девочка-клише

прошлая весна, на удивление, выдается спокойной. в январе, феврале и в марте они платят за квартиру в срок и не иначе как чудом — двойными сменами у мамы и подработками, подработками, подработками у Мины — почти гасят долг по кредитке. под конец марта мама садится рядом с ней в ворохе исписанных наскоро листов лекций с кособокими зарисовками строения земной коры, картами полезных ископаемых да картинками минералов в разрезе и учебников с подклеенными обложками, улыбается уголками губ, слабо, как и всегда после смерти отца, и говорит: — Мина, детка… и: — сосредоточься на учебе. и еще: — мы справимся. Мина с трудом, но отрывается от разреза карзонита, чтобы встретить взгляд серых глаз матери, давно уже не грустный, просто усталый, усталый, усталый — чертовски. они уже говорили об этом — и не раз; они говорят об этом едва ли не каждый месяц, но в январе, феврале и марте они справились, а долг по кредитке почти, почти закрыт, и мама молчит, молчит и молчит, пока Мина пытается подсчитать все в уме. пока Мина наконец не отвечает: — хорошо. мама улыбается снова. достает пачку сигарет из кармана, поднимая брови, но Мина лишь головой качает и под скрип двери и старого паркета в коридоре тянется за папкой с прошлогодними лекциями мистера О’Донована, на которые он постоянно ссылается. и она не знает, стоит ей выдохнуть или, наоборот, наконец вдохнуть. (между третьей и седьмой лекцией — пустота. Мина все же идет на кухню, доставая свою помятую пачку, — шесть, — пытаясь вспомнить, где ее чертовы конспекты. пол скрипит под ее ногами).

*

в апреле дни перетекают друг в друга; недели полнятся торопливыми записями от руки, — потому что ноутбук страшно двигать с места, не то что носить с собой, — аккуратно раскрашенными с маминой помощью картами, практическими занятиями у мистера Коллинза, короткими вечерними сменами в магазине и выгулом соседских собак по выходным, от чего она не захотела отказываться. но Мина действительно выдыхает (или, наконец, вдыхает — она до сих пор не поняла). это совершенно точно среда, но числа она не помнит. это первая за долгие месяцы середина недели, когда Мина свободна почти весь день: всего два практических занятия с девяти утра (а мисс Оливарес, кутаясь в свитер, допивая очередную чашку чая и торопливо укладывая вещи в сумку, отпускает их на полчаса раньше), все возможные задания на эту неделю Мина добила за вечер воскресенья и ночь понедельника, а Алекс-из-магазина взяла ее сегодняшнюю смену, чтобы на выходных съездить к сестре в Джерси. ей придется работать вечером субботы, да, но, в конце концов, это чертов выходной посреди недели — и кто она такая, чтобы отказываться? Мина думает заглянуть в ресторанчик прямо под их квартирой: предложить маме выбрать фильм на вечер и одно из двух ее, Мины, коронных блюд (картофельной запеканки и макарон с сыром), поздороваться с миссис Ли, с Шаном, ее сыном, и с Грегором (просто Грег, Мина), передохнуть, пока ее знакомо расспрашивают об учебе и парнях. но в обед сегодня полно посетителей — Мина через дорогу смотрит, как миссис Ли раздает указания своим официантам, почти в самом деле слыша ее командный тон. она зайдет в другой раз, обязательно. Мина пишет маме, что уже освободилась, и что сегодня на ужин будет что-то кроме разогретой лазаньи, и чтобы она выбирала фильм. ответа не ждет — мамин телефон в последнее время разряжается слишком быстро, так что она достает его из рабочего шкафчика и включает только во время перерыва/перекура-с-Грегом. она уже у подъездной двери, когда начинает накрапывать дождь, а телефон в кармане куртки все же пиликает новым сообщением. читает уже на лестнице — старой, скрипящей; ну почему в этом доме все такое старое? почему в ее жизни все так скрипит? — да так и замирает с телефоном в руках, занеся ногу над последней ступенькой. Кортни не пишет «привет», — никогда, — не пишет «есть планы на вечер?», только: Кортни 01:52 pm ты дома? и следом: я приеду? Мина смотрит на экран, долго, сообщения не меняются, а вот цифры на часах — да. она пытается вспомнить, когда они виделись в последний раз: не полтора часа назад в аудитории (громкий смех, блестящие ногти, стучащие буквально по всему, напоминают Мине те видео, от которых ее передергивает, Кортни улыбается и подмигивает, когда Мина на нее оборачивается), нет, недели и недели назад на маленькой кухне (на ней растянутая футболка поверх кружевного топа, в руках — большая чашка с маминым любимым травяным чаем, Кортни точно так же подмигивает, когда Мина оборачивается к ней от открытого окна, точно так же улыбается). недели и недели; яркие фальшивые улыбки; ее волосы золотые в свете лампы из коридора. Мина пишет:

приезжай

дверь, скрипя, закрывается за Миной. она едва успевает разобрать сумку и включить музыку на ноутбуке, как в дверь звонят. она хмурится, щелкая замком — Кортни улыбается, протягивая стаканчик с кофе, второй такой же прижимает к груди. на ее распахнутом плаще высыхают мелкие капли дождя, локоны слегка растрепались. Кортни говорит: — привет. Мина берет кофе из ее прохладной руки. — заходи, — говорит, пропуская Кортни внутрь. та скидывает сумку и протягивает второй стаканчик, чтобы снять плащ, вешает его на крючок в прихожей. Мина смотрит на некрасиво высыхающие пятна на его плечах, но ничего не говорит. уходит на кухню, — бумажные стаканчики греют ладони, — когда Кортни тихо скрывается в ванной. и так же тихо возвращается, и под ее ногами пол не скрипит; Мина скорее чувствует ее присутствие, — и цветочный шлейф духов, — чем слышит. Кортни молча становится рядом, и их плечи едва соприкасаются, двинь рукой — дотронешься до чужих пальцев. она не двигает. Кортни тоже. Мина хмыкает. это, черт возьми, Кортни — в свободной белой рубашке и простых джинсах, с золотом колец на пальцах и часов на правом запястье и своим дорогущим кофе — посреди ее маленькой старой квартиры, где ремонт делали предыдущие жильцы еще до рождения Мины, где в особенно плохие дни подтекает крыша, где каждая половица отзывается на каждый их с матерью шаг. — я взяла тебе просто черный, — Кортни наконец кивает на подписанный ее, Мины, именем стаканчик, — без молока, без сливок, — она кривит накрашенные губы (Мина задерживает взгляд на розовом отпечатке помады на крышке второго стаканчика), садится на стул, что спиной к коридору, и Мине не остается ничего, кроме как сесть напротив, ближе к окну, подогнув одну ногу под себя, — не понимаю, как ты его пьешь. Мина протягивает руку к своему «черному, без молока, без сливок», додумывает: без карамельного сиропа, без привкуса хорошей жизни, вслух говорит лишь: — боюсь не запомнить название, — и делает глоток. Кортни качает головой, прячет улыбку за ободком стакана; она отводит взгляд, принимаясь стирать собственную помаду с пластика. Мина ждет, ждет и ждет, в конце концов, забирая эту чертову крышку из так и не согревшихся пальцев, откидывает ее куда-то в сторону и берет Кортни за руку. говорит: — ты быстро приехала. — я была рядом, — отвечает Кортни, все так же глядя куда угодно, но не в глаза, а ее пальцы едва заметно дрожат в руке Мины. дернув плечом, она добавляет: — обедала с отцом. (где, у миссис Ли? — хочется ей спросить, — в закусочной «у Боба» дальше по улице? в другой местной забегаловке? они с Кортни никогда не говорили о родителях, но Мина просто уверена, что ее отец не стал бы обедать в их районе, его водитель бы сюда даже не заехал, не будь это вопрос жизни и смерти — и то не факт). Мине много чего хочется спросить: зачем Кортни здесь? и зачем ей врать? и почему она наконец заговорила про отца? и еще — почему этот ее дорогой хороший кофе такой паршивый на вкус? но Кортни поднимает глаза и что-то есть в ее взгляде такое, Мина сама не разбирает, что именно, но это заставляет ее сказать совсем другое: — чем займемся? Кортни слабо улыбается, едва-едва сжимает пальцы Мины своими и долго-долго решается, прежде чем ответить: — обними меня. пожалуйста. это, черт возьми, Кортни — сияющая, ослепительная — посреди ее разбитой, старой жизни, полной подержанной техники, перешитой одежды и бесконечных счетов. и кто Мина такая, чтобы не сделать, как она просит? Мина тянет Кортни за собой. убирает волосы от ее лица, проводит ладонями по плечам, разглаживая несуществующие складки на рубашке, Кортни вздрагивает под ее касаниями; Кортни цепляется за ее свитер, обнимает крепко, сперва утыкаясь лицом в воротник. а потом вдруг поднимает голову, прислоняется своим лбом ко лбу Мины. (и Мина знает, что сейчас происходит что-то важное, что-то такое... что-то; ее половинит спокойствием и чем-то тревожно-тянущим изнутри). — что у тебя играет? — еле слышно шепчет Кортни, а Мина только сейчас понимает, что все это время ее ноутбук тихо проигрывал один из недавно составленных ею плейлистов. она не вспоминает названия. — что-то европейское? — похоже на группу, которую я обожала в шестнадцать... — не знала, что тебе такое нравится. Кортни улыбается: не привычной широкой улыбкой, которой она светит на фотографиях в сторис, нет, уголки ее губ лишь слегка приподнимаются, будто бы даже смущенно — если бы Мина не знала ее второй год, точно поверила бы, — и отчего-то так легко представить ее шестнадцатилетней, танцующей босиком в свете одной лишь лампы на прикроватном столике под песню на языке, которого она не знает. Мине вспоминается татуировка на чужих ребрах; Мине хочется ее поцеловать.