пока ты бесконечно и молча терпишь меня

Рауль сразу вскакивает и насмешливо улыбается: — Ой, господин Мелееенин! Чувствительность сохранена, врачи говорят, прогнозы… — Отойди от моего сына! — папа кричит так громко, что Мел морщится. — Кто тебе вообще разрешил здесь до сих пор оставаться? — Он и разрешил, — Рауль поджимает губы, — У него же есть право голоса, нет? — Что ты с ним делал?.. Шаг назад! Егор, он к тебе приставал? Мел моргает один раз. Он вообще не понимает, что здесь происходит. Ну да, Рауль странный, и поза, наверное, специфическая, но папа же не думает, что он… — Это «нет», — бормочет Рауль, — У врачей спросите. — Кто тебе разрешал рот свой раскрывать? — шипит отец. — Окопался тут, присосался, как паразит… Я поговорю со Стасом. С Тёмой поговорю. Егор, ты его больше не увидишь, я тебе клянусь. Мел снова моргает. Ему особо не улыбается вечно лежать в одиночестве. Рауль мрачнеет, у него даже глаз дергается. Но молчит. Опускает подбородок и стоит неподвижно. Мел помнит этот взгляд. Многообещающий. — Давно он у тебя «Тёма»? Что, выпили один раз по стопочке за мое здоровье? — Встал и вышел отсюда! Егор, — по папиному лицу кажется, что от волнения он сейчас упадет в обморок, — Он тебе ничего не сделает. Говори как есть. Рауль прикрывает глаза, как будто у него кружится голова. И возвращается в кресло, так что, может, Мел даже прав. — Спрятался тут от всех, — кривится папа, — Думаешь, тебя тут не достанут? После того, что ты сделал? Моему сыну сделал? Егор, он говорил что-то? Жаловался? Просил? Мел моргает один раз и смотрит на Рауля. Тот отворачивается. — Да я тебе просто горло перегрызу на глазах у сына, — бормочет он, и это даже не блеф, а просто проброс, но отец все равно бледнеет. — Думаешь, кто-нибудь удивится? Грустить будет по тебе? Папа всхлипывает и утыкается Мелу в плечо: — Я так рад… Егор, я так рад, что ты очнулся. А Мел рад, что он пришел. У него странные ощущения по поводу отсутствующих людей — он тревожится, что их не волнует происходящее и они вообще не собираются приходить. Или что с ними что-то случилось. Он пытается улыбнуться, чтобы выразить радость от встречи, но получается только сощурить глаза. Папа смущенно смотрит на его мимические упражнения. — Улыбаться научился? — бесцветно спрашивает Рауль. Папа бросает на него уничтожающий взгляд, но другого переводчика у него нет. Мел соглашается. — Анжелке только не демонстрируй, она решит, ты ее ненавидишь. Он выходит быстрым шагом, и Мел снова не успевает ни о чем спросить. — Егор, я знаю про пистолеты, — шепчет папа, — Знаю, что вы сделали… Нет, нет, не беспокойся ни о чем! Ты не поедешь в тюрьму. Их дети держали пистолеты. А если надо будет выбирать… Стас выберет Илюшу, я же знаю. Он просто пока не готов. Но ты теперь очнулся, все изменится, я тебе обещаю, все будет хорошо… Он говорит нервно, но сияет от гордости — что может как-то помочь. Мелу сложно понять происходящее. Зачем Стасу кого-то выбирать. Что изменится. Лично ему хотелось бы только одного изменения — встать и выйти отсюда. Папе явно неуютно, что Мел молчит. Он бормочет еще что-то, такое же бессвязное, и скомкано прощается. Мел боится, что другие родители тоже решат вывалить на него все, что накопилось, но этого не происходит. Минут через десять возвращается Рауль. Садится на пол и кладет затылок на кровать — в опасной близости от его ладони. Шумно дышит сквозь крепко стиснутые зубы. А потом замирает. — Блять, ты же тут. Ну видишь, говорю, забываю. Он немного отползает, и Мел вопросительно хмурится. — Да че, — вздыхает Рауль, — Вот. Он отодвигает ворот футболки, и Мел видит след от пули на левом плече, чуть ниже ключицы. — Стреляешь так себе. Я недельку провалялся с инфекцией. Никак не могли остановить кровь… Да особо и не старались. А вот у меня, видишь, какой совершенный выстрел получился, — он пытается изобразить гордую улыбку, но не получается ни радости, ни гордости. Мел смотрит, не выказывая никаких эмоций, и Рауль отворачивается, опираясь локтем на колени: — Ну прости, что я выжил. Не ты один не в восторге, — он быстро справляется с эмоциями и поворачивается, отдавая себе отчет в том, что иначе разговора не получится. Мел отводит глаза, немного поднимает брови. — Ты, типа, плечами пожал? — смеется Рауль. — Ну, не «сдохни, тварь», и на том спасибо. Но ты не волнуйся, мне это и без тебя скажут. Это не конец, и Мел ждет. Рауль садится на краешек кровати где-то в районе его колен и ощутимо мрачнеет. — Тебе надо знать… Три, наверное, вещи. Вообще, я не ебу, может, они еще что-то уже придумали, — он поднимает руку и начинает загибать пальцы. — Раз — я трахнул Анжелкину мамку. Некрасиво там вышло… Бабич, в общем, знает. Все теперь знают. Там, на вечеринке… Когда она приехала, у нее такая истерика была… Мел пытается переварить информацию и сообразить, как спросить, что с самой Анжелой. — Два, — тем временем вздыхает Рауль, — Я Оксанку трахнул в бассейне, и она залетела. И вот об этом знает уже Хенкин. Оба. Мел начинает примерно понимать, чего папа так боялся, после того как наслушался этих рассказов. И почему Рауль никуда не выходит из палаты, после того как все об этом узнали. Видимо, это очень явное понимание, потому что он кивает: — Да, в общем, я тут добровольно-принудительно. Это частная клиника. Я вообще без понятия, как Стас умудрился со всеми договориться, но пока что я плачу́, а они меня не трогают. Продать пришлось, — небольшая заминка, — Кое-что. Мел так понимает, что продать пришлось вообще все, что у Рауля было. Ему бы ничего не оставили. И правда, странно, что он еще жив. И для такого расклада еще достаточно бодро выглядит. Интересно, с инфекцией он лежал в этой же частной больнице? Вряд ли в городской поправился бы за неделю. Да и вообще. — Меня тут не сожгут, не пристрелят и не отравят, — у Рауля улыбка на грани истерики, — Особенно тут, в этой палате. Но это не твоя проблема, естественно. Мел помнит, что знать надо было три вещи, и ждет, а вот Рауль, кажется, забывает и приходит в себя только через пару минут. — Что? Мел моргает трижды. — А, блять. Ну, вот это три. Я тебя не трону в любом случае, можешь не бояться. Я видел, ты боялся. Мел не спорит. С Раулем невозможно спорить — кажется, что он читает его, как раскрытую книгу. — Недоросль ваш очень изобретательный, — вздыхает Рауль и косится на дверь. — Он, кстати, гараж сжег, в котором вы тусовались. Мел не верит. Хэнк не мог. Зачем? — Я не знаю, зачем, — Рауль пожимает плечами, — Он со мной только угрозами общается. Не знает. Значит, наверное, Рауль не знает ни про Спилберга, ни про Игоря. Не знает про Черную Весну. Вряд ли ему кто-то теперь скажет — не Кудинов-старший же. Скорее, все, что можно повесить на Рауля, на него и свалят. Мелу непонятно, хорошо это или плохо, но точно вводит в заблуждение. — Слишком сложно пялишься, — сообщает Рауль. — Сам у него спроси. Мел округляет глаза и морщит нос. Рауль задумчиво хмурится: — В смысле, как спросить? А я знаю? Хочешь сказать, мне самому надо спросить? Он отходит к окну. — Я раньше почти не курил, — говорит он в пустоту, — А сейчас хочется постоянно. Мел молчит. Ему кажется, что Рауль устал. Сам он пока не устал — но только потому, что только проснулся. Ему пока все интересно. — Он мне не расскажет, — Рауль снова поворачивается. — Мы в последний раз говорили пять минут назад, и он расписывал, как бы я горел вместе с вашим гаражом. Изобретательно, как я уже сказал. Даже я, наверное, столько подробностей бы не включил. Он подходит и садится, бросая нервные взгляды на дверь. Видимо, решает, что снаружи безопасно, потому что снова прикасается к руке — уже невесомо, кончиками пальцев. — Ты же своему папаше не веришь? — уточняет он. — Нахуя мне тебя трогать? Мне выгодно по максимуму сохранять нейтралитет. Просто… Рауль не договаривает. Встает и возвращается в свой угол. — Я завтра спрошу и выйду, — подытоживает он, — Дальше уж сами как-нибудь. А пока посплю. У тебя тут всю ночь такое веселье было, ты себе не представляешь. Мел благодарно вздыхает. Смотрит на кресло, потом на Рауля, и хмурится. Тот поникает. — Мне уйти? Куда, интересно? У него тут явно нет своего места. По идее, стулья какие-нибудь должны быть в коридоре. Стулья и Черная Весна в урезанном составе, желающая рассказать ему в красках, как он сгорит. Мел жмурится один раз, а потом повторяет свои действия, но вместо кресла косится на кровать. Рауль наклоняет голову к плечу, как будто сомневается, что правильно его понял. — Мне кровать не выделили. В смысле, выделили, но все знают, что она моя. Нет, не то? Реально можно к тебе? Мел «пожимает плечами», как он сказал. Ему неловко, что кто-то из-за него будет спать в кресле. Тем более, Рауль ведь после ранения. Наверняка у него болит рука, хоть он и не признается. У Мела болит вообще все, что очень странно, когда лежишь без движения, но он тоже не планирует об этом сообщать, пока боль не перетечет в агонию. Рауль осторожно садится у него в ногах, опирается на стену и тут же вырубается. Что такого, интересно, было ночью? Видимо, вся состояла из приступов. И даже не факт, что Мел за эти сутки приходил в себя только раз. Посреди ночи Мел просыпается от громкого стона. Рауль лежит у него на бедре и возит лбом по одеялу. Он видит это, но вообще не чувствует. Непонятно, проблема в пуле или в том, что просто затекла нога. Мел громко выдыхает — и Рауль сразу подскакивает. Потирает запястья и осматривает руки. Кажется, ничего не находит, потому что успокаивается. Трет лицо и, как будто на автомате, сползает на пол, кладет голову на матрас — и отрубается снова, с такой же легкостью, как за несколько часов до этого.