Цветение

Новая техника с запахом машинного масла и пломбами на всех болтах. Казалось бы, что может быть лучше?  «Да что угодно», - раздражённо думает Дэван, откручивая бронированный щиток панели настройки.   В одной из этих консервных банок мог бы завтра оказаться Брайт. Его Брайт. Слегка наивный, слишком чувствительный, ранимый, словно он не альфа, а омега, перечитавший сопливых романчиков, по какой-то случайной и смешной ошибке попавший в огромное темнокожее тело. Брайт, который стал для Дэва поддержкой и поводом не спятить за прошедшие годы службы. Уникальный в своей непосредственности. Тихо и исподволь любимый Брок Брайт. Его жених мог уже завтра шагать в первой линии навстречу клыкастой смерти. К счастью, этого не случится. Брай не будет в гекатонхейре. Дэван позаботится о том, чтобы его альфа это Цветение оказался надёжно выведен из строя.  Его альфа.   Его жених.  Точно.   Он же дал своё гребаное согласие на многолетний зависший в воздухе вопрос. Только Брайт мог столько ждать, пока ему что-то ответят. Не давить, не устраивать сцен ревности, а просто быть рядом, укутывая ощущением защиты-поддержки-понимания. И ждать.  Дэван возвращает бронированную пластину на место, так ничего и не начав настраивать. Какой смысл? Завтра с утра всё это будет уже не его проблемой. И не его работой.   Спину ощутимо тянет противной ноющей болью в районе поясницы. Словно омеге хорошенько настучали по почкам.   Они с Брайтом с утра вместе приняли препарат. Глядя в глаза друг друга, словно это яд, а они - пара влюблённых из всех заебавшей классики.  Через десять часов препарат должен начать действовать в полную силу, а пока предвестие грядущего веселья только легонько пульсирует внизу живота давно забытым ощущением чего-то растущего, набухающего, давящего изнутри. Дэв успел забыть, на что похожа течка. Три года на подавителях. Что угодно забудется. Альфам, конечно же, гон никто не купирует. Зачем? Альф можно на три дня отправить в увольнительную, пусть порезвятся. А омеги, решившие пойти в армию, обязаны сидеть на подавителях весь срок службы. Хорошо хоть препараты сейчас щадящие. После их отмены, конечно, приходится отлеживаться в больнице и ставить на место спятивший гормональный фон, но хоть полная стерилизация не грозит, как раньше. Говорят, сейчас даже отслужившие три срока омеги потом умудряются зачать и родить. Не все, и, естественно, не без труда. Но…  Но всё же Дэвана бесит сама система, вынуждающая омег подстраиваться. Бесит негласное правило: омега без метки – общественное достояние. Бесит командование, не дающее повышение омегам вдвое дольше, чем альфам. Бесит буквально всё!  О да, служба в армии научила Дэвана многому. От наивного, верящего агиткам дурака не осталось ни следа, ни огрызка. Он тут продержался столько сугубо из личного упрямства, не желая сбегать под крыло родителей, признавая их правоту. Ну, и потому, что с ним был Брайт.   Его светлоглазый, улыбчивый альфа из какой-то глухой глубинки, где ещё живут натуральным хозяйством и держат ездовых животных. Если бы Дэван согласился на уговоры брата валить отсюда в первый же год, они с Брайтом вряд ли бы остались вместе.   Даже сейчас какая-то часть Дэвана боится, вдруг препарат не подействует. Или альфа в последний момент вспомнит про совесть, решит не подставлять команду и пойдет в лазарет подавлять эту безумно-дорогую, передовую разработку Сейко-Инк?  Кстати, про «подставлять команду»…   Дэван идёт к ряду личной брони, безошибочно находя нужную. Раз уж он собрался сваливать, надо устроить прощальное шоу. Тем более, Дэв обещал Идену.   Совершить задуманное до смешного просто. Каких-то десять минут, пара дополнительных программ, спокойствие на голубоглазом ангельском личике. Вот неочевидное преимущество быть омегой. От тебя не ждут ничего из ряда вон выходящего. Омеги ведь реже решаются на преступления, безвольны, глупы и в принципе годятся только жопы подставлять.  Он бы и Марику оставил прощальный подарок, но две брони, отказавшие в самый ответственный момент одновременно – это уже слишком подозрительно. Саботаж должен выглядеть правдоподобно. Даже если обнаружат ошибку, до него уже никто не дотянется. Да и всегда можно списать все на невменяемость под действием феромонов.   Он же бедный течный омежка! Что с него взять? Ошибся, сам не ведая, к каким последствиям это приведёт. Состав преступления отсутствует в виду врéменной невменяемости. Кто ж знал, что подавители дадут сбой прямо перед самим Цветением? Можно ещё в суд на командование подать, за нанесение непоправимой моральной травмы. Бедный сынишка выдающегося семейства пошел служить за идею, а его там накачали некачественными подавителями и заставили работать в пылу токсичной, неестественно наступившей течки. Пресса будет в восторге.  А главное, урод, решивший, что имеет право насиловать, пользуясь своей властью, больше никогда не повторит то, что пытался сделать с Иденом. Разве не чудесно?  Армия все-таки сделала его настоящим воином. Теперь отправить на верную гибель того, кто этого заслуживает, у вчерашнего наивного идеалиста вызывает чувство умиротворения, а не моральные метания и нервозность.  Комлинк сигналит отбой.   Дэван сегодня ничего не ел.  Живот крутит тупой болью. И от голода и от того, что кишечник постепенно наполняется слизью для того, чтобы очиститься.   До омежьей Дэв добирается в рекордные пять минут, всё время опасаясь, что кто-то из встреченных альф его учует. Хотя выработка феромонов должна быть притуплённой до самого начала активной фазы течки. По идее. В теории. Дэван не знает, как хорошо успели исследовать препарат. Пульсирующая, тупая боль преследуют и подгоняют, заставляя почти переходить на бег на тех участках коридора, где нет посторонних.  А-19:  Ты где?  А-48:  Коридор МR27'9. Уже иду к тебе.  А-19:  Состояние?  А-48:  Раздевайся!  А-19:  Я в коридоре МА88'12.  А-48:  НЕ РАЗДЕВАЙСЯ!!!  А-19:  Понял. Встретимся у меня.  Строчить сообщения на ходу помогло немного отвлечься. Дэван уже почти у цели. Казармы Арго буквально за поворотом, и, судя по дислокации Брайта, он доберётся до комнаты раньше минут на пятнадцать. Как раз успеет снять форму и подготовиться.   Быстро! В лихорадочной спешке!  Отключить датчики вентиляции.   Сломать мозги запирающему механизму двери.   Потом им может быть уже не до этого.  Точно будет не до этого – понимает, сгибаясь пополам посреди маленькой комнатки. Уже в омежьей накрывает нарастающим жаром. От затылка вниз до самой промежности. Болезненное, неуютное ощущение. Сводящая с ума и сводящая зубы до скрипа больная потребность. Совсем не похоже на нормальную течку, которая начинается постепенно, нарастает исподтишка, а не дубасит с ноги в живот, заставляя скорчиться посреди комнаты.  Дэван уговаривает себя доползти до ванной и смыть с тела пот только благодаря мыслям о Брайте и его языке. Не сильно хочется, чтобы будущий муж слизывал с его кожи пыль и машинное масло, которое техник на себя собирал весь день. Их последний день в армии. Натирая мочалкой себе между ягодиц, Дэван булькает пьяным смехом, вжавшись пылающим лбом в потрясающе холодную стену.  А вот его Брайт горячий. Такой же твердый и незыблемый, как эта стена, но горячий. И пахнет выпечкой. Какой альфа может пахнуть весенними цветами и сдобой? А ещё он большой и твердый совершенно везде. И эта шоколадная кожа, делающая рельефное тело ещё более рельефным и внушительным. Брайт даже на армейских простынях выглядит, как дорогой десерт с ноткой полулегальных наркотиков. А что будет, если его уложить в комфортную кровать, на удобный матрас? В доме, где их никто не потревожит, и вместо армейских подъемов молчаливая прислуга?  Поскорее бы.  Выйдя из душа, он кое-как успевает подключиться к управлению климатом в комнате, пишет Дэмиану по закрытому каналу. Ничего не значащую фразу «всё готово?», и получает такое же скупое «да» в ответ. Брат доволен. Он давно хотел его отсюда выкурить. Любым способом. Такой тоже сгодится.  Сейчас Дэван хочет только распластаться на койке и потрогать отмытый до скрипа, начавший набухать вход в своё тело. Член стоит колом, болезненно отираясь об армейское бельё. Зачем он его нацепил после душа? Мозг уже смутно соображает. Противное тянущее ощущение быстро превращается в давящую от притока крови к половым органам пульсацию и ещё более противную голодную боль внизу живота.  Скоро начнётся совсем всерьёз.   Наверняка, он уже пахнет, как последняя блядь.  И хочется кончить похуй на чём. Пальцы тоже сгодятся, хотя их критически недостаточно. Можно найти что-то подходящее в столе, но Дэв сейчас себе совершенно не доверяет: в таком состоянии он может попытаться засунуть внутрь что угодно, не беспокоясь о безопасности.  Нет-нет-нет. Нужен Брай. Грёбаный Брок, его папашу, Брайт.   До встречи с ним Дэв предпочитал бет. Брат, подтрунивая над явной одержимостью младшего пойти по стопам их родителей, подсовывал ему голофильмы для взрослых, где миниатюрного омегу пялил какой-то угрожающе огромный альфа, не особо заботясь, насколько там удобно принимающей стороне.   Странные позы, вопли и зверские выражения рож. Семейные ценности, как они есть. Раздвинь булки и жди, пока альфа кончит, вгоняя узел до самых гланд.  Мысли об альфьем узле откликаются пульсацией в течной заднице, член жалко дёргается, выплёскивая на кожу вязкий предэякулят, на ткани трусов сразу же темнеет мокрое пятно. Дэван ёрзает на койке, елозя спиной по стене и пошире раздвигая ноги.  Зачем он надел бельё и халат?  Где этот ёбаный Брайт, когда он так нужен?  Наверное, кто-то задержал. Можно бы залезть в систему наблюдения и проследить. Да вот только сам омега сейчас не в состоянии лезть куда-то. Лезть он может только себе в трусы.  До боли зажать в кулаке член. Второй рукой – за спину, растирая между ягодиц и так натёртый в душе, вспухший пунцовыми краями, щедро текущий смазкой анус.  — С-с-сука… — хрипит Дэван, гулко стукнувшись затылком о стену, когда пальцы толкаются в эту зудящую жадной похотью дырку, и удовольствием простреливает от копчика до самого нутра.  Мало.  Критически-чудовищно-не-то!  Несмотря на недостаточность такой замены, Дэв активно двигает рукой, по ощущениям, только ухудшая своё состояние. Тянущая боль отходит на второй план. Теперь балом правит маниакальное, не терпящее полумер желание. А тот, кто ему так нужен, где-то шляется, доводя своего жениха до подобного состояния.  Дверь открывается спустя вечность.   Громко захлопывается, когда альфа оказывается внутри.  Комнаты. А должен быть - внутри Дэвана.  — Ебать! Наконец-то!  Брайт, на удивление, выглядит вполне нормально. Ни липкой плёнки пота, ни зверского выражения на темнокожей роже. Никаких признаков гона. Правда, пахнет – с ума сойти можно.   И Дэван именно это и делает.   Окончательно съезжает. Спрыгивает со своей койки, на которой осталось мокрое липкое пятно. Впечатывает опешившего альфу в дверки шкафа, до которого тот успел дойти.  — Тебя где носило, сука?  Шепот-шипение-шарящие по серой форме руки. Все одновременно. Торопливо и дико. Дэван лапает своего альфу от паха до подбородка, присасывается к широкой шее, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до участка открытой кожи над воротничком. Брайт огромный, словно изначально собирался родиться доминантом, но в последний момент передумал. Клыки едва выражены, а обхват плеч такой, что Орион позавидует. И пахнет всё это великолепие остро и ярко. Ореховым кремом, сдобой, ванилью, тонко выделанной кожей и горькой древесной корой.   — Очи Триликого — омега цепляет горячую кожу под подбородком замершего громилы зубами, прокусывает до красных отметин, заставляя дёрнуться от внезапной боли, хнычет и тянет армейский ремень на талии рядового. — Тебя словно наш семейный повар приготовил.   Мозг отключается. Дэван не соображает, что несёт и что делает. Даже с ширинкой парализованного удивлением альфы справиться не может. Бестолково дёргает за гибкий черный язык, напрочь забыв о существовании пряжки.  — Кто меня готовил?  Брайт все-таки включается. Замечание об «ИХ» семейном поваре слишком странное, чтобы не отреагировать.   — Повар. Ольви. Он потрясающе делает десерты. Вот такие же, как ты. Куча ореха, шоколада и черного сахара. Обожаю...   Дэван, потерявший контроль, уже не настолько интеллектуальная сука. Несёт околесицу, трётся пахом о бедро Брайта, пропустив его ногу между своих, исступлённо обламывает короткие ноготки о металл пряжки, царапая её с противным звуком.   — Обожаешь? Меня или десерт от Ольви?  Ему редко удаётся увидеть своего жениха в таком состоянии. Да, собственно, сейчас первый раз. Дэван любит трахаться. И его, наверное, любит тоже, но в постели с этим омегой всегда, как на экзамене. Страшно сделать ошибку, неустанно чувствуется контроль. Дэван вертит альфой, как трехмерной моделькой в симуляторе. Это тоже приятно. Это тоже хорошо. Если бы не подступающий гон, вспенивающий с самого дна что-то опасное и злое, Брай, скорее всего, растерялся бы сейчас. Но вот такой вот Дэван, потерявший адекватность и самоконтроль, жаждущий его, как безумец, кажется почти незнакомым и таким манящим. Бери и делай всё, что вздумается.  — Ты и есть мой грёбаный десерт!  Каким-то чудом омега все-таки умудряется справиться с его ширинкой и с блаженным стоном лезет в прореху обеими руками. Невменяемая, пунцовая от возбуждения мордашка съезжает вниз, прекратив вылизывать и грызть альфью шею. Стоять на цыпочках, наглаживая ладошками быстро набухающий член, не получается. Дэван прижимается лбом к плечу своего жениха, загнанно дыша. Полуголый, в съехавшем с острых плеч сыром халате и армейском белье, скатанном в жгут на бёдрах. Настолько порочно, что фантомно чешется нёбо от набухающих ядовитых желез. Они не обновляли метку три года. Брайту казалось кощунством причинять боль хрупкому, как фарфор, Дэви ради своих иерархических бредней. Вот только сегодня всё совсем иначе.   Первая течка вместе.   Ненастоящая и неотвратимо-стремительная, как медикаментозная кома, но от этого ещё острее чувство новизны. Брайт никогда не терял контроль над собой. Дэван рядом с ним такой маленький и хрупкий, что его боязно обнять слишком крепко. А сейчас, чувствуя, как лёгкие пропитываются феромоном его омеги, внутри с тихим хрустом рушатся какие-то перегородки, мембраны, искусственно воздвигнутые заслоны, отделяющие его от бешеного животного, готового творить, что угодно, лишь бы получить своё.   Дэван. Его омега. Его жених. Его! Только его!  Техник успевает тихо пискнуть, когда оказывается подхвачен на руки и не слишком ласково брошен на кровать. Армейская койка ненамного мягче пола, под спиной ощущается, как неошкуренная доска. Дэван успевает перевернуться на живот и попытаться привстать на локтях, когда два центнера веса впечатывают обратно.  — Эгхрррррр… — омега выдыхает весь воздух из лёгких, ошалело чувствуя, как между ягодиц утыкается крупная головка давно знакомого члена.   Но всё такое невъебенно-новое, когда этот самый член не преподносят ему со стыдливой мягкостью, по три раза переспрашивая, готов ли он уже, хочет ли он, нравится ли ему поза. Дэвану все нравится, пусть даже дышать критически нечем и от тяжести навалившегося огромного альфы вот-вот хрустнут рёбра и переломится позвоночник.   Брайт приподнимается на одной руке, чтобы второй направить себя. Между ягодиц мокро-липко-горячо. Альфе это очевидно нравится, потому что он трётся головкой между половинок, с нажимом елозит, растирая смазку до самого копчика.  — Брайт, кончай тянуть резину! — вместо требовательного возгласа получается какой-то невнятный скулёж.   Получив немного пространства для маневра, омега вздёргивает задницу, пытаясь поймать течной дыркой головку члена. Вжавшись грудью в койку и повернув голову набок, чтобы боковым зрением ухватить нависшую над ним фигуру. Тёмно-серый китель разодран наискось. Ниже пояса альфа полностью обнажён, и всегда мягкие улыбчивые губы растянуты в оскале, обнажая зубы, ярко-белые на фоне кофейной кожи.  Гон во всей красе. Сейчас, если попробовать увернуться или оттолкнуть, без травм не обойдётся.  Дэван ухмыляется, потираясь щекой о жёсткую простыню. Предвкушающе-пьяно. Ровно до того момента, когда Брайт прекращает играть с ним, лишь задевая вспухший анус, и, сменив угол, с нажимом вдавливает себя внутрь.  Это больно-остро-хорошо. У его жениха потрясающее тело. И член на пятнадцать целых, семь десятых больше, чем среднестатистические размеры, свойственные альфам. Дэвана клинит на цифрах. Пока пунцовые набухшие края растягивает светло-коричневый ствол, неумолимо погружаясь внутрь на всю длину. Утолщение у самого основания приходится вдавливать в неразработанную дырку с натугой, резким толчком, хрипло рыкнув над дрожащей спиной омеги.  Халат задран до самых подмышек, обнажая блестящую от пота талию с ямочками-вмятинами на пояснице. Заломленные острыми углами лопатки натягивают кожу сразу под скомканным в жгут халатом, потому что Дэван упирается обеими ладошками в матрас, выставив локти, как костяные шипы, бесцельно комкая в пальцах простыню. Кажется, ему сейчас не хватает острых коготков, чтобы по-птичьи драть под собой подстилку. Молочно-белые ягодицы без единого пятнышка. Ярко-красный валик набухшего ануса, надетый на альфий член у самых яиц. Затылок, прикрытый кудряшками золотистых, невесомо-воздушных волос. Как приближенные телескопом протуберанцы желтой звезды.  Дэван пахнет молоком, маслом, корицей и мелкими горькими цветами с черными сердцевинками. Брайт не знает их названия. В детстве он собирал эти цветы охапками, чтобы порадовать папу. Вечно уставшего, мягкого и внимательного, тянущего ферму на своих плечах после смерти мужа. Тогда Брайт не знал ещё, как тяжело справляться с выводком малышей и хозяйством одному. Брайт не знает очень многого. К счастью, сейчас это уже не важно.   Армия позволила ему обеспечить папу и младших. Армия подарила ему возможность встретить Дэвана.   Сейчас нужно просто вытрахать распластанного под ним омегу так, чтобы завтра с утра он не мог и не хотел вставать с кровати. В которой Брайт будет вместе с ним.   Завтра.  Послезавтра.  Всегда!  Первые толчки даются тяжело. Хрупкое тело возит по койке вслед каждому. Дэван приглушённо скулит. Зажатый внутри горячей дырки член едва двигается. Приходится ухватить омегу за талию и наконец-то до половины из него вытащить. Набухшие стенки неохотно отдают свою добычу, держат до последнего, едва ли не затягивая обратно внутрь. Из дырки вслед за членом выплёскивается волна смазки, стекает между подрагивающих бледных ног, покрывая их прозрачной глазурью, сахарной коркой, стеклянным лаком. Феромон становится гуще и тяжелей. Ноги Дэва бестолково разъезжаются по синим простыням, не способные поддерживать тело.  Альфа стоит над ним на коленях, все ещё балансируя на одной руке. Вторая отпускает талию омеги и оттягивает его ягодицу, чтобы получше рассмотреть, как течная задница принимает в себя член. Пальцы сами лезут к точке их единения, давят на красные от притока крови, воспалённые края. Сфинктер, словно жадный рот, с подведёнными алой помадой губами. Анус Дэвана набух, налился, стал кольцом пурпурных валиков, растянутым вокруг члена. Обычно это выглядит совсем не так. Брайт впервые с течным омегой, и остатки ещё не погасшего разума отмечают различия. И отмечают то, что теперь становится чуточку понятнее, почему альфы так любят именно такой секс. Даже его умный, с непростым характером Деван под действием феромонового шквала может только скулить и подставляться, позволяя делать с собой что угодно.  Полная вседозволенность.  — Какой ты тут красивый… — бормочет Брайт, низко опустив голову.   Собственный, измазанный в смазке член интересует альфу гораздо меньше принимающей его дырки. Правда обладатель этой дырки не настроен на праздный трёп. Нетерпеливо шепчет:  — Бра-ай! Делай уже что-то. Хватит любоваться!   Действительно, хватит.   Думать сейчас незачем. Последняя попытка задержать в памяти обрывки увиденного тонет в наркотическом мареве гона.  Альфа встаёт на колени ровнее, утягивая за собой округлые ягодицы жениха. Вверх, чтобы ухватиться было удобнее. Впервые не заботясь о том, удобно ли омеге. Нравится ли ему. А вот Дэван на коленях не стоит, он теперь уже скорее висит, надетый на массивный член и перехваченный за талию парой огромных коричневых лап. Такой безвольно-податливый, что от этого окончательно срывает стопоры. Именно это сейчас им нужно. Немного животных желаний и клыков над хрупкой ключицей. Перехватить одной рукой поперёк груди и вздернуть вверх, прижимая спиной к себе. Прокусить старый шрам, впрыскивая свой яд. Метка во время гона добавит остроты и капельку безумия.  Они обо всем подумали.  Они обо всем договорились.  Они согласны провести эту ночь именно так, а значит, можно наконец-то перестать беспокоиться, что слишком хрупкий Дэв сломается в его объятиях и растворится в собственных желаниях до конца.  На утро перед Цветением их найдут перепачканными в сперме-смазке-слюне. В с сцепке или нет. Определенно, не в адеквате. Брайт покалечит парочку рядовых, решивших опрометчиво сунуться в комнату, где на койке остался его омега. В итоге обоих усыпят поданным через вентиляцию газом и увезут в лазарет.  Чтобы оттуда отдел внутренних расследований вывез подальше от передовой пару бойцов, проявивших нетипичные реакции на подавители. В военный госпиталь на пятой линии обороны. Туда, где родители Дэвана уже будут ждать их. С армией адвокатов, безграничным влиянием и властью владельцев технократической корпорации, против которой не пойдет ни полковник Митти, в частности, ни командование армии, в целом.