У Гена чёрный мерседес, пять тузов в рукаве и наглая улыбочка засранца...

      Искать кота бесполезно. Он сам придёт. Но это не значит, что когда он соизволит явиться, его не схватят за шкирку и не заставят объяснять, кто расцарапал диван, сожрал собачью еду и уронил цветочные горшки.       Или, кто пропал на тридцать лет, а потом вернулся, как ни в чём не бывало не постарев ни на год.       Хуяк.       Гену прилетает прямо в солнышко.       Когда он там вдохнул? Пару секунд назад? Молодец. В следующий раз вдохнёт минут через пять. Ну, если ещё будет чем.       Кулак у Цукасы потяжелел. Прибавил солидности. Может, это вечная судьба Гена: быть избиваемым начальниками бюро? Что Касеки, земля ему биоразлагаемым субстратом, что Цукаса — оба скупы на слова и щедры на активные действия.       Хуяк-хуяк.       Теперь в челюсть и по почкам. Причём от Кохаку.        Гена швыряют об стену.       Кранты.        Сенку был прав, надо было ещё лет тридцать подождать.       — Ублюдок ёбаный, говно собачье, пидор сраный! – Цукаса прижимает коленом к земле, Кохаку продолжает методично ломать Гену рёбра. – Где ты, блядь, проебался, мудак конченный? Где. Ты. Мать. Твою. Был.       На каждое слово по удару. На каждую жалкую попытку отбиться, колено Цукасы вдавливается сильнее. Ген уже говорил, что ему кранты?       — Тридцать лет. Тридцать, сука, лет! Явился! Пидрила!       — Повторяешься.       — Уебу.       Уебёт. Не шутит.       Ген сносит избиение стоически. Как говорится, какие испытания господь послал, так и ты господа своего пошли. Единственная причина, почему Ген всё это терпит — любовь к ближним и собственная глупость, которая сказала ему, что ничего страшного же не случится. Они ж обрадуются. Обнимут, поцелуют, чай нальют…       Ген прикидывает, сколько часов теперь ему отходить в регенераторе. Очевидно: много. Кто ж знал, что армейские сапоги со стальными вставками так успешно отшибают лёгкие. Кто бы мог подумать.       Кто бы тут вообще мозги включал хоть иногда.       Точно не Ген.       Единственное радует: однажды они всё-таки выдохнутся.       Чай Гену так и не предлагают. Ему выдают отвратительную кофеобразную бурду три-в-одном из пакетика, разведённую холодной водой. Классика. Хороший кофе в бюро никогда не появлялся. Ген пробует и демонстративно морщится. На вкус бурда точно три-в-одном: отец, сын и святой дух лично приходят после первого глотка, чтобы торжественно заявить, что испробовавший сиё творение Сатаны в рай не допускается.        Ой, ну и пожалуйста. Ну и больно-то надо. Рай какой-то. Элизиум этот ваш. Ген теперь тоже своего рода бог. У него, вы не поверите, свой Эдем с Блек Джеком и шлюхами, завидуйте молча, смертные.       Приход у Гена, конечно, жалкий, но он как раз сошёл с небес, чтобы исправить недоразумение.       А в данный момент «его божественность» еле сидит на стуле в пустом офисе бюро, одной рукой держится за бок, второй заливает боль дерьмом с запахом скисшего кофе и не чувствует ничего, кроме вкуса крови и ностальгии. Ах, избиения Цукасы и насмешки Кохаку. Как в старые добрые.       — Ты не выйдешь отсюда, пока не дашь поминутные объяснения, чем занимался всё это время и что, чёрт побери, тогда случилось, – Цукаса хрустит кулаками. Он явно выбрал роль плохого полицейского.       — И если твой рассказ нас не удовлетворит, обещаю, ты сегодня же присоединишься к Касеки. – Жопа, Кохаку не читала сценарий, кажется хорошего полицейского не завезли.       — Да-да, мужики, я тоже рад вас видеть, хорошо сохранились, кстати.       Кохаку замахивается, но Цукаса ловит её руку в сантиметре от и без того сломанного носа Гена. Ну блин. Может, вправила бы.       — Угомонись. Он нам всё расскажет, иначе бы не приходил.       — Отпусти, – Кохаку вырывается. – Заебал. Я убью его.       — Я тоже, но сначала допрос.       — Обещай, что потом поможешь закатать его в бетон.       — Предлагаю посадить на бамбук.       — Хорошая идея.       — Я вообще-то всё ещё тут.       — Заткнись, – шикают они в унисон, а Ген строит лицо обиженного праведника и, снова морщась, отпивает из стаканчика.       — Так мне заткнуться или да? Не, я могу, но тогда же вы ничего узнаете!       Кохаку в который раз дёргается втащить Гену, однако Цукаса опять её удерживает, пытаясь единолично внести конструктив.       — Сейчас будет блиц-опрос, потому что я знаю, что болтать ты горазд, а говорить по существу нет, – и, не дав Гену сострить, приступил к делу. – Где ты был?       — Ну… Это сложный вопрос… Много где…       — Перечисляй.       — На корабле межгалактического альянса, на Марсе, на Андромеде, в заднице Ишигами, у чёрной дыры, ещё формально был в точке начала Вселенной, но это такой, спорный момент, вообще у меня список из сотни посещённых мест, вам всё надо или на этом остановимся?       Спустя минуту напряжённого молчания Кохаку прокашлялясь и всё-таки выдала:       — Повтори.       — Что именно?        — Места, которые ты называл.       — Ох, Кохаку-чан, я надеялся старость не заберёт твой слух.       На этот раз Цукаса не останавливает прилетевший в Гена пинок. Стул в одну сторону — Ген в другую. Аккурат затылком об пол. Кофе заливает и без того заляпанную кровью рубашку. Нет, правда, надо было ещё тридцать лет выждать.       Кохаку же с грацией истинной львицы берёт новый стул, ставит его перед Геном, садится, закинув ногу на ногу, и достаёт сигарету. Цукаса моментально даёт ей прикурить из личной зажигалки.       — Благодарю, генерал.       — Всегда к вашим услугам.       — А вы, я смотрю, всё ещё тра…       Гена затыкает запихнутый в рот ствол пистолета. Цукаса садится на корточки с видом заправского босса мафии.       — Продолжаем блиц-опрос. Что произошло в тот день?       Ген всеми доступными ему способами пытается намекнуть, что с пистолетом меж зубов разговаривать не очень удобно.       Цукаса, так уж и быть, даёт ему возможность высказаться.       — В какой день? У меня было много интересных дней, давай конкретнее, Шишио.       Ствол возвращается в рот.       — Ещё одна тупая шутка и я тебя пристрелю. Не хочешь говорить — так я сам закончу беседу.       Ген обиженно мычит. Цукаса взводит курок.       — Значит так, последнее китайское. Я понял, что ты не мог явиться, кроме как в самый драматичный момент, потому что ты актёр сраный и тебе без драмы, как без смазки, но мне тут твои выступления не нужны. Я хочу информации здесь и сейчас. Мы с Кохаку искали ответы половину жизни, да что там «мы» — Касеки из-за тебя, может, на пятьдесят лет меньше пожил, а ты и то не соизволил явиться к нему до смерти. Ты в курсе, что он собирался отдать бюро тебе? Тебе, а не мне!       Ген в курсе. В этом и проблема.       Во взгляде Гена что-то меняется. Что-то, что заставляет Цукасу всё-таки убрать пистолет и дать Гену немного времени привести себя в порядок. Ну, насколько это возможно.        Ген медленно, с болезненными охами встаёт, поправляет испачканную в крови и кофейной бурде одежду, поднимает упавший стул и плюхается на него напротив Кохаку. Цукаса встаёт рядом монументальной скалой, готовый в любой момент разродиться убийственным камнепадом.        Ген облокачивается на колени, уставившись в пол. Цукаса прав. Ген без представления не может. Ему нужен цирк, фарс и комичная сцена с избиением в качестве прелюдии. Просто шанс, что ему поверят и всё-таки не пристрелят не слишком-то отличается от шанса встретить динозавра, отправившись на пикник.        Вот Ген встречал.       — Я приходил к Касеки до его смерти. Он всё знал.       Цукаса кивает. Его плечи заметно расслабляются.       — Я рад.       — И я знал, что он хочет оставить бюро на меня, но мне пришлось отказаться.       — Почему?       — Ну… – Ген тихо усмехается. – Заваривайте свою дрянь по новой, мужики. Это будет долгая история.