девочка-клише

Мина никогда никому не признается, но она жалеет об этой поездке с каждой лишней минутой, с каждой секундой, проведенной в очереди к проводному телефону, — черному, местами все еще блестящему, с дисковым набирателем номера, — в этом крошечном каменном здании посреди нигде, размером меньше, чем ее разваливающийся дом на окраине Нью-Йорка, которое местные почему-то зовут гостиницей — по незнанию? из гордости ли? перед ней еще трое — уже выселяющийся мужчина глубоко за пятьдесят, в изрядно поношенном сером пальто, с небольшим чемоданчиком и совершенно неразбираемым акцентом, все выглядывающий сквозь непроглядный дождь за окном, и двое местных, кажется, из тех, кого они видели у фонтана на площади; за ней в очереди еще столько же; Мина едва давит в себе раздражение. хозяйка с морщинками в уголках глаз и накинутой на плечи фланелевой рубашкой, растягивая гласные, предлагает ей кресло у окна, жесткое, с красной обивкой, просиженное еще десятилетия назад. Мина падает в него от нечего делать, расшнуровывает ботинки, краем глаза следя за телефоном, скидывает их на пол, в кресло забирается с ногами, пряча протирающиеся места на носках. натягивает рукава свитера на пальцы. за окном льет дождь; в холле собралась половина города, не иначе, — занять единственный в округе телефон, не считая когда-то ярко-желтого, сейчас выгоревшего, облупившегося таксофона на площади, да переждать непогоду; ни остальных ребят, ни мистера Коллинза не видно, но это, наверное, к лучшему. Мина все понимает, но она перелетела Атлантику и половину Европы, чтобы изучать редкие минералы, а не сидеть, поджав ноги, в старом кресле в старой гостинице крошечного городка, которого и на карты-то наносить смысла нет, без связи и без желания звонить. она выдыхает. с мамой они созвонились, как только самолет приземлился в аэропорту Граца, как только сменили машину в Птуе, как только добрались до заправки на выезде из Вара́ждина, до забегаловки в Да́руваре, как только пересекли, наконец, границу Беловакии; обсудили погоду, — беловацкое солнце обжигало высунутую из окна машины руку, над Нью-Йорком сгущались тучи, — и словенские штрукли и хорватские млинцы из придорожных кафе, и кровавый карзонитный фонтан, и дурацкие шутки Джонни, и колючий взгляд Сью, и как там дела у просто-Грега-с-работы; Мина обещала звонить почаще, мама просила хорошо отдохнуть. а сейчас телефон бесполезной игрушкой валяется в складках одеяла в одной из четырех верхних комнат, которую Мина делит со Сью; а сейчас она сама бесполезной игрушкой валяется в неудобном кресле, следя за недвигающейся очередью к телефону, и совсем не хочет звонить — потому что… что ей сказать? что дождь, говорят местные, затянется на пару дней? что их поход в горы откладывается неизвестно, на сколько, а мистер Коллинз, который по-хорошему должен за всеми приглядывать хотя бы одним глазком, вообще куда-то запропастился с самого утра? что Сью завернулась в колючий плед и отказывается выходить из комнаты? что Кортни смеется как раньше, в тишине залитой светом квартирки над маленьким китайским ресторанчиком? что Мина жалеет об этой поездке и о деньгах, на которые они с мамой могли бы жить едва ли не полгода? пальцы выстукивают что-то по подлокотнику кресла, когда Мина замечает оставленную кем-то на столике рядом книжку в светлой обложке, с потрепанными уголками и тонкими страницами, текст под пальцами бежит незнакомой (знакомой?) вязью, на картинках — старинные замки, и болотные топи, и дивные берега, и часовенки у перекрестка дорог, и женщины с когтями, с крыльями, с рыбьими хвостами, с венками и кольцами, и белыми платьями, босые, кричащие и рыдающие, и красивые до безумия — собственного или чужого? Мина рассматривает чужие буквы, чужие слова, сплетающиеся в одно, истории, перетекающие одна в другую; хозяйка тихо ставит на столик свечу в посеребренном подсвечнике — Мина видит еще парочку таких у стойки да у другого окна; на гостиницу посреди нигде опускается ночь, дождь так и не прекращает. очередь не двигается. романтика, думается Мине, черт бы ее побрал. насколько может, устраивается в кресле поудобнее — боком, так, чтобы свет и жар от свечи до нее доставали, голову на спинку откидывает; пережившая десятилетия красная обивка напоминает о бархатном диване, узорах ковров и развешанных по всему дому ловцах снов, разноцветных перьях и запахе курящихся благовоний, о почти древних книгах на чердаке, о таинственной улыбке и теплых, увешанных бесчисленными браслетами руках ее единственной бабушки, которую Мина за всю жизнь видела трижды. ее бабушка любила шелк и бархат, целовала в лоб на прощание и всегда говорила о любви и о смерти — собственной и чужой. Мина думает о комьях земли, покрывающих гроб отца; о затапливающей усталости в маминых глазах, серых, грозовых, как ее собственные; о том, как бабушка в последний раз поцеловала ее в лоб, на прощание, ее молчаливое еще встретимся, и Мина больше никогда не вернулась в тот дом; о бесконечных счетах и постоянных сменах-сменах-сменах; о золотом беловацком закате и золотых волосах, рассыпанных по обнаженным плечам. о злых глазах Сью и о плохо говорящей по-английски хозяйке, — и надо бы уже узнать ее имя, — об ужине, который она уже наверняка пропустила, о недвигающейся очереди, о невысказанных словах, об округлых буквах и еще и уже нерасказанных историях, о тонких пальцах под своими и объятиях посреди кухни. глаза закрыть Мина успевает лишь на мгновение — ее будит появившееся тепло рядом и рука в волосах; Кортни, в большом свитере и джинсах, садится на подлокотник, бедром прижимается к плечу Мины. в неровном свете свечи Мина моргает раз, другой. Кортни улыбается, снова проводя рукой по чужим волосам: — только не говори, что Сью и тебя выгнала. — Мина в ответ почти смеется. — почему, ты думаешь, я выбрала жить с Джонни? она готова была уже в Птуе выкинуть меня из машины и отправить пешком. в Птуе Мина попросила Сью заткнуться — так вежливо, как только могла, и все равно они устроили сцену; но Мина просто не могла промолчать, потому что молчали все, даже мистер Коллинз, потому что она, вся в мать, никогда не могла вовремя закрыть рот, и потому что, хоть Кортни ничего и не сказала, в глазах ее благодарности было больше, чем Мина того заслуживала; и они так и не поговорили об этом. Мина решает не ворошить это и сейчас, только в кресле разворачивается, так, чтобы быть лицом к Кортни. спрашивает: — а так ты выставишь Джонни? — если он еще раз заикнется о вампирах, займу второе кресло, — кивает Кортни на соседнее, синее, наверняка такое же жесткое, но с наброшенным на спинку пледом. — кровавого фонтана для тебя недостаточно, чтобы поверить, что мы нашли логово вампиров? Кортни фыркает: — что, здесь? в Беловакии? — балканская глушь, — Мина чуть понижает голос, — группа студентов-исследователей приезжает в горы, посреди площади из фонтана хлещет кровь, а местные ведут себя странно... пара фильмов об этом наверняка найдется, не думаешь? — думаю, спрашивать о таком надо не меня, — говорит Кортни, глазами показывая наверх, на второй этаж, — я видела, как Джонни успевал что-то скачивать в аэропорту... Мина не удерживает улыбку; Кортни наклоняется чуть ближе, ее рука опускается на спинку кресла — пальцы едва не касаются плеча Мины, так, что она замирает, — всего на секунду, другую, — думая, к чему же они сейчас пришли. Кортни продолжает, будто ничего не заметив. Говорит: — за вампирами нам не сюда, — а увидев, как Мина непонимающе хмурится, добавляет: — у беловакцев о них были странные представления. вурдалаки, стригои и Дракула даже рядом не стояли. Мина засматривается — на то, как сейчас у Кортни горят глаза, и никакое количество лайков, подписчиков и нулей на счету не сравнятся с тем, как беловакцы представляли вампиров, и это почти смешно; на то, как жаркое пламя догорающей свечи играет бликами на ее волосах; и на то, как близко чужая рука к ее собственной, и она натягивает рукава свитера посильней, цепляется за них. кончики пальцев покалывает желанием придвинуться ближе, ближе и ближе — и стереть уже это расстояние между ними. Мина засматривается — и вот отвечать уже кажется слишком поздно, и вот Кортни уже тянется к книге, так и оставшейся лежать на ее, Мины, коленях. Кортни слабо улыбается, глядя на обложку; листает страницы и глаза ее бегают по строчкам, легко и быстро, — Мина вспоминает лишь картинки и ей так много хочется спросить сейчас, здесь, в старом городишке в самом сердце Европы, когда за окнами льет дождь, а очередь к телефону становится только длиннее (и еще, возможно, где-то за углом их поджидают — ха-ха — вампиры). хочется спросить о ее детстве, и о матери, о которой Кортни никогда не упоминала, и об отце, о котором говорить не желала, и о том, как же ее занесло сюда вместе со всеми, хотя она никогда не отличалась любовью к минералам, и о том, откуда она знает так много — и так мало позволяет увидеть другим, — о маске, что она носит, не снимая, только улыбается, сладко и глупо, и не отвечает на резкие слова Сью, на ерунду, что несет иногда Джонни, и на полушутливые попытки Чеда с ней флиртовать. хочется спросить: — что пошло не так? и: — что изменилось сейчас? и: — ты точно уверена? но Мина и сама все это знает; но это не те ответы, что ей нужны; так что она лишь двигается в кресле, зная, что они поместятся и вдвоем, и говорит: — почитаешь мне? Кортни, отрываясь от книги, на мгновение приподнимает брови, но вопросов тоже не задает, и тут же соскальзывает с подлокотника прямо на продавленное сиденье, устраивается поудобнее, вытягивая ноги и прижимаясь к Мине еще сильнее. книгу перехватывает так, чтобы и Мине было видно текст — хоть для нее буквы и сливаются в одно, хоть у нее, разморенной усталостью с дороги, напрасным ожиданием и жаром свечей, и закрываются глаза, — и отвечает тихо-тихо, почти шепчет: — а про вампиров тут нет. Мина так же тихо смеется. соседнее кресло занимает мужчина — Мина следит за тем, как чемоданчик занимает место подле него, как пальто свешивается с подлокотника, как место у телефона занимает кто-то из местных; очередь наконец начинает двигаться.