Pluot Prompts

/////////////////////////////////////////////

Жанр: Триллер Напишите рассказ о морской звезде, бургер-закусочной и медсестре.

/////////////////////////////////////////////

Сплю спокойно? Вру. Усмехаюсь и иду на кухню. Служебка: за окном ни зги, сверху занимаются любовью. Краснею и сажусь за простой стол. Жёсткий стул. Аскетичность? Удобство в неискренности и ненужности — есть и квартира получше. До таких же времён. Я — Гектор Баретти. Начальник охраны Приора Инквизиции Церкви Единства. Меня наняли анонимы (подозреваю, влиятельные люди), чтобы его убить. Но...с каждым днём, неделей, месяцем и годом, а прошло уже... — Сколько? — закипающий чайник, естественно, не отвечает. Много прошло. Эрл Грей обжигает язык. Не чувствую вкуса...и годом: проникаюсь им. Месье Иво Мартеном. Язык не поворачивается назвать происходящее надо мной трахом, сексом, и тем более, проклятущая Рид, еблей. Я люблю Иво Мартена. Никогда не допустит ближе, чем... «Чем прикрывать его спину, — сердце сжалось, заказчики ждут, я вру и тяну; до двух уже дотянул, — Рид, Стоун, Марк...» Одновременно завидую. И нет. Приор не доверяет: осколки на душе скребут грудь, и противной слизью — радость, погибель. Я его погибель. Правильно делает. Жжёт веки в памяти: аккуратная рука, тонкая и бледная, рабочие пожатия, органичный искренний юмор, лёгкие улыбки. Иногда кажется — сошёл с ума, а всё лишь иллюзия. Служебка — бред. А я валяюсь с передозом где-то у друга с тусовки, и мы только припёрлись, безумно шумя и гогоча. Собственный портрет, искажаемый тройным узором стеклопакета. Сквозь него обычно пробиваются очертания соседних крыш и машин. Что сильнее: свет ли? Тьма ли? Глухая ночь даёт слабину ли?.. Молодость-клубы-романтика-секс. Татуировки случайных партнёрш и партнёров. Хриплые голоса, навсегда оставшиеся надгробиями памятников где-то за пределами города, на старом кладбище, похороненные нелегально. Деньги я заработал... Телефон. Тот самый. Застываю. Нельзя говорить своим голосом. Запрещено. Только через вокодеры, что с небольшой ложью выпросил у Даниэль. Зачем те ей? Не моё дело. — Слушаю. — Только не говори мне, что это ты! Гюлер? Требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. Замираю. Слухов про него ходит много, да и ведёт соответствующе. Мне же почему-то всегда жаль: словно не может выпутаться из роли, которую себе и создал. Ментальный брат. Пауза. — Вы ошиблись номером, месье... Смех. Кашель. Чужой! За спиной говорившего. Мне страшно. Идёт пот. — Придурок, Баретти, — шипит Гюлер, тут доходит, что без вокодера, — и так тебя слышу! Сверху нет звуков. Мир замер медленным рассветом. Кто-то перепутал номера? Отсчёт уже пошёл? «Где посмотреть таймер оставшихся минут, — пытаюсь придумать песню и сетую, что нет гитары; осталась в Центре: где-то между митенками, подаренными Стоуном, и комбиком Марка, который тот держал у меня, — Летиция не любит тяжёлую музыку...» Движение на улице. Люди собираются. Спустя время ко мне стучатся. Две пары рук. ~~~ Уэйн, что появился за Гюлером, какой-то расхристанный и шальной: чуть улыбался мне, но виделась тоска. — Нам пиздец! Всем! — Чем ты думал, могут слушать... Сказали мы одновременно. Разговор не клеился. Предложил им чаю. Сегодня Приор дал отгул. Гости прошли практически на автомате, упёршись только в стену кабинета — единственное, что позволили изменить, квартиры тут типовые: по стоякам, крылам и кластерам одинаковые. — Не могут, я отключил, — ответил Гюлер, ловко находя на полках фарфоровую посуду, которой я не пользовался: не моё, осталась от прошлых хозяев, филигранно заварил, будто магически переливая из одного резервуара в другой, и усмехнулся. Мне тяжело играть непонятно во что: — Гектор...я так устал... До меня дошло. Моментально. Ликвидатор: вряд ли бывают адекватными. Он закрыл глаза, уронил голову на руки и заплакал. Вспомнилось, что Ганса на карательных операциях видели нечасто — Марк. Марк чаще, даже не на его земле. Мартен? Кто-то иронизировал над привилегированностью. Ага. Убивать. У кого индульгенция, интересно? Приближенный вяжет узлы в открытую. Другой в закрытую, но не вяжет. Суть та же. На них периодически смотреть до трясучки противно, липко, мерзко после всего. Жалко — наваливается сравнение. Теперь к этому ряду встаёт и... Второй? Телохранитель. Бывший. «Я тоже „до“ — сотрудник Корпуса в звании Защитника веры». — Это Иво, да? — перебил мысли Гюлер, всегда почему-то ставил ударение на последнюю букву. — Как он мог?! Я помотал головой и тут же пожалел об этом. Выдал тайны? Другой гость не смотрел, безучастно раскачиваясь богомолом. Держал что-то за пазухой. Страх. — Да. Баретти, — Нарсис выпрямился, развернулся и вытащил дуло, уставившись с ухмылкой, — мне приказали убить тебя, а ему, — небрежный жест, — меня. Вряд ли Иво Мартен настолько циничный. Мой Иво. Слёзы брызнули из глаз. Сегодняшний день подоврал окончательно: не существует. Выдумка. Миф. Морок. Туман. Кажется. — Предусмотрено. Мы идиоты. Мы проиграли. ~~~ Уже несколько часов наша троица, обливаясь потом, сидела в гостиной. Нападение оказалось пьяной капелланской шутеечкой, за что без раздумий я выбил ему зуб. Ганс прижимался ко мне и рыдал навзрыд. И ему разбил лицо: выслушал исповедь. — П-пред-дус-смотрено-о-о говори-и-и-ишь? Вот же ж зараза. Вот же ж бедовый. Вот же ж сволочь — кризисы у всех случаются, а женщины тут при чём? Он отрицал и кризис. — Да, — кивнул я, побуду в роли опоры сегодня, — кто-то явно хороший стратег. Все варианты предположил. Нарсис вздыхал в полудрёме. Иногда почти вскрикивая и смотря в потолок. Будто в этих однотипных стенах, откосах и плинтусах, вышедших из моды ещё в 90-е двадцать первого, было хоть что-то. Выдал: — Тебе кого? Он так и не понял? Ну, дурак. — Приора. Я стиснул кулаки. Костяшки белели. Воздуха не хватало. Мерцали чёрные точки перед глазами. Дышать трудно. Может, он убьёт меня каким-нибудь газом? Или током? Или... — ЗАТКНИСЬ! У Гюлера началась истерика и приступ ярого бешенства, он дал мне пощёчину, потом ещё одну. Пришлось возлюбленному (ну, не могу без любви, не могу) останавливать. — Вслух сказал? Простите, — стало неловко, глянул на них и прижал к себе, обнял, потираясь отросшей щетиной о макушки каждого, — ради Единого простите! Люблю...его... Первым осмысленным взглядом на меня уставились карие, прямым и чётким. Вторым — серо-голубые, но с прищуром. — Кого?! Приора?! — Не пиздишь... Я вскинулся. Они одёрнули, возвращая в такие необходимые сейчас объятия. Теперь очередь заходиться почти кашлем от охрипшего горла наступила и у меня. — Аве Мария...сердце бросила в огонь, — пыльный хит, разрывавший залы термитных баров с четверть века назад. Комья земли, летящие под проливным дождём в ямы, стуки лопат, шум, который неслышен: глухо. Затравленность. Жгучее желание мести. И свободы, мешающееся с головной болью, похожей на эмпатию высокой ступени. Бесконечное враньё чужим родственникам — презрение, плевки, несмелость, малодушие. Я не мог повлиять на политические взгляды друзей: ужесточение законов, рейды, расстрелы, виселицы. Иногда непубличные. Во многие места с поступлением в Корпус заказан вход. Стоп. — Смело, — внезапно продолжил Ганс, подыгрывая себе пальцами по колену, — села. Она. На байк и улетела-а-а... «Да-а-а, — думаю я, уже перестав бояться колючек у одеяла, — один наш известнейший в узких кругах хит...с альбома, собравшего такую сумму, о которой певички с известностью уровня Летиции и вхожестью в определённые круги, только могут мечтать...и бесятся! Блять!». Тепло. Неожиданно. Смотрел с удивлением. Уэйн добил: — В ра-а-ай! Мне вот неизвестно — в раю ли чистая девушка, классическая исполнительница или нет? Смерть настигла её в двадцать пять. Нечто ворочается в душе, какие-то догадки, но неясно. И кто деньги дал? Думать о правде. Не хочется. ~~~ Рабочие будни начались с головной боли и распухшего лица: истерики не проходят даром. Решат, что пил? Пусть. Проспал: за окном небо светлое, птицы поют, кто-то тарабанит. — Э-э-э, — сонно бормочу, пытаясь попасть в тапочки, — кто? Недавние гости? Всё ещё страшно. Не хочу. Лучше выговор. Лучше позор и насмешки Марка, косые взгляды Даниэль, ухмылочки Стоуна (приятный парень вообще, да-а-а). Там: за дверью теперь моя погибель. Уроборос. Кажется, начинаю смеяться. Кажется, они выносят замок. — Платить коменданту сами... БАХ! Шум оглушает, заставляя не двигаться и замереть. Какой я после этого начальник, мать его так, охраны? Перепуганный насмерть мужик, стареющий на глазах, с не очень-то идеальным прошлым. Ничтожество, так и не открывшее ни чувств, ни правды, ни... — Блять! Поехали. Ганс несколько больно хватает за руку, игнорируя протесты и мою несобранность. Тащит по коридору. На выход. Машина ждёт: стёкла тонированные, внедорожник, мощный зверь. «Где только взял?! Ух ты! — во мне проснулся самый обыкновенный мальчишка. — Такие только в доштормовых фильмах и то... Вот это да!» Скорость. На ходу переодеваюсь. В простой, но явно недешёвый костюм. Надеваю туфли. — Не задавай вопросов, — Ганс посматривает в окно заднего вида, ловко лавируя по узким улочкам, — не паникуй. Я понял, что мы едем в Инквизицию. Другим путём. — Э-э-э, Баретти...тьфу, Гектор! На Гюлера смотреть страшно и интересно: собран. Предельно. Строг. Будто бы не он вовсе. Не образ, что представлял тот собой последние годы. В молодости видел. Не юность, не зелёнь, но... «Был ликвидатор?» —...ты меня слышишь вообще?! — железный взгляд. — Не знаю, вычислили ли нас, Нарсису не по себе. Боится... Вкратце пересказал мне всё, что случилось за время, пока я предавался эмоциям, гложившими суть, и мозг, и совесть, и сердце с камнем в его центре. Пейзаж мелькал и засвечивался. Салютуя бликами луж. Неужели был дождь? — Ливень. — А? — Чем занимался? Приехали. Я кивнул, что ничем. Мне не поверили. Подошёл Уэйн: даже отсюда заметно, как мелькнула какая-то тень. Куда-то. — Пошли. ~~~ Приёмная встретила обычно. Многие на своих рабочих местах. Машина — личный трофей Фарука, конфискат, который они с Марком отбили в одной операции. Сдаётся мне, Приор позволил это не просто так. Стратег. Сглатываю лишь Мартен выходит, удивлённо поднимая брови. В кабинете Марк, Рид и Стоун. Даниэль работает у себя. — Доброе утро, месье, — он медленно обводит меня взглядом, по телу ток, и лава, и будто бетон кинули на макушку, и он застывает во времени, и вода, и газ-плазма. Тру глаза: — Надеюсь, Гектор, объяснения опозданию будут? Я застыл. Он редко делает замечания при других. Практически никогда. Непосвящённых. Эмпатик рядом. Два эмпатика. — Извините. Приор... Мои глаза сейчас, наверное, опустятся ниже Кольской сверхглубокой, читал о ней в далёком детстве. — Извинения приняты, — внимание на спутников: — Полагаю, выключить видеонаблюдение? Концентрация — сто. Наём. Никто и ничто. Приказы. Деньги. Связь. Представление о том, как надо убивать. Привязанность. Любовь, мелкими ростками кровоточащая душу: очень завидовал простым подчинённым, влюбляющимся в своих начальников — оставалось открыться. Я не простой подчинённый, а Иво Мартен не обычный начальник: мёд по цвету кабинета и любимой музыки виолончели, ярость приказов, юмор (приходилось сознательно прикидываться дураком), лёд игнора, какой-то панк молодости и гитарные риффы любви с толикой власти. Я прогорел, воображая коктейль, словно примеривая сотканный из всего ксотюм. Не свой. Да, ксотюмами — в неформальной среде называли костюмы, надеваемые слегка наискосок, по-модному, по-подиумному и с выпендрёжем. Он обязательно должен быть либо полностью серым, либо иметь серебристо-серые элементы (обычно танцующиеся). И у меня где-то такой валяется — пылится. Моя любовь похожа: такая же выпендрёжная, отрицающая смерть (запланированную, точную, с обманом), кривая, ханжеская. Стыдно. Противно: образы в голове заставляют поморщиться от тошноты. Все звуки уходят на второй план: власть паники. Вопросы? Чьи-то? Невнятные кивки. Секунда. Нам заламывают руки, ловко прижимая к столу Главы Инквизиции. — Месье Мартрен! Ганс тяжело дышит, усмехаясь оговорке. Я спотыкаюсь, стекая на пол. — Встать! — обожаю Стоуна, сам учил. — Не двигаться... ~~~ Никого, кроме нас с Мартеном: сидит за столом, перекладывая бумажки. Тянет руки к лицу. Тишина давит. Муторно. — Месье Мартен, я... Поднял глаза. — Баретти, — едва уловимое раздражение, вздох, — Гектор... Жест, приглашающий садиться, кофе, кола (рецепт которой недавно подняли из шахт и вернули туда и листья коки, и алкоголь в некоторые варианты), энергетик. Мы молчим. Я не знаю, куда деть руки. — Кажется, — продолжает он, — я вам действительно задолжал...кое-что. Я впервые смотрю на Приора под таким углом, на руки, накрывающие и сжимающие мои. Близко. — Но? Кивок. «Но» есть, если меня не повесят или расстреляют, то...отворачиваюсь. Не хочется демонстрировать. Пусть. — Да, Гектор, «но», — Приор словно сдувается в моих глазах, слетая со своего извечного пьедестала, становясь при этом ближе, откровеннее, — Стоун просветил. Наша пауза превращается в поцелуй: допуск. Укусы до шеи. Немыслимо закинутые ноги на столешницу. Пьём коньяк на брудершафт. — Сара, — сказал я, — девушка, с которой всё началось? Не зря его называют одним из лучших дознавателей — прищурился, не выпуская, однако, ворот моей рубашки, и спросил: — Музыка, смерть или наркотики? — Сам не знаю. Отчего-то не хотелось в этом копаться: далёкие годы, мусор душ и малословия с малодушием, внезапное враньё, разрушение идеалов. «Кто же ты, Сара?» ~~~ Кто такая точно Сара: я так и не узнал. Скорее всего, она уже по-настоящему умерла. Убита. Молодая чистая рок-певица в вечно кожаном костюме, подведённых глазах и лёгкой походкой. Нравится образ. Иво попросил подписать какие-то документы о якобы хищениях и мне назначили небольшое наказание. Не больше, чем виселица или тюрьма. С ним мы встречаемся: сегодня последний день наказания. С наёмщиками не общался. Сидели в бургер-закусочной в форме морской звезды и с красноречивым (лично для меня) именем «Сара» и медсестрой в блоке напротив.

Чем-то на неё похожей...

~~~