Драко Малфой и Зеркало Икидирвэ

Поначалу казалось, что отец совершенно не разбирается в наказаниях. Домашний арест, запрет на квиддич или встречи с чистокровными друзьями — все это были просто отговорки. Драко и так не планировал выходить из дома или с кем-то встречаться из-за страха испортить прошлое вкупе с явной нехваткой энергии. Но когда отец все же исправился… результат был впечатляющим. Драко опаздывал на Хогвартс-экспресс. Он прибыл на платформу 9 и ¾ без сопровождения, хотя мать и осмелилась ослушаться отца настолько, что тайком сунула ему в карман два пузырька с обезболивающим зельем, прежде чем отпустила его. Он выпил одно, бесцеремонно осушив маленький серебристый фиал в ту же секунду, как прошел через барьер, и, когда боль стала затихать, осознал, что, если бы он действительно был первокурсником во всем этом магловском хаосе, никогда в жизни не успел бы вовремя. Но он сделал это, и никто вокруг не видел, как он выбросил пузырек и бросился к поезду. Тяжелые сундуки волочились за ним. В прошлый раз их несли Винс и Грег. Он дважды на чистом инстинкте произнес заклинание легкости и в последний момент запрыгнул в поезд. Раньше его вещи всегда перемещали волшебным образом, но это ничего. Разок и он может нести багаж, как домовой эльф. Если свободолюбивый Добби мог годами выполнять такую работу, не возмущаясь, то и он сможет. Он стоял в коридоре, слушал звуки гудка, парового двигателя, крики сов и детей и такого радостного возбужденного ожидания, что думал, его может стошнить, даже несмотря на мамино зелье. Затем он потащился вперед, надеясь на чудо явления единорога — на пустое купе. Мучительный путь, не вызывавший ни капли ностальгии, прервался, когда он заглянул в окно одного купе и увидел Винса и Грега с огромной кучей шоколадных лягушек. Драко упал. Он успел откинуться назад, прежде чем колени окончательно подогнулись, бок неприятно ударился об один из чемоданов, но он все-таки упал. Он мог бы солгать себе, что это из-за движения поезда, но знал, что настоящая причина — Винс: круглолицый, перемазанный шоколадом, одиннадцатилетний и живой. Паника окатила его так же, как когда Олливандер назвал имя Беллатрисы Лестрейндж, прошила сильнее, чем боль в спине, в каждом горящем от ударов трости участке кожи, когда он приложился к стене… Но это было ничто по сравнению с пожаром в его голове, где он задыхался от дыма. Когда он смотрел через стекло на этого ничего не подозревающего одиннадцатилетнего Винса, он видел Адское пламя. Он снова должен будет бросить его там, если планирует следовать своим «благородным намерениям» вернуться к настоящему и сохранить все прежним. Адское пламя преследовало его сейчас по коридору, когда он сбежал от вида мальчика, поедающего шоколадных лягушек, которого он использовал когда-то в качестве неоплачиваемого лакея. Он обнаружил, что бросил багаж, и ему было почти все равно, когда он дважды прорычал «Акцио чемоданы» и почувствовал, как наполовину неконтролируемая палочка швырнула их в него, больно ударив по голеням. Но и это ничего не значило по сравнению с Адским пламенем. Это было даже хорошо, ведь ноги болели, а не горели. Они заболели еще сильнее, после того, как он добежал до конца поезда, непривычный к таким нагрузкам после месяца, проведенного взаперти. Он летал на метле или вообще хоть немного передвигался, только когда мать тайком выпускала его ночью, чтобы проветриться на приятном ночном воздухе. Она не извинилась за то, что позволила отцу избить его. Она никогда не извинялась, и тем более в тот раз, когда Драко недвусмысленно дал понять, что винит ее за бездействие не меньше, чем отца. Это был наполовину предлог, чтобы держаться на расстоянии от человека, который мог понять, кем он был на самом деле, и наполовину то, что он действительно чувствовал. Но по-своему она сделала все, что могла, чтобы облегчить его наказание, и все шло неплохо до встречи со змеей в саду. Даже змее, истекающей кровью и разорванной на куски, повезло больше, чем Драко, потому что Сектумсемпра — не Адское пламя. Он затащил чемоданы в последнее купе и захлопнул дверь — с первого раза не вышло, и пришлось взмахнуть волшебной палочкой, чтобы удержать её закрытой. Опустился на одно из сидений, пытаясь отдышаться, словно только что боролся за свою жизнь. Ему казалось, что так оно и было, как будто захлопнуть дверь означало уберечь себя от языков Адского пламени в миллиметрах от него, готовых поймать и поглотить. Затем он дико огляделся, потому что увидеть сейчас другого человека рядом казалось почти так же опасно, как и попасть под проклятие, но он был один. Потом он отдышался и понял всю свою глупость — ну какое Адское пламя в коридоре Хогвартс-экспресса? Решил достать одну из своих пухлых тетрадей из чемодана и пролистал до того места, где писал о случае в Выручай-комнате и о том, как Поттер и его друзья спасли их, если не весь Хогвартс. Перечитывать было легче, потому что он изложил это менее подробно, чем большинство воспоминаний. По тетради за каждый год уже почти заполнено — надо же было месяц чем-то заниматься, ведь отец заставил его только заучивать заклинания, которые он и так уже по большей части знал. Эти тетради были единственным стоящим делом за месяц, наряду с зельем, которое он приготовил для чернил, невидимых без сложной вязи заклинаний для всех, кроме автора, и еще одним зельем из редких ингредиентов, проявляющим эти чернила, а также мощным заклинанием легкости, чтобы всю эту тяжесть можно было таскать с собой. Не ахти какое достижение, хотя тайком раздобыть ингредиенты для на удивление темного зелья из разных хранилищ Мэнора и не быть пойманным снова оказалось задачей не из простых. О, и он также выяснил, что доля книг в библиотеке Мэнора, содержащих что-либо полезное о путешествиях во времени или зеркалах, вызывающих галлюцинации, была равна нулю. Может быть, было бы больше толку, если бы он варил какие-нибудь успокаивающие зелья. Встреча с Северусом была не за горами. Драко твердо намеревался вернуться в свое время и безоговорочно верил в способность Северуса помочь ему. Но если каким-то образом он окажется запертым здесь на долгое время, его воспоминания сотрутся естественным образом, без применения каких-либо чар. Было благоразумно составить точный отчет о будущем, когда он еще мог это сделать, по свежим следам — не как средство что-либо изменить, а как фиксация того, что должно было произойти, чтобы избежать расхождений. Однако запись о смерти Винса, не занявшая и страницы, никаких особых озарений не принесла. Он все смотрел на напоминание о том, чему должен был позволить случиться снова — или пережить заново как невольный актер, если не сможет вернуться, смотрел в одиночестве на пустую для любого случайного прохожего страницу, а минуты шли. В эти минуты одиннадцатилетний Драко в прошлом с весельем заставлял Винса выбирать для него клубничные конфеты Берти Боттс и потчевал друзей рассказами о том, как он обязательно прославится Слизеринским ловцом на втором курсе, а позже Блейз прошел мимо со слухом, что да, где-то в этом поезде едет Гарри Поттер, их новый однокурсник. Сам того не желая, Драко погрузился в беспокойный сон с обрывочными сновидениями, осознавая, что они нереальны, но сил проснуться и прогнать их у него не было. Он видел Поттера, стоящего над ним с волшебной палочкой в туалете Миртл, когда он истекал кровью, а затем самого себя, произносящего то же заклинание, — паника заставила его, не задумываясь, произнести единственное известное проклятие, кроме смертельного, которое наверняка и мгновенно спасло бы мать от укуса змеи. Садовые змеи в Мэноре не были редкостью, на них часто охотились павлины-альбиносы, но эта была необычно крупной, с нетипичной зелено-коричневой окраской. Он без раздумий принял её за ядовитую, хотя ничего толком не знал о змеях, а после его мать сказала, что знает этот вид, и она не была ни ядовитой, ни магической. Он думал, что она ядовитая, потому что отметины на коже напомнили ему о Нагайне, поглотившей слишком много тел на его глазах, и мысль, что эта змея проглотит его мать, если у нее будет хоть малейший шанс, естественным образом пришла ему в голову. Сон снова поменялся, и вот уже Поттер паникует над истекающим кровью на мокром полу телом Драко, а вот это уже отец склоняется над его мертвым телом, из которого сочится темная кровь на их клумбы, — мертвым уже через несколько мгновений после начала кровотечения, и не было никаких песнопений, чтобы спасти его, но все было в порядке, ведь его мать была в безопасности… Толчок приближающегося к остановке поезда предупредил о том, что пора выдвигаться. Как бы сильно часть его ни хотела остаться, и будь что будет — из собственного печального опыта он уже знал, что студенты, оставшиеся в Хогвартс-экспрессе, не задерживались там надолго. А может, и задерживались, если не были Гарри Поттером. Но он должен был найти Северуса, несмотря ни на что. Даже если это означало снова увидеть Винса на пристани, пока он сдавал свои чемоданы и догонял других первокурсников, следуя по знакомой тропинке за окриком Хагрида. Он завернул за угол, и вдалеке показался огромный силуэт башен Хогвартса, возвышающихся над ними, отражающихся в зеркальной поверхности воды, нетронутой и чистой. Прошлое было лучше. Намного лучше, если не считать боли в теле и всех тех ужасных вещей, которые снова должны будут произойти. Хогвартс падет. Единственный вопрос заключался в том, приложит ли он к этому руку. Он уставился на свои округлые детские кулачки и молча ждал, словно не видел никого вокруг, пока Хагрид не начал загонять их в лодки. Он совершил ошибку, остановившись и посмотрев вверх, и на этот раз они были там — огромные темные крылья фестралов, тянущие экипажи над ними, такие же видимые, как темные потоки дождя, проливающегося с неба. — Драко! — позвал кто-то. Драко так оцепенел, увидев Гарри Поттера, что не сделал ничего, чтобы помешать ему затащить себя в отчаливающую лодку. — Привет, Драко. Я не думал, что ты знаешь, кто я такой, когда мы виделись в последний раз, прости… — Максимум четверо на лодку, — запротестовал другой до боли знакомый голос, более высокий, но не менее раздражающий. Но было поздно, они заскользили по гладкой поверхности прежде, чем грязнокровка смогла изложить свою точку зрения любому, кто стал бы слушать. — Драко остался бы там, — искренне сказал Поттер, как в какой-то грандиозной пародии, будто объективно это не было бы лучше для всех. Рыжеволосый член их команды подался вперед, услышав имя, в то время как тихий круглолицый мальчик лишь крепче прижал к груди уродливую жабу. Уизли отреагировал на имя, но даже без него яркая белизна волос Драко сказала бы все о его родословной, точно так же, как говорили огненно-рыжие волосы Хорька при их первом знакомстве. Он избежал встречи с Поттером в поезде. Но совместное путешествие на лодке было гораздо хуже, чем короткий разговор. Казалось, все, что он делал в прошлом, только ухудшало ситуацию. — Ну, если мы все утонем, то понятно, почему, — чопорно сказала Грейнджер и с сомнением посмотрела на Драко. — Вы уже знаете друг друга? — спросил Уизли Поттера с ноткой ревности. О, похоже, ему это не понравилось. Кто-то другой, должно быть, думал он, проскользнул хитрым зверем вперед него, бесстыдно втираясь в доверие к Избранному. К счастью для него, Драко не собирался предпринимать никаких попыток завязать дружбу с Поттером. Не то чтобы на этот раз у него было больше шансов. — Да, мы вместе получали волшебные палочки, — сказал Поттер, поразительно милосердно сгладив события. — Это Драко… — он запнулся, потому что не знал фамилии, ведь тот так и не сказал ему. А стоило, хотя бы чтобы избежать мучительной неловкости Поттера до того, как ему пришлось закончить за него. — Малфой. И Уизли, и другой мальчик в лодке повернули головы. — Малфой? — эхом отозвался Уизли, и, как и в прошлый раз, из его горла вырвался тихий смешок. Драко помнил, как Хорек смеялся в прошлый раз, но не мог вспомнить, как сам отреагировал на такое неуважение. Все, о чем он мог думать, было: «Я отравил и чуть не убил тебя». Его краткий кивок побудил грязнокровку вмешаться. — Я Гермиона Грейнджер, — сказала она, настойчиво протягивая руку, не обращая внимания на то, что мгновение назад была готова столкнуть его с лодки, чтобы не нарушать правила. — Я из немагической семьи, — и это явно было не то, чем следовало так охотно делиться. — Но я прочитала все о Черном озере в «Истории Хогвартса». — Драко Малфой, — еле слышно произнес он, вспомнив, как на третьем курсе она ударила его кулаком в нос. Он повернулся к четвертому пассажиру, с которым мог поговорить и избежать поттеровскую троицу. Он наверняка узнал бы кого-нибудь важного. — А ты?.. — Я Невилл Лонгботтом? — неуверенно произнес мальчик, и Драко потребовалось больше времени, чтобы пожать ему руку, чем руку Грейнджер. Это, должно быть, какая-то шутка. Этот застенчивый пухляк, прижимающийся к еще более пухлой жабе, никак не мог быть Лонгботтомом. Даже тогда, хотя Драко помнил, что раньше он был жалким мальчиком для битья у Северуса. И Лонгботтом не всегда был в такой хорошей форме, как когда вырос. Но это не мог быть Невилл Лонгботтом из Армии Дамблдора, обладатель Меча Гриффиндора, убийца Нагайны… Сын Фрэнка и Алисы Лонгботтом, доведенных до безумия Беллатрисой Лестрейндж той самой палочкой, которая сейчас прожигала дыру в кармане Драко. Ужас от этой жестокой, но все же иронии мог парализовать его еще на некоторое время, если бы он не услышал, как Уизли сказал Поттеру, когда лодка проплывала под утесом: — Я слышал о его семье. Они были одними из первых, кто вернулся на нашу сторону после исчезновения Сами-знаете-Кого. Сказали, что были под Империусом. Мой папа в это не верит. Он говорит, что отцу Малфоя не нужен был предлог, чтобы перейти на темную сторону… что? Эй! Грейнджер ткнула его локтем прямо в ребра, видя, что Драко прекрасно может их слышать. Вырисовывавшиеся в темноте башни Хогвартса становились все ближе. Уизли яростно обернулся, но лишь столкнулся с ответным взглядом Драко и тут же растерял весь свой румянец. — Он услышал тебя, — прошипела Грейнджер театральным шепотом, как будто кто-то в их переполненной лодке мог не услышать, и лицо Поттера с его огромными зелеными совиными глазами исказилось. — Не надо, Рон, он же рядом сидит, — поспешно сказал Поттер, в то время как Драко жгли язык в тысячу раз более резкие слова, которые он мог бы сказать о любой из их семей. Но он был один против четырех гриффиндорцев, которые при этом имели полное право смотреть на него свысока, хотя еще не знали об этом. — Драко не такой, нет, — настаивал Поттер, видевший Драко в общей сложности два раза, считая этот. А затем послал Драко ободряющую улыбку. — Это правда, — надменно произнесла Грейнджер, — если его отец — Люциус Малфой. Я читала о нем в «Расцвете и падении Темных искусств» и «Великих событиях мира волшебников двадцатого века». Он был одним из самых важных последователей Темного Лорда. Их называли Пожирателями смерти. — Она излагала безжалостные вещи, как обычные факты из книг. Для нее они такими и были. — Я не знаю почему. Драко попытался заговорить, сказать хоть что-нибудь, что угодно, может быть, о том, как настоящий Пожиратель Смерти, если бы увидел, как грязнокровка вроде нее разевает рот, показал бы ей, почему их так называют, но жжение в спине снова усилилось. Отстоять себя было не так важно, как придумать способ незаметно достать второй фиал с обезболивающим зельем от матери, и уж точно он не собирался придумывать ложь в защиту отца. Он мрачно уставился на Грейнджер, мечтая, чтобы она снова ударила его по лицу и отправила в озеро, а не спрашивала — а ей, очевидно, хотелось — почему Пожирателей Смерти так называют. Гигантский кальмар и то более приятный собеседник. — Пожиратели смерти? — эхом отозвался Поттер и с тревогой посмотрел на Драко. Драко не мог быть счастливее, когда обнаружил, что берег совсем рядом и он может наконец ускользнуть из лодки, полной гриффиндорцев. Он занес ногу наружу еще до того, как Хагрид вылез из своей лодки, и чуть не подвернул её на неровной мокрой гальке берега, а затем в свете его фонаря поспешил убраться в любом направлении, лишь бы не оставаться тут. Он проскользнул между щуплыми детьми, пытаясь скрыться с глаз всех тех, кому могло быть не все равно, но его выдавали светлые волосы. Подумать только, раньше он наслаждался тем, как много внимания они привлекали. — Драко! — по крайней мере, это не Поттер, но альтернатива была едва ли не хуже — Панси Паркинсон с Винсом и Грегом по бокам от нее пробирались по каменному проходу. Винс смотрел прямо на него, размахивая в холодном воздухе большой рукой, которой только бладжеры отбивать, и Драко, притворившись, что не заметил их, бросился в гущу голосов, но снова услышал, как его окликают по имени. На этот раз это был Поттер, чьи глаза светились, как у кошки в темноте, или, может быть, просто Драко всегда видел в них чистый смертельный зелёный свет Авады, зовущий, словно сирена. — Драко! Драко, прости за то, что произошло в лодке, Драко, ты меня слышишь? Возможно, ему стоило пойти к своим товарищам-слизеринцам, которые вряд ли позволили бы Поттеру схватить Драко за плечо, чтобы привлечь внимание, когда они добрались до травы. От прикосновения к раненому плечу Драко чуть не упал на мокрую зелень, и, конечно же, Поттер поймал его. Лучше бы он упал в грязь перед всем курсом, чем позволил Поттеру, черт возьми, спасать его снова. — Драко, ты в порядке? — спросил Поттер, потянув Драко в указанном Хагридом направлении вверх по каменным ступеням, по которым, он был уверен, смог бы подняться и без помощи Поттера, если бы тот просто отпустил его руку и перестал мучить то самое место, куда дважды приземлился серебряный змеиный набалдашник. Серебряная змея словно наказала его в отместку за себе подобных. Как и за ещё один вопиющий пример того, как наследник Малфоев за спиной отца связывается с темной магией. А может, за то, что он отказался даже идентифицировать заклинание и настаивал на том, что его следует вознаградить, потому что он спас маму от садовой змеи. Никто не спас Драко от серебряной змеи. — Прости. Неужели Поттер действительно оставил своего любимого Хорька, чтобы принести это болезненное извинение-издевательство над его плечом? Драко оглянулся и увидел трех оставшихся гриффиндорцев, идущих на шаг или два позади. Уизли выглядел не слишком довольным тем, что Поттер направился к нему, хоть поступок и был в духе гриффиндорцев. Воспитанный магглами и не уверенный, были ли эти слухи о Драко правдивы, Поттер знал только, что Уизли задел чувства Драко. — Все нормально, — сказал Драко, наконец-то сумев вызволить плечо, когда они остановились перед дверью замка и Хагрид трижды гулко стукнул кулаком. — Я в порядке. — Мне жаль, что тебе пришлось слушать, как Рон говорит такие вещи о твоем отце, — искренне сказал Поттер, сверкая зелеными глазами и не отводя взгляда, даже когда Макгонагалл открыла двери и начала загонять их внутрь. — Почему? — спросил Драко. — Он был прав. Он ускорил шаг, так что к тому времени, когда они оказались в комнате, где Макгонагалл объясняла порядок распределения, его со всех сторон окружали только перепуганные пуффендуйцы. Подумать только, Драко ведь мог, если бы захотел, заранее распределить их всех, распределить с почти идеальной точностью, за исключением нескольких студентов, которых так и не удалось вспомнить. Драко следовало бы разыграть спектакль о том, как он нервничает из-за распределения вместе со всеми, хотя он знал, что будет слизеринцем, и вскрикнуть при появлении призраков, хотя он знал, что они сейчас появятся. Он почувствовал себя странно, только когда их привели в Большой зал, где сотни свечей парили в воздухе под заколдованным ночным небом, о котором Грейнджер, казалось, была полна решимости рассказывать весь год. Возможно, это было осознание того, что освещение, которое он сам создавал в подвалах и своей спальне с той ночи, когда пытался разбить зеркало, состояло из нескольких парящих свечей, совсем как в Хогвартсе. Казалось, он даже подсознательно выбрал похожую форму и цвет. Он сказал себе, что никогда не испытывал никакой любви к этому месту, что это нисколько не сентиментально — видеть его былое великолепие с приборами и оконными стеклами, еще нетронутыми волшебной палочкой в его кармане. Что это не пробудило в нем больше чувств, чем от насмешки Уизли или возвращения жалости в глазах одиннадцатилетнего Поттера, — даже не плохих, просто никаких. Но он не мог притворяться даже перед самим собой, когда бросил взгляд на преподавательский стол и увидел отблеск седых волос и бороды директора, восседающего по центру со сложенными перед собой руками и взирающего на эпицентр своего маленького королевства, стены которого, несомненно, никогда не падут. Самая черная фигура у края стола должна была быть Северусом, и, как только их подвели к Распределяющей шляпе, так оно и оказалось. Драко был все еще слишком далеко, чтобы поймать его взгляд, хотя и предпринимал попытки до тех пор, пока шляпа не завела свою безумно раздражающую песню. Он оглянулся на Северуса, когда шляпа запела: «Быть может, в Слизерине ты найдешь настоящих друзей». Северуса сложно было назвать другом Драко или вообще чьим-либо другом. Он был лишь его крестным отцом и, к счастью, человеком, лично заинтересованным в том, чтобы будущее не развалилось из-за находящегося не на своем месте Малфоя. Весь облик Северуса — черная мантия, черные сальные волосы, мрачный, и в то же время такой невероятно молодой и живой вид, — был единственным лучом надежды среди всей этой церемониальной мишуры. Ученики, казалось, воспринимали происходящее одновременно и слишком близко к сердцу, и недостаточно серьезно. Факультет не просто определял цвет галстука. Он вполне мог определить цвет твоей кожи вплоть до окончания семилетнего обучения: будешь ли ты сиять под золотистым солнечным светом башни Гриффиндора, или же бродить бледной тенью под мертвенным болотно-зеленым светом подземелий Слизерина? Макгонагалл вызвала для распределения Ханну Эбботт. Драко вместе с Северусом и всеми остальными наблюдал, как шляпа выкрикнула: «ПУФФЕНДУЙ!» Он одними губами произнес про себя «Пуффендуй» еще до выкрика шляпы, заинтересованный этим маленьким доказательством того, что прошлое разворачивается так же, как он помнил, и верно прошептал факультеты следующих двоих, пока не испугался, что кто-нибудь посмотрит на его губы и каким-то образом поймет, что именно он делает. Это неприятное осознание удержало его от того, чтобы похлопать отправленной в Слизерин Милли, хоть и она все так же, как в его воспоминаниях, маниакально хихикала с широко раскрытыми глазами. После этого он продолжил распределение уже мысленно, одновременно укрепляя внутренние щиты своей Окклюменции на случай, если Северус захочет проверить его раньше времени, и задавался бессмысленным вопросом: сможет ли достаточно сильная Окклюменция помешать Распределяющей шляпе копаться в его голове. В прошлый раз, однако, она выкрикнула Слизерин, едва коснувшись его головы. Он гордился этим. Грейнджер отправили на Гриффиндор довольно быстро, с Лонгботтомом шляпа провозилась в размышлениях дольше, по времени сравнимо разве что с Поттером, насколько помнил Драко. Наверняка у обоих не могла выбрать между Гриффиндором и Пуффендуем. Если только зависающий где-то в голове Поттера Волдеморт не спутал все карты. Он мог только надеяться, что присутствие таинственной и, вероятно, темной магии в его собственной голове не испортит все так же сильно. Он шагнул вперед, когда услышал «Малфой, Драко», неуверенно, потому что зеркало что-то сотворило с ним, не просто отправив в прошлое, но и оставив какой-то тянущийся магический след. Это было единственное приемлемое для него объяснение, почему, как сказал Олливандер, его магия вообще могла считаться более могущественной или темной, чем у тети Беллы. И если палочку правой руки Темного Лорда было так легко провести положением Драко, то неизвестно, на что это могло бы вынудить Распределяющую шляпу, когда она опустилась ему на голову подобно гильотине. Во всяком случае, вряд ли бы она раскрыла свой рот и завопила: «Он самозванец из будущего!» Или, по крайней мере, он на это надеялся. Его имя, естественно, вызвало интерес у учеников в зале, и у слизеринцев не в последнюю очередь. Но как только шляпа опустилась на голову и не выкрикнула «Слизерин» в тот же момент, он едва ли мог видеть дальше собственной руки, сконцентрировавшись на слове Слизерин, Слизерин, Слизерин — мантре, которую шляпа радостно игнорировала. — Хм, — раздался неприятный тоненький голосок прямо в ухе, что не должно было так его удивить. Он слышал от своих однокурсников, что шляпа разговаривает, хотя в первый раз она ничего ему не сказала. Но теперь он был готов произнести речь почище, чем у Грейнджер с её «Историей Хогвартса». — Трудно, очень трудно. Необычный случай, как я погляжу. До этого распределен в Слизерин. Из слизеринской семьи, и в Слизерин хотел ты, со всей твоей хитростью и жаждой проявить себя, достойной Салазара. Но то было тогда. Теперь же вижу — это в прошлом. Да, тогда ты бы прекрасно подошел Слизерину, хотя есть в тебе и изрядная доля книжного ума. И где-то внутри, возможно, ждет своего часа особая преданность… «Поторопись, — напряженно думал Драко, стиснув зубы. – Просто отправь меня в Слизерин, ты, зазнавшийся кусок войлока…» Секундой позже он понял, что оскорблять шляпу — не лучший способ получить желаемое, но в ответ услышал только смех, от которого дрожь пробежала по всем костям, как будто сквозь него пролетел призрак. — Где же сейчас твое место? Тебе не хватает смелости Гриффиндора, проницательности и ясного мышления Когтеврана, веры и добросердечия Пуффендуя. И Слизерин, в который ты так отчаянно просишься, требует безжалостности, которой в тебе больше нет. Есть ли тебе где-нибудь место в Хогвартсе, Драко Малфой? Он мог слышать, как Большой зал постепенно затих, когда он просидел под шляпой дольше даже Лонгботтома, в два, а потом и в три раза. Взгляд за взглядом устремлялись на Драко, пока он практически умолял Распределяющую шляпу: «Нет, я знаю, мне здесь не место, больше нет, просто отправь меня в Слизерин, чтобы я мог поговорить с Северусом. Слизерин, Слизерин…» — Твой отец слизеринец до мозга костей, — задумчиво произнесла шляпа, как будто у нее было все время в мире. — Когда-то ты хотел быть таким же, как он. И все же сейчас ты презираешь его. Ты боишься его, но еще больше презираешь. Кем ты станешь в этот раз, получив свой редчайший второй шанс? «Я не хочу быть слизеринцем, как отец, — отчаянно твердил Драко. – Северус — слизеринец. Северус Снейп профессор зельеварения, но у него должна быть должность преподавателя защиты, он мой крестный, я хочу быть слизеринцем, как Северус, просто позволь мне добраться до подземелий, поговорить с Северусом, и все это закончится, как кошмарный сон…» Драко слышал, как люди прочищают горло. Когда он огляделся, то увидел неподалеку мальчика, чье имя не мог вспомнить, который сверялся со своими волшебными часами. Он почти спросил его, как долго уже он сидит, но это вряд ли походило бы на попытку ускорить процесс распределения с его стороны. «Это унизительно», — злобно подумал Драко, обращаясь к шляпе, но чертова ветошь только задумчиво пробормотала в ответ: — Это займет некоторое время, да, это займет довольно много времени… Драко задался вопросом, сработает ли Сектумсемпра против магических существ, изготовленных из войлока. И это вдохновило его. «Я творил Темные проклятия. И Непростительные тоже. Много раз. Даже сейчас, когда мне снова одиннадцать. Я пытал людей. Я чуть не убил Кэти Белл и Рона Уизли. Я был выбран палочкой Беллатрисы Лестрейндж. Посмотри на сегодняшнее утро и на змею, которую я разрубил на куски только потому, что она была рядом с моей матерью, и скажи мне, что я не слизеринец». Драко с таким же успехом мог мысленно декламировать «Сказки барда Бидля» — результат был бы тем же. Шляпа больше не реагировала и сидела тихо — Драко даже испугался, что его зараженный путешествиями во времени разум переутомил эту штуку до такой степени, что поджарил ее виртуальный мозг. В зале снова медленно поднялся ропот, и Дамблдору пришлось предупреждающе поднять руку, чтобы утихомирить всех. Драко оглянулся, увидел, как Дамблдор опускает руку, и почувствовал сильный прилив унижения, пробудивший призраки старой ненависти. «Из-за меня убили Дамблдора. Почему ты просто не отправишь меня в Слизерин, когда из-за меня убили твоего драгоценного гриффиндорца Дамблдора?» Это длилось так долго, что, кажется, в его организме не осталось ни капли обезболивающего зелья. Достаточно долго, чтобы Драко увидел, как некоторые из когтевранцев тайком открывают книги под столом, и все факультеты перешептываются так тихо, как только могут под пристальным взглядом Дамблдора. Перешептывания за слизеринским столом казались холоднее, чем остальные, если звук вообще можно назвать холодным. Видимо, только когда шляпа закончила копаться в его воспоминаниях за все восемнадцать лет, она снова заговорила с ним. — Что значит для тебя, Драко Малфой, быть слизеринцем? «Ничего, ничего это не значит, кроме того, что я буду ближе к Северусу, чтобы выбраться отсюда. Все твои факультеты и это распределение бессмысленно, всё, для чего они годятся — создание социальных ожиданий и иерархий. Это самоисполняющееся пророчество, ты, старое никчемное украшение для пугала, так что отправляй меня куда хочешь. Отправь в Пуффендуй или чертов Гриффиндор, только отпусти с этого стула, или, будь проклят Салазар, я возьму палочку, которая определяет меня как слизеринца гораздо лучше, чем твоя немощная магия, и трансфигурирую тебя в сраную шоколадную лягушку и съем, потому что я, блядь, уже проголодался». — СЛИЗЕРИН! — объявила шляпа. Аплодисментов не последовало. Драко украдкой оглянулся на преподавательский стол, но никто не хлопал, даже Северус. Он задался вопросом, не близок ли он к установлению рекорда. Он не знал, определила ли шляпа его в Слизерин, потому что он каким-то образом доказал, что заслужил это, или просто из страха перед угрозой трансфигурации в шоколадную лягушку. Никто из слизеринцев за столом не хлопал, как и Панси, Блейз и Тео, все еще ожидавшие распределения. И даже Поттер, который, казалось, назначил себя кем-то вроде адвоката Драко в отношениях с Уизли, но теперь, по-видимому, проявил истинно гриффиндорскую внимательность. Драко уже почти сел между Винсом и Грегом, когда бросил взгляд на Винса, и в его голове монотонно зазвучало: «Адское пламя, Адское пламя». И он отсел так далеко от них, как только было можно, чтобы при этом не повлиять на прошлое. Его место между Винсом и Грегом все равно так и осталось пустым. Он думал, что они злились на него за то, что он игнорировал их по дороге сюда, или потому что даже их маленькие умы были потрясены его чертовски длительным распределением. Но он разуверился в этом, когда церемония закончилась, а Винс пробрался вдоль скамьи и прошипел ему через стол: — Почему ты не пришел на мой день рождения? Драко долго сомневался в своем здравомыслии, прежде чем вспомнил, что день рождения его покойного друга действительно приходился на август. Он мог бы сказать правду, что ему было запрещено покидать Малфой-Мэнор, но вместо этого он смерил Винса своим самым презрительным взглядом. В отличие от Поттера и его новых дружков, Винс знал его практически всю свою жизнь, и, в отличие от его родителей, его чистокровные слизеринские приятели действительно обращали на него внимание и прислушивались к нему. Лучше держаться как можно дальше, пока Северус не перенес его обратно во время, когда вместо Винса где-то в замке лежал его прах. — У меня были другие дела. Теодор Нотт вмешался: — И еще ты не пришел, когда мы должны были играть в квиддич. Милли пришлось играть за ловца. А ловец из неё дерьмовый. — У меня были другие дела, — повторил Драко и обнаружил, что сходство между Тео в одиннадцать лет и Тео в пятнадцать было недостаточно сильным, чтобы мысленно перенести его к изгородям Малфой-Мэнора, где Драко впервые узнал, каков слизеринец на вкус. Вместо этого при виде того, как Тео слушал бессмысленную речь Дамблдора, вещавшего с таким жизнерадостным великодушием, его поразило с четкой ясностью воспоминание о том, как отец Тео рассмеялся, когда Драко сотворил проклятие Круциатус. Беспечность Дамблдора, как и всех остальных, поражала — глупая непочтительность к наступающей тьме. Драко чувствовал себя Грозным Глазом Грюмом, готовым кричать о постоянной бдительности хоть на пролетающих голубей, если бы это хоть как-то помогло. Во всяком случае, странности Дамблдора достаточно отвлекли остальных, чтобы он успел вылить флакон с зельем в свой тыквенный сок и выпить его, когда все принялись за еду. Как только тарелки перед ними наполнились едой, Драко впервые задался вопросом, добрался ли Добби в поисках работы до Хогвартса и был ли он нанят. Была ли магия домового эльфа, одна из десятков других, стоящих за красочным набором блюд, все еще связанной с поместьем Малфоев и готовой присматривать за Гарри Поттером, как только Драко уйдет? Он предположил, что его настоящая одиннадцатилетняя версия снова поселится в его теле, в идеале так ничего и не узнав, если он сосредоточится на последствиях изгнания его восемнадцатилетнего разума обратно в 1998 год. Но такого рода умозаключения вызывали у него головную боль. Не помогало и то, что Винс, Грег, Тео и остальные продолжали проявлять раздражающее любопытство по поводу исчезновения Драко с запланированных мероприятий в прошлом месяце. Ищейки, почуявшие слабость, или, по крайней мере, сплетни, о которых можно написать домой своим родителям. Можно подумать, им мало материала с церемонии распределения длиной в Первую Магическую. — В смысле у тебя были другие дела? — продолжал спрашивать Винс. — Что было такого важного, что ты не смог прийти на мой день рождения? Ты даже не прислал подарок. Они никогда раньше не продолжали ныть так настойчиво, когда у него на лице было написано, чтобы его оставили в покое. Пора бы прояснить, что если Малфой не хочет с тобой разговаривать — ты прекращаешь говорить. — Я учился. Читал. Практиковался с магией. У меня больше нет времени на игры. Преимуществом этого высказывания являлось то, что оно было в значительной степени правдивым, на случай если они слышали от своих родителей какие-либо слухи, чем действительно занимался Драко. Во всяком случае, не похоже, чтобы им стало известно о волшебной палочке тети Беллы, потому что по крайней мере один из них уже потерял бы самообладание и умолял показать ее. — Почему тебе уже нужно так много учиться? — спросил Тео со странной обидой. Он уже успел сказать больше, чем когда-либо раньше в групповых беседах. Бедный маленький Тео, казалось, был сбит с толку переменами в Драко. «Вот только не надо устраивать сцен, — раздраженно подумал Драко. Пройдут года, пока моего отца отправят в Азкабан и я позволю тебе ходить по Мэнору и засовывать в меня свой член». — Драко? — подтолкнула его Панси, дотрагиваясь до руки. Мерлин, он и забыл, как она раньше любила распускать ручонки. Он убрал свою руку, прежде чем выдать ложь, которую без особого энтузиазма придумал во время церемонии распределения, за время которой вполне мог бы выучить наизусть несколько эпических поэм или научиться превращаться в анимага, имея в запасе еще несколько минут на чай. — Потому что я собираюсь стать Невыразимцем, — сообщил им Драко и не получил в ответ никакого удивления, только стоны. — Только не это снова, — вздохнул Блейз. — Твой отец не позволит тебе, Драко, так что нет смысла изучать путешествия во времени и всю эту чепуху. — Я собираюсь стать Невыразимцем, — надменно повторил им всем Драко, — поэтому у меня не будет времени разговаривать со своими сверстниками, и я намерен посвятить себя исключительно учебе, готовясь к этой трудной, но выдающейся профессии. Я был бы признателен, если бы вы больше не беспокоили меня, пытаясь помешать моим целям. Старые приятели уже знали его одиннадцатилетнего, и это было проблемой — Блейз и Тео научились не воспринимать его всерьез. Блейз в самом деле расхохотался, причем так сильно, что опрокинул свой пустой бокал из-под тыквенного сока и тот загремел, привлекая взгляды других слизеринцев и нескольких когтевранцев неподалеку. Панси ткнула Блейза локтем в ребра, метая глазами кинжалы. Мерлин, Драко и забыл, каким большим был этот вздернутый носик на ее сморщенном личике. — Теперь все пялятся на нас, Блейз, — прошипела она. — Даже Гарри Поттер. Драко повернулся к гриффиндорскому столу в дальнем конце Большого зала, и, конечно же, Поттер со своим Хорьком под боком смотрел на них, или, точнее, на него, судя по тому, как взгляд Поттера пронзил его насквозь, стоило их глазам встретиться. Это было так же неприятно, как смотреть на собственное отражение в зеркале, которое ему не позволялось разбивать вдребезги. Смотреть в сторону от Поттера было еще хуже, потому что рядом сидели близнецы Уизли, оба целые и невредимые. — Оставьте меня в покое, или я прокляну вас, — предупредил Драко. — Всех вас. — И они нахмурились, даже Блейз, хотя, казалось, все еще не воспринимали его слова всерьез. — Знаешь, как долго длилось твое распределение? — язвительно прошептал ему Тео. — Тридцать одна минута и двенадцать секунд. Я засек время. Драко постарался не вздрогнуть. Он был восемнадцатилетним парнем, пережившим войну — ну, точнее, прятавшимся в своем фамильном поместье во время войны, но всё же. Он не позволит кучке невежественных детей сбить себя с толку. Однако полчаса — это очень долго. И его отец узнает об этом. Когда он посмотрел на гриффиндорский стол, Поттер все еще наблюдал за ним. Но заметив, что Драко оглянулся, наконец, отвел от него взгляд.