — Будет шторм, — наконец отзывается Гавриил и смотрит ей в глаза. Она обнажена и столкнула одеяло на пол, а он наг, смотрит ей в глаза и не краснеет. Вельзевул надеялась на это с самого первого раза, но он был сосредоточен — сначала до забавного, а потом краснела она, прикусывая губы.       Вельзевул усмехается:       — Старое чутьё?       — Я был Вестником, а не ведущим прогноза погоды.       Гавриил хмурится показательно, но они оба знают: он всегда говорил смертным и о погоде, пользуясь случаем продемонстрировать величие Богини — и своё. Вельзевул улыбается и потягивается, испытывая удовольствие. В Аду было мало места — особенно для удобств.       Их маленькое прибежище восхитительно для этого. Небольшой домик на берегу океана, точно на краю мира, подкормленные чайки и пеликаны, приносящие на своих крыльях смену дня и ночи, горько-сладкий запах гор и растений, цепляющихся корнями за песок и гальку — как они вдвоём цеплялись друг за друга, сбегая подальше от суеты и напряжения — в дивный новый мир, где любое место было подходящим для них.       Гавриил отходит от окна, теперь всё же о чём-то задумавшись, вздыхает тяжело и становится к Вельзевул спиной, уставившись в стену. Там нет ничего интересного, но Вельзевул не успевает подшутить на Гавриилом, как он выдаёт:       — Я соврал.       Вельзевул вздрагивает и выгибает бровь, не понимая, о чём он говорит таким глухим голосом, отвернувшись от неё. Она садится, желая уточнить, но Гавриил вздыхает снова, потирает переносицу.       — Ты не мой Рай. Я… не хочу, чтобы ты им была.       В груди становится больно. Утро, толком не начавшееся, разбивается, и вместе с ним — всё, что успело случится: чайки, волны, улыбки. Вельзевул притягивает колени к груди, чувствуя, что задыхается, и в голове оглушающе пусто.       Гавриил садится на край кровати, угрюмый и поникший, словно сгорбившийся под тяжестью собственных слов и чувств.       Вельзевул страшно осознать, что они значат — что значит их жизнь, их разговоры, их объятия, если он соврал ещё в тот момент. Ради чего это всё было — все ласки, все долгие взгляды, планы, что они строили, пока ещё не отреклись от своих должностей?       — Мне жаль, Вель. Но Рай… это что-то другое… И я… не смогу быть твоим Адом.       Он замолкает и будто бы становится ещё меньше. Что-то в его словах неверное, странное, искорёженное, и Вельзевул не может понять, что именно — в какой момент это случилось? Пару часов назад она думала, что новая вечность — прекрасна, и не так страшна неопределённость, когда можно выбрать между оладьями и тирамису, наблюдая за тонкой улыбкой Гавриила — и ей казалось, что он думает так же. Он говорил ей об этом, шептал на ухо, что не хотел бы ничего другого, ни белого, ни чёрного, лишь песочно-жёлтый и лазурно-голубой и отражение друг друга в глазах.       Небо Вельзевул вечерами приобретало фиолетовой оттенок, она замечала спелые сливы среди изумрудных листьев, а теперь в комнате душно и противно, и она сама падает. Она трогает губы, чувствуя на них кровь, но в её груди нет дыры от меча — только давно заживший рубец и колкое воспоминание о поцелуях Гавриила.       Горький ком встаёт поперёк горла.       — Почему ты солгал? — только и может произнести Вельзевул и удивляется, как хрипло звучит её голос.       Гавриил неловко поводит плечами.       — Не знаю. Тогда мне казалось, что всё правильно, но с каждым днём я задумывался: не поступаю ли я лицемерно? Ведь смысл в том, что я теперь не на Небесах и не занимаюсь их делами, не отвечаю перед ними. И ты — не они.       Вельзевул ещё кажется, что где-то закралась ошибка — где-то в самом мироздании, наверное, ведь не может их счастье исчезнуть так быстро, так глупо… Она придвигается к Гавриилу ближе, и его облик становится мягче.       — Может, дело в том, что мы занимаем такую большую часть в жизни друг друга, какую раньше занимали Небеса и Ад? Только теперь это другая часть… Другая…       Вельзевул проходится языком по кромке зубов, пытаясь нащупать нужное слово, найти его среди вельветовых подушек, устроившихся в креслах на террасе, что они выбирали вместе, в каплях кофе на плитке, потому что плечи дрожали от смеха, в ожидании встреч, когда внутри становилось не пусто — опустошённо и тоскливо. Слово застревает между лунными циклами и лучами солнца, золотящими ресницы Гавриила.       Он выдыхает — не то облегчённо, не то смиренно и берёт Вельзевул за руку, поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони, вдоль вен, вокруг костяшек пальцев, и подносит к губам, оставляя мягкий поцелуй.       Слово бьётся в голове Вельзевул вместе с гулом крови в ушах и мешает дышать, наполняя грудь щемяще-нежным чувством.       — Люди называли это любовью, — замечает она тихо, и Гавриил вздрагивает, смотрит на неё, застигнутый врасплох, и фиолетовый его глаз разрезает её собственный взгляд.       Она чувствует, как тяжелы её обгоревшие крылья, как они тянут её вниз, в огонь и мрак, ведь Гавриил мог думать совсем не об этом. Тревога оказаться неважной стискивает горло.       Гавриил морщится и сильнее сжимает руку Вельзевул.       — Я не любил Небеса, — шепчет. Признаётся, жмурится сильнее, прерывисто вздыхая, и горечь осознания остаётся на его губах, на кончике языка. — Я должен был, но это какое-то другое чувство… Знаешь, я думал, что не имею ничего, кроме Небес — я не должен был иметь, и я не имел, пока не узнал тебя. И я осознал, что я — больше, чем просто Верховный Архангел Небесной канцелярии, больше, чем просто ангел, чем слуга Господень. И теперь, пожалуй, у меня есть много чего: книги, музыка, фильмы, забавные носки, горячий шоколад, воспоминания, которые я хочу помнить, и ты — самое важное во всём этом.       Он улыбается слабо, и Вельзевул чувствует, как теснота слабеет, пуская на своё место тепло.       — Я не должна была любить Ад, — усмехается она. — Но я боялась этого чувства. Богиня предала нас так же, как и мы её, полагаю…       Вельзевул поводит плечом, не позволяя воспоминаниям поглотить себя, и улыбается Гавриилу теперь нежно — как только может. Она знает, что он не собирается предавать её, она знает, что никогда не предаст его — они ни на чьей стороне, они просто вместе.       Он целует её в губы, легко улыбаясь.       — Моя любовь…