Кукушка

      Кавех поднимает веки и застывшим взглядом смотрит в потолок. Рука медленно ощупывает постель, и архитектор понимает, что находится в своей кровати.       В голове тут же назревает несколько вопросов: почему, когда и кто?       Кавех опускает ноги на пол и встает. Вернее, пытается, потому что колени подгибаются и, чтобы не упасть, приходится ухватиться за тумбочку.       Неуверенными шагами до двери, по лестнице мелкими перебежками, чтобы не скатиться по ступенькам вниз.       На кухне, как и ожидалось, сидит аль-Хайтам, снова уткнувшийся в книгу. Заметив соседа, секретарь склонил голову на бок и безучастно произнес: – Проснулся? Если ты хочешь узнать, как оказался дома, то это из-за Тигнари. Он сказал, что все уже в порядке, а потом уговорил врачей отпустить тебя. не знаю, что с тобой было, но если такое повторится, в больницу я тебя не потащу, можешь на месте помереть. – Хайтам вновь опустил взгляд на страницы тома в своих руках, видимо, так обозначая конец «разговора». Кавех почувствовал, как сжались в кулаки руки и задрожали губы. Он резко развернулся и быстро поднялся по лестнице, громко хлопнув дверью в свою комнату.       Только после этого архитектор осознал, какой же ошибкой было делать так много порывистых движений… В глазах помутилось, и Кавех, покачнувшись, рухнул на колени.       Глаза защипало, а в горле опять стоял ком из лепестков.       Вдруг по всему телу прошлась жгучая боль, и блондин содрогнулся, прижав руки ко рту.       «Почему… так… больно?..» - пронеслось в голове, когда несколько слезинок упало на пол. Было ощущение, что его пытали, протыкая ножом в разных точках снова и снова. Терпеть уже не было сил, и Кавех зашелся в хриплом кашле.       Когда его отпустило, и глаза смогли разглядеть хоть что-то сквозь белесую пелену, архитектор растянул трясущиеся губы в горькой ухмылке, которая тут же превратилась в обессиленный оскал.       На полу алело пятно крови, в котором лежали несколько смятых цветков жасмина. Уже не лепестков.       Грудь вдруг отдалась пульсирующей болью, и блондин дрожащими пальцами приподнял легкую ткань рубашки. Из горла вырвался странный звук, похожий то ли на всхлип, то ли на истерический смешок.       Сквозь бледную кожу прорвались колючие ветки, оплетшие белоснежный цветок.       Третья стадия, после которой болезнь достигнет апогея, точки невозврата. Вскоре цветы заполнят легкие, кровавыми бутонами расцветут на теле.       И тогда Кавех умрет.

***

«Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?..»       Тигнари всегда был прав. Всегда, кроме того случая, когда он сказал, что у Кавеха есть шанс.       Шанса не было. Совсем.       Уже говорили, что надежда умирает последней. Но сейчас надежда выстрелила себе в висок, утонула в море крови, задохнулась цветами. Она умерла первой.

***

      Жизнь стала концентратом боли, абсолютным и вечным.       Каждый новый вдох был маленькой победой над собой, но эта победа была скорее горькой, нежели сладкой.       Железистый запах крови въелся в подкорку сознания, отдавался металлом во рту.       Эмоции завяли, потускнели, отдали свою яркость белым цветам с красными пятнами на лепестках.       Слезы кончились еще давно, теперь на щеках не застывали соленые кристаллики.       Пустота в душе расползлась липким черным пятном, поглощала все, что еще готово было бороться.       И лишь искорка, маленькая и тусклая, теплилась в сердце крошечным огоньком. Отголосок любви, не позволяющий сдаться окончательно. Мягкое напоминание о том, что Кавех еще жив. Еле слышный шепот надежды.

***

      С каждым днем становилось все хуже. Если с самого начала Кавех еще хоть немного, но верил словам Тигнари, то сейчас и эта звездочка мечты разбилась вдребезги о камни реальности, острые и безразличные.       Аль-Хайтам практически не разговаривал с соседом, не выказывал никакого беспокойства или тревоги за его здоровье, лишь иногда холодно бросал что-то наподобие: «Не забудь убрать за собой, мне нужен чистый дом, а не свалка» или «Выглядишь ужасно, когда ты спал последний раз? Я буду не в восторге от твоего трупа, который однажды найду, если ты продолжишь вести такой образ жизни». И если последнюю фразу можно было с натяжкой принять за проявление заботы, то все надежды увядали после безэмоционального «А теперь не мешай, я занят», которое звучало каждый чертов раз.       Цветы теперь распускались везде: на груди, руках, животе. Какие теперь открытые рубашки с вырезами, яркая одежда и сияющая на лице улыбка, вы что, смеетесь? Бинты, которые пропитываются кровью уже через пару минут, синяки под потухшими глазами, длинные рукава черных туник.       Иногда к Хайтаму и Кавеху приходит Тигнари. Когда он смотрит на архитектора, его руки начинают мелко подрагивать, а глаза становятся блестящими от едва сдерживаемых слез.       Фенек кидает полный затаенной боли и мольбы взгляд на секретаря, но когда аль-Хайтам понимал намеки?..       Вместо чертежей на столе теперь лежали акварельные эскизы. Кавех любил акварель, любил эти полупрозрачные тона. Ему нравилось, что картины выглядят почти призрачными из-за этих почти что невидных разводов на бумаге. Он рисовал солнечные улицы Сумеру, знакомых, беззаботно-чистое небо и крошечных птиц на ветках сосен.       Как-то раз он задумался и очнулся только тогда, когда рука уже выводила последний штрих. Взглянув на работу, архитектор отшатнулся и чуть не упал со стула. С бумаги смотрело лицо аль-Хайтама, четкое до мелочей, до самых крошечных деталей.       Цветы кровавым месивом встали в горле, и Кавех метнулся в ванную. Тогда его рвало около получаса, а когда все пришло в «норму», блондин упал без сознания прямо на холодный пол уборной. – Кавех! Да очнись уже! Каве-е-ех! – его привел в себя знакомый голос, сейчас доносящийся будто издалека. По щекам легко похлопали, а потом потормошили за плечи. Архитектор разлепил веки и приоткрыл глаза. Зрение было расплывчатым, так что не смог разглядеть выражение острого беспокойства с примесью паники на лице аль-Хайтама. – Ну наконец! Я уж думал, ты тут загнулся. И надо было себя так доводить… Ну, раз с тобой все нормально, я пошел. Тебя несколько часов даже слышно не было, я и проверил. – и ученый стремительно вышел из ванной, торопливо ретировавшись в свою комнату. Будто и не заметил огромное количество цветков жасмина в крови, лежащих на мраморе раковины.       Кавех сжал зубы от невыносимой боли, раздиравшей горло, и от чувства, что все новые и новые цветы прорастают сквозь кожу. Хотелось плакать, но он не мог. Слезы кончились, глаза оставались совершенно сухими.       Блондин свернулся калачиком на ледяной плитке и обнял себя за плечи. Движение тут же отдалось толчками боли, но ему было уже все равно.

***

– Нам нужно поговорить. – Кавех дернулся и перевел взгляд тусклых алых глаз на Хайтама. Что-то внутри с треском сломалось, потому что архитектор понял: этот разговор он уже не переживет.       Все было слишком плохо в эти дни. «Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?..»