девочка-клише

Кортни ей не подруга, даже не приятельница, и, если бы не пара совместных проектов за три года учебы, их бы и знакомыми было сложно назвать. они здороваются, — заходя в аудиторию, Кортни улыбается поверх стаканчика с кофе и «привет» срывается с ее ярко-розовых губ так же легко, как тысячи долларов с ее платиновой карты, и, да, глядя на нее, Мина думает лишь о собственных купленных с рук учебниках с потрепанными обложками и стоптанных еще в школе кедах, она поджимает ноги под стулом, хоть их и не видно, да натягивает свитер на пальцы с изгрызенными под корень ногтями, — но не больше. они не прощаются — Кортни никогда не прощается, уходит под стук каблуков и изящный взмах светлых волос, Мина лишь принимает ее правила. дело вот, в чем: Кортни — это… ну, Кортни. золотая девочка с трастовым фондом, с личным самолетом и островом где-то в Тихом океане (Кортни говорит об этом случайно, так, будто в этом нет ничего такого; Мина не то чтобы запоминает, ей не то чтобы интересно, но — но у нее самой только тормозящий ноутбук, на который пришлось откладывать почти год), с коллекцией вивьен вествуд, гуччи, прада и диор, с обманчиво-сладкими улыбками, сотнями тысяч лайков в инстаграме и, наверняка, уже купленным дипломом; а Мина? Мина находит еще одну подработку, — благо, в небольшой китайский ресторанчик прямо под их с мамой квартиркой требовалась посудомойщица, — чтобы заплатить за эту поездку; (мама смотрит долго, устало, и грустно, и будто бы виновато, когда Мина возвращается домой следом за ней, на секунду-минуту-две прикрывает глаза, опираясь спиной о дверь, и сразу садится за домашку на завтра, на часах уже за полночь); Мина дергает вылезшие нитки на рукаве, кусает губы, кусает ногти, когда ее ноутбук посреди ночи и эссе внезапно выключается и долго, долго, долго не включается; Мина курит в кухонное окно, — в пачке остается четыре сигареты, — пока плечи в растянутой футболке не начинают зябнуть под ночным майским воздухом, и курит еще, когда мама, проснувшись от сквозняка и ругани сквозь зубы, садится рядом с ней на узенький подоконник, — две, — и молчит, молчит, а потом говорит «нет», замечая мамин взгляд на верхнюю полку кухонного шкафа, где в коробке из-под печенья девочек-скаутов хранится их заначка, а они уже взяли оттуда слишком, слишком много; Мина говорит «нет» и следующим вечером просит у миссис Ли смены еще и в выходные, прикидывая, как совместить их с работой в магазине, очередным письменным заданием мистера Коллинза и стремительно приближающейся поездкой в Европу. дело вот в чем: Мина — это… ну, Мина, и они с Кортни настолько разные, насколько вообще могут быть, и это даже смешно. Кортни говорит о глупостях, флиртует со всеми подряд и притворно надувает губы, когда ей что-то не нравится, а одна ее сумочка стоит как целый год обучения, если не больше. Кортни говорит о глупостях — о золотом солнце на западном побережье, портящей ее волосы местной воде, не идущих ей свитерах с высоким горлом, тайском синем чае, безвкусных брошюрках гостиницы, где они остановились, и о том, что вся их поездка бессмысленна и бесполезна, но она, почему-то, все еще здесь. Кортни говорит о глупостях; Мине вспоминаются ее слова о струнах вселенной, сказанные полушепотом в маленькой квартирке над китайским ресторанчиком, золотые искры в ее глазах в свете старой настольной лампы, длинные тени ресниц на щеках, мягкость ее растрепавшихся волос и кружева белья под собственными пальцами, чернила татуировки на ее ребрах — длинная вязь букв на языке, которого Мина не знает, но и сейчас помнит сплетения линий, прослеженные глазами, и кончиками пальцев, и языком, — и тонкие, скорее ощутимые, чем заметные улыбки, когда Мина ее, Кортни, целовала. Мине вспоминается, как они все проебали.