У Гена чёрный мерседес, пять тузов в рукаве и наглая улыбочка засранца...

      Ген обижен. Он сидит в купальне, в горячей ароматной воде, откидывает голову, сладко вдыхает пар и гедонистично продолжает обижаться. Вокруг возятся несколько человекоподобных прислуг, то ли роботов, то ли големов, Гену насрать на механизм их работы, главное, что ему принесли фруктов и итальянского вина.       На развалившегося с другой стороны купальни Ишигами он не смотрит. Не заслужил.        — Ну как, нравится?       — Я с тобой не разговариваю.       Купальня наполняется мягким смехом, Ген тоже улыбается. Чёрт побери, как же ему хорошо. Носиться по пыльным катакомбам утомительно, но чувство спокойствия и парения в водной невесомости компенсирует прошлые страдания. Голову кружит от вина, сладкий запах трав разливается по телу тягучей слабостью. Как накурился.       Ох.        Как.       Возможно, «как» здесь вполне буквально.        — На празднике Мина наверняка использовали не только алкоголь?       — Ты же со мной не разговариваешь.       — Размышляю вслух.       — О, ну тогда твои «размышления вслух» подсказывают, что ты прав.       Прелестно. Его действительно накурили.       Смешно. Только вчера Ген, несмотря на запрет, от безысходности пришёл к Цукасе драться, лишь бы хоть что-то почувствовать в опостылевшей без работы жизни, а сейчас Касеки, наверно, волосы на себе рвёт, поняв, что его любимый агент опять пропал с радаров. В отдел слежения не ходи — настолько Ген уверен, что ни одна камера, ни одна система распознания чудесным образом не сработали, когда Гена натуральнейшим и наглейшим образом украли средь бела дня из самого центра Лондона. Хотя, может, это и к лучшему. У Касеки старое сердце, ему не надо знать, с кем и как проводит отпуск его лучший агент.       И нет, Гену не стыдно. Он родился не для того, чтобы оправдывать чьи-то ожидания.       Так на чём он там остановился? А, да. На размышлениях вслух.       — Мои размышления вслух на этом заканчиваются?       — А что ещё ты хочешь услышать?       Ген делает медленый пряный вдох. Да ничего он не хочет услышать. Он просто хочет слушать. Голос Ишигами ему нравится несвойственной юношам низостью интонаций. Такой голос рождается не в горле, а растёт из груди, из самого центра тела, резонирует с каждым органом. Он ближе к душе, чем к мозгу.       Хотя Ген готов поклясться, что души, в отличие от мозгов, у Ишигами нет.       — Предположим, хочу узнать, что ещё происходило на празднике Мина.       — Самое главное тебе рассказали, нужны грязные подробности?       — Давай.       — Тогда проще показать…       Сидящий с другой стороны купальни Ишигами погружается в воду сильнее, и Ген тут же чувствует лёгкое касание к бедру под водой. Он рефлекторно вздрагивает, довольно жмурится, но помогать не собирается. Да-да, Ген всё ещё обижен. Он не забыл.        Пока не забыл.       — После официальной части фараон любил уединиться со своими фаворитами. Они начинали с купаний, очищали тело и разум…       Опьянённый травами и тихим голосом Ген прикрывает глаза, на секунду забывая о бдительности. Этой секунды хватает, чтобы не уследить за Ишигами и внезапно ощутить его вес на себе. Теперь Ген боится открыть глаза, лишь бы не встретиться с наглой ухмылкой в опасной близости от… От…       Ген не хочет думать от чего.       Он чувствует прохладное, контрастирующее с разгорячённой кожей дыхание, мягкий язык, длинно слизывающий капли с шеи — от ключицы до скулы, сильные руки на груди, слышит тихий приказ…       — Посмотри на меня.       — Ни. За. Что.       Ген точно не откроет глаза. Не в этой жизни.       — А если я скажу, что ты можешь не только посмотреть, но и коснуться меня?       В ладонях поселяется зуд. Ген ещё ни разу не касался Ишигами сам. Всё это время ему не позволяли, ограничивали, учили терпению и смирению. А теперь, с чего вдруг такая вольность?       Ген сжимает кулаки до впившихся в ладонь ногтей и перечисляет годы правления английских королей. Сознание плывёт, но ему надо держаться.       — Если ты сейчас же не коснёшься меня, — продолжает шептать Ишигами на ухо, так сладко и томно, что Гену хочется заскулить, – то окажешься с голой задницей посреди пустыни.       — Знаешь, угрозы и шантаж не очень хорошая тактика для прелюдии.       — Последнее китайское, дорогой.       От внезапной смены тона бросает в дрожь. Горячая вода не помогает. Это адреналин, а не холод.        Ген боится.        Ему не стыдно — бояться нормально, бесстрашные идиоты на его работе просто не выживают, но признание реальности не меняет ситуации. Вокруг море неопределённости — кишащий акулами океан, сука, непредсказуемости. Единственное, что Ген знает точно: как только он исполнит требование, перестанет соображать трезво.       А похмелье будет страшным.       — Ну же, отпусти себя.       Ишигами почти под кожей. Нежно обводит шею, плечи, руки, запястья… Тело ноет. Слишком близко. Слишком медленно. Слишком желанно. Каждое ощущение выкручено на максимум. Гену плохо и как-же-блядь-хорошо одновременно.        А потом Ишигами соединяет их ладони, переплетая пальцы.       Теперь это одно действие на двоих.       Теперь Ген тоже касается Ишигами сам.       — Возьми меня.       Дерьмо. Гену сносит крышу.       Он открывает глаза и рывком впивается в губы Ишигами с позорным стоном. Осознание катастрофы разбивается об волны рвущей пульс эйфории. На мгновение Гену кажется, что он умер, что ему прострелили сердце, что всё это — одна большая, до мелочей продуманная уловка. Соблазнённый агент-номер-один поддаётся страсти и погибает в руках хитроумного доктора-Зло — так работает мир. Так должен работать мир. Финита. Занавес. История закончена, мораль усвоена.       Но всё гораздо хуже.       Ишигами стонет в ответ, и Ген разбивается во второй раз.       Ишигами стонет, и строптивое сердце Гена совершает новый удар.       Ишигами стонет, как будто бы тоже ждал этого.        Как будто бы это его здесь соблазнили.        — Что же ты делаешь? – лихорадочно хрипит Ген в чужие губы, когда они оба на мгновение останавливаются, задохнувшись без воздуха.       Ишигами тихо смеётся и навязывает новый поцелуй. Невыносимый, тягуче медленный, обманчиво доступный. Ген всё ещё на поводке, его держат, дрессируют, Ишигами не даёт себя распробовать, но Ген чувствует брешь в его самоконтроле.       Он услышал её в том несдержанном стоне.       Он осязает её под пальцами.        Гена мучает паранойя, ему кажется, что каждое движение несёт в себе потенциальную ошибку. Он на минном поле из ядерных боезарядов. Чёрт побери, он буквально держит в руках погибель всего человечества и не может остановиться! Сегодня Ген эгоист. Ишигами в ответ выгибается, притирается ближе и всем видом показывает, как ему нравится происходящее. Ген чувствует его возбуждение, оно течёт по венам, копится в мышцах, просачивается через рваные вздохи…       Ген заворожён.       Он отстраняется, аккуратно проводит по щеке Сенку, наслаждаясь красотой румянца под тонкой кожей, пушистыми трепещущими ресницами, влажными мягкими губами, пьяным, подёрнутым дымкой взглядом...       Ген почти влюблён.       Очень плохая мысль.       — Демонстрация окончена.        Слова отрезвляют хлёсткой пощёчиной.       Ген застывает, не успев ничего предпринять, как Ишигами разрывает контакт и тут же вылезает из купальни. На его лице ни капли прошлого возбуждения — стёрли, поменяли маску. Будничное выражение думающего о своих делах человека.       — Приходи, когда наплаваешься.       Ген молчит, дожидается, пока мокрые босые шлепки утихнут за спиной и только тогда с рычащим выдохом роняет лицо в ладони.       Блядь.       Блядь-блядь-блядь!       Он облажался.