Цветение

Тёплая кожа под пальцами. Иден проводит ладонью от ключицы до подвздошных мышц, с нажимом, проглаживая въевшиеся в кожу шрамы, словно они могут растаять от настойчивой ласки. У Ленарта нет одного соска — просто сплавленная с эпителием протокожа, натянутая на массивный мышечный корсет, под ней чувствуется пульсирующая силой жизнь. Иден прижимается губами к жилистой шее, трётся кончиком носа о переплетение сухожилий и твёрдую линию челюсти. Пальцы Ленарта в волосах — лучшая награда. Он давно расправился со всем ворохом косиц и теперь прочёсывает чёрные пряди, впутываясь в них фалангами, как в рыболовецкую сеть. Они так тесно прижимаются друг к другу, что нечем дышать. Иден отчаянно пытается контролировать силу — не наставить отпечатков от загребущих ладоней, не вцепиться зубами в доверчиво подставленное плечо. — Нервничаешь? — голос у капитана, бархатный рокот, мягкий и продирающий по загривку блаженной дрожью. Им отчаянно не хватает койки, чтобы улечься поудобнее, и не хватает времени, чтобы пропитаться друг другом. Азари вздыхает, впивается пальцами под рёбра альфы, теснее вжимаясь в его бок. — Не совсем. Просто не хочу... — ...тебя терять, застревает в глотке, режет гортань острыми гранями, вынуждая выдать версию помягче: — ...чтобы эта ночь заканчивалась. Ему нравится, что завтра они пойдут в бой вместе. Это успокаивает. Правда, Ленарт будет в первой линии, а сам Иден застрянет в третьей, и это злит. Очень тихо, подспудно, как скрытая сейсмическая активность, когда на поверхности штиль, а океаническое дно всё в гейзерах и трещинах до самой литосферы. Идену всё время кажется, внутри него что-то раскаляется и разваливается на куски. Сколько не жмись обнажённой грудью к пропахшему гарью и горечью альфе, его не удержать в объятиях. Он выскользнет между пальцев дымом и копотью, оставит после себя выжженную пустыню внутри, раскаяние и опустошение. Иден уже сейчас в ужасе. Он непривычно тих и покладист, не пытается оседлать своего капитана, впитать напоследок ещё немного его тепла самым простым и доступным способом. Просто лежит, полуживой, завалился в койку в форменных брюках, только и того, что трётся босыми ступнями о ногу Ленарта, словно испытывает бесконечный зуд, и его нужно выскоблить о массивные щиколотки и пальцы на ногах альфы. За мучительно недолгое время вместе Иден ничего не успел. Ни узнать достаточно хорошо, ни насытиться до конца, ни рассказать что-то действительно важное о себе. Они так долго избегали неудобных тем. Теперь поздно каяться и говорить откровенно о своих страхах. А Идену страшно — настолько, что даже вышколенного в Зеркальном Лабиринте самоконтроля не хватает, чтобы сдерживать пульс и дыхание на нужном уровне. Омега то и дело хватает воздух, словно его в комнате всё меньше, фонит хаотичными феромоновыми вспышками, жмурится и жмётся к полуобнажённому альфе. — Хе-ей... — Ленарт не выдерживает первым. Пытается говорить мягче. Его голос для подобного попросту не создан — получается гортанный хрип. — Ну ты чего? Всё ведь хорошо. Ты скоро вернёшься домой. К брату. — Да, к брату... — тяжёлый вдох. Иден переворачивается на спину, чувствуя под затылком тёплое плечо альфы. — Интересно, какой он теперь? Помню его совсем зелёным, только переступившим порог совершеннолетия занудой. За три года, наверное, стал ещё серьезнее. Мы не часто виделись, пока росли. Не знаю, насколько он изменился… — Ну вот, будет отличная возможность узнать. Мой младший брат — абсолютный уёбок. Такой высокомерный, что хочется его ебалом разбить обеденный стол каждый раз, когда мы встречаемся. К счастью, теперь это происходит очень редко. Хоть какие-то преференции от моих ожогов. Они почти не говорили о своих семьях — ни о тех, кто остался в Империи у Идена, ни о родителях Ленарта, списавших его в утиль после ранения. — В нашу последнюю встречу я брата почти грохнул, — нервно посмеиваясь, включается в игру нулёвка. — А он меня в ссылку отправил. Думаю, ваши семейные встречи всё равно не настолько экстремальные. На этот раз уже Ленарт переваливается на бок, прижимается к Идену, подтягивая просунутой у него под головой лапищей к себе вплотную. Ворчит с явно преувеличенным негодованием: — Вот не надо недооценивать кулинарные таланты моего папочки. Там одна фаршированная индейка тянет на попытку массового отравления. Добавь сюда отца, который читает биржевые сводки даже за обедом, и младшего — саркастичное уёбище, считающее завуалированные намёки на моё уродство лучшим аперитивом. Как по мне, спокойно набить друг другу рожи один разок, чтобы выяснить, кто получит наследство, гораздо конструктивнее, чем вот так растягивать агонию годами. Иден улыбается, чувствуя, как большая тяжёлая ладонь ложится на грудь, а вторая сжимает плечо, и капитан, привыкший пугать окружающих одним своим видом, мягко целует его в висок, сдувая тонкие прядки волос со скулы, невесомо и мягко, словно неосторожные прикосновения могут оставить на коже след. — Очень конструктивно. Если бы я в последний момент не остановился, дед получил бы то, чего хотел. Я остался под его контролем и с кровью Кайрана на руках. Его тяжёлый вздох отдаётся в рёбра. Ленарт так тесно прижался, что теперь не шелохнуться, и методично гладит Ида по груди, постепенно сползая бугристыми от ожогов пальцами вниз. — Звучит хуёво. Но всё ведь обошлось. — Обошлось. И мы встретились. — Точно. Спасибо Ориону за то, что он такой мудак. Благодарность из уст Ленарта звучит как обещание убить капитана Арго, но чуточку позже. Вспоминать Ориона совершенно не хочется. Собственные попытки затащить альфу в постель кажутся теперь предательством, хотя тогда Ленарт был просто ещё одним, ничего не значащим альфой на чужой территории. Один бессмысленный приказ Ориона, предложение потрахаться чужому капитану — и всё закончилось вот так: в одной постели, в одной команде, за одну ночь до Цветения, которое должно было стать для него последним. А станет? Новым началом или поводом сдохнуть не здесь, не там, где это не увидит Ленарт? — Хоть за что-то ему спасибо… — ворчливо шепчет и следом, почти не задумываясь: — Что планируешь делать потом? Совершенно лишний вопрос. И запретный для них. Просто потому, что сам Иден не может на него ответить. Его «потом» варьируется от смерти сразу после пересечения границы, смерти до её пересечения, угрозы стать разменной монетой в играх кланов или подстилкой у того, кто выкупит породистого омегу у Шадофов раньше Кайзена. Но шансов узнать, что думает Ленарт, больше не будет, а не знать о нём совсем ничего — худшая пытка. Иден трусливо цепляется за возможность выстроить у себя в голове хоть какую-то фантазию, спрятаться за неё и укрыться от ужаса неизвестности. Он поворачивает голову, натыкается на внимательный спокойный взгляд. Ленарт почти улыбается — скошенный ожогом рот подрагивает уголками. — Не знаю. Раньше думал остаться в армии, но теперь… Тут всё прогнило. Изнутри такую систему не поменять. Может, уволюсь и пойду в политику? Хочется что-то сделать, чтобы программу нулёвок отменили. Отец будет в ужасе, — невесёлая улыбка разбавляет паузу явственной горечью. — По правде говоря, не будь я сыном конгрессмена, уже пошёл бы выбивать всё дерьмо из твоих сопровождающих, чтобы они и меня прихватили в этот ваш прекрасный горный край. Но, к сожалению, если я исчезну во время Цветения, расследование будет нешуточное. Так что... Он подгребает Идена под себя, одним слитным движением перекатываясь, вжимая всем весом в койку. Шумный выдох и закинутые на шею руки. Под пальцами знакомый орнамент въевшихся в кожу отметин. Так спокойнее. Так болезненно хорошо. И страшно до помутнения от того, что в последний раз, а потом уже никогда. Ленарт гнёт свою линию. — Жаль, что границу никак не пересечь. Если бы наше правительство тоже отправляло к вам смертников, я бы постарался попасть в их список. Убил кого-то или банк ограбил. Поменялись бы с тобой местами. Забавно, правда? Представь меня на своей территории. С чипом-контроллером в спинном мозге или в кандалах. Ты бы обо мне позаботился? Всё ещё улыбался, вот только взгляд слишком серьёзен для праздного разговора. Он прощупывает почву? Хочет тоже напоследок получить свою порцию фантазий? — Ты серьёзен? Так ещё опаснее. Потому что фантазии должны оставаться фантазиями. Надежда убивает не хуже нейротоксинов. Стоит на мгновение поверить в возможность не потерять друг друга — и всё станет сложнее на порядок. Иден понимает. Он в курсе. И всё равно, сжимая на загривке альфы стальные пальцы, притягивая его голову ближе, дышит тяжело, словно вот-вот захлебнётся воздухом. — Да. Более чем. Неправильный ответ. Зря он это затеял. Иден облизывает губы и смотрит сквозь лицо своей пары в пустоту. Шанс. Какой шанс, что он сможет получить достаточно власти? Шадофы возвращают своих агентов. И их тут достаточно много, чтобы за пару дней прислать по него сразу двоих. Ему нужен клан Журавлей. Не полные Глицинии, где всем заправляет брат, а дядюшка Мало и его информационная сеть. — Возможно… Это только вероятность. Если всё сложится хорошо, то я смогу что-то сделать. Хотя бы дать о себе знать. Но… — сглатывать собственное бессилие и горькую слюну приходится слишком часто. Хорошо, что Ленарт сейчас так близко. Сердце выстукивает в его рёбра. — Потом. Спустя время. Я не знаю наверняка. За три года ситуация дома точно изменилась. А я и раньше не особо представлял реальное положение вещей в кланах и не обладал настоящим влиянием. Так что… Так много мямлить и заикаться Идену не приходилось лет с семи. Тогда он пытался объяснить деду, зачем ему понадобился уличный щенок. Естественно, никакие уговоры не сработали, и скулящий комок шерсти улетел в мусоросжигатель прямо из его дрожащих рук. Старший из детей прямой ветви Вистеров быстро усвоил, чего стоит слабость и попытки рассчитывать на чужую благосклонность. Сейчас ситуация другая. А вот ощущение собственной слабости — до тошноты знакомое. Он не может ничего обещать. И не может ни на что рассчитывать. На самом деле более честным было бы сказать Ленарту просто жить своей жизнью. Спокойно и размеренно. Не цепляясь за призрачные надежды, когда даже собственное выживание под вопросом. — Что мне нужно делать? Капитан слишком серьёзен. Смотрит почти не моргая, нависает сверху, как воплощённая неотвратимость. Идену не хватает смелости улыбнуться и сказать что-то беззаботное. — Быть поближе к границе. Я не знаю, какие возможности у Шадофов. Вряд ли они смогут дотянуться до тебя в центре страны под боком у твоего отца. Нейтральная зона дипмиссии подойдёт лучше всего. — Хорошо. Понял. Я буду там. Только мне недостаточно просто знать, что ты благополучно вернулся к своей семье, — странным образом призрачная надежда превращает альфу обратно в офицера. Они словно опять на брифинге. Правда, вместо командного стола — кровать, и на них критически не достаёт одежды для ясности мыслей. Грудью к груди, кожа к коже. Иден из последних сил сохраняет спокойствие. — Я хочу быть с тобой. Ты же знаешь это? Меня ничего не держит тут. Совсем. — Знаю, Лен. Знаю-знаю… Я очень хотел бы, чтобы всё было проще. Главное — не жди слишком долго. Если я не дам о себе знать… Хочу, чтобы ты был в порядке. Выкинул всё лишнее из головы и прожил долгую счастливую жизнь. Не важно, буду я в ней или нет. Буду ли я вообще — добавлять не стоит. — Долгую и счастливую? Серьёзно? — в голосе удивления больше, чем внезапно всплывшего сарказма. — О, боюсь, тебе придётся в этом поучаствовать, Ид. Думаешь, вот так просто всё? Дал мне понять, как всё может быть, когда ты рядом, и теперь пытаешься уговорить просто забыть всё? Ну уж нет. Давление становится не только физическим. Ленарт удерживает часть веса, опираясь на локти, и медленно прижимается всё плотнее, всматривается напряжённо и требовательно. Чего он хочет? Клятвенных уверений от обречённого, что они обязательно встретятся? — Я сделаю всё, что смогу, — быть честным с Ленартом всегда просто. Было. Всегда до этого самого момента. Лгать ему Иден не решится. Но и правду вот так не выложить. — Всё, что смогу, и даже больше. А ты пообещаешь, что приложишь столько же усилий, чтобы твоя жизнь не вращалась вокруг ожидания. Договорились? — Предлагаешь мне выйти на гражданку, найти себе омегу, завести детишек и ждать, пока ты мне пришлёшь весточку, что без приключений добрался домой и желаешь мне счастливой семейной жизни? Капитан был зол. Его феромон стал густым и давящим. Кто-то без способности Идена игнорировать влияние доминантного альфы уже скулил бы в ужасе. Ленарт знал, что с ним не нужно сдерживаться. Ни в проявлении феромонов, ни в сексе, ни в приступах щенячьей нежности, накатывающей как эпилептические приступы, потрошащей подноготную как судороги и постыдной для альфы. В ответ на капитана смотрела бархатистая, полная всеобъемлющего принятия тьма с похожего на мраморную маску лица. — Если это сделает тебя счастливым. Сколько ни вглядывался в скуластое лицо Идена, капитан не мог разглядеть в нём фальши. Ни тени ревности. Ни единой искры возмущения. Это злило. От мысли о том, что дома к его омеге может прикоснуться кто-то другой, Ленарта буквально выворачивало. — Мы не знаем, что будет дальше. Я не могу ничего обещать. Очень хотел бы, но не могу. Лучше, чтобы ты делал то, чего хочешь, а не надеялся на встречу, которой может никогда не случиться. — Делал то, что хочу? Прямо сейчас Ленарту хочется впиться в этого придурка клыками — у основания шеи, на загривке, чуть в стороне от паха, поближе к локтям, всюду, где феромоновая система находится достаточно близко к коже, чтобы достать её клыками и впрыснуть альфий яд. Покрыть Идена метками по всему телу, запятнать собой без остатка перед тем, как он попытается выскользнуть из объятий. И не отпустить в итоге. Оставить себе. Самое страшное — Ленарт более чем уверен: этот ненормальный позволил бы. Лежал и всхлипывал, пока его терзают, не пытаясь защититься. Только не от него. То, насколько беззащитным стал Иден перед ним, капитана пугало даже больше самого Цветения. Потому что приходилось думать над каждым своим действием, сдерживаться ещё более старательно, чем обычно. И да, отпустить Идена придётся. Ради него же. В Республике нет места для выходцев из Империи. И совсем не факт, что найдётся место для самого Ленарта там, в благословенных горных долинах, где Иден то ли принц в изгнании, то ли сын главаря банды. Достоверных сведений о внутреннем устройстве общества горцев почти нет. Только домыслы и возвышенные сказки дипломатов, явно настолько же далёкие от реальности, как и рассказы посланников Прибрежной Республики заклятым соседям. — Всё, что я хочу... Вместо укуса Ленарт проводит по шее омеги языком — с оттягом. Длинную полосу по разукрашенной багровыми цветами ключице и вверх, до самого уха. Чёрные волосы глянцевым пологом покрыли подушку, свесились с края койки до самого пола. Может, отрезать себе на память несколько прядок? Как бы потом на них же не повеситься, когда тоска станет действительно невыносимой. А она ведь станет. Ленарт уже предчувствует ужас, крадущийся по позвоночнику, прячущийся в тенях собственных мыслей. Иден уйдёт. И он прав — нет никаких гарантий, что они ещё хоть раз смогут встретиться. По правде говоря, даже шансов на это нет. Цепляться за зыбкие нити вероятностей и заставлять омегу давать невозможные обещания Ленарта вынуждает только упрямство и тихое помешательство. Иначе он просто саботирует завтрашний выход на передовую. Покалечит себя, переломает Идену ноги, заставит отца их вытащить, а потом попытается скрыться от военного трибунала. Пустые мечты. Система, убивающая нулёвок столько лет, не позволит уцелеть очевидцу. Идена убьют одной единственной командой чип-контроллера. А самого Ленарта чуточку позже — когда он попытается дотянуться до глотки того, кто эту команду ввёл. Возбуждение и отчаяние — дурная смесь. От неё ломает, тошнит и перетряхивает нутро, как неопытный экипаж десантной капсулы в зоне предельной турбулентности. Кажется, ещё немного — и внутри останется только фарш. Иден обволакивает как кипящий металл, липнет к коже. Его нежность болезненная, больная и острая, вспарывает вдоль сетки нервных окончаний. Удовольствие как смертный приговор — не подлежит обжалованию. Ленарт всё-таки пускает в ход клыки, правда, не кусает взаправду. Сдерживается. Бессильно царапает гладкую кожу сильно ниже нужного места — между плечом и грудью, отчаянно опасаясь причинить настоящую боль и нанести хоть минимальный вред перед всем, что их ждёт завтра. Завтра. Ужасающее слово. Он приподнимается над вдавленным в матрас омегой, запуская руку между их тел. Бессмысленная проверка желания Идена ощутить его в себе. Скорее ритуал, чем настоящее намерение. — Я хочу тебя, — сознаётся Ленарт, словно это великая тайна. — А ты? — Что за тупые вопросы, кэп? Вот у омеги проблем нет с тем, чтобы его цапнуть. Иден ощутимо прикусывает мочку уха. Удивительно, что целого. Обычно ласки достаются обожжённой стороне. Лен успел привыкнуть к тому, что его шрамы удостаиваются трепетного внимания. Ему хочется задавать больше тупых вопросов. Говорить без конца обо всём подряд. Вытянуть из Идена подробности его детства, что-то болезненно личное и бессмысленное. Хочется всего. Сразу и в один момент. Просто потому, что больше ничего не будет. Последняя ночь. Им ещё нужно бы успеть поспать. А Ленарт стаскивает со своего истинного форменные штаны, чёрные, как траурное одеяние, вырисовывая языком на рельефном торсе узоры — от разукрашенных татуировками плеч до поджарого живота и вниз. Иден податливый, постанывает и раздвигает ноги, когда альфа берёт в рот давно требующий ласки член. Его хватка в седых волосах ощущается как корона из раскалённого серебра: острые зубцы ногтей вплавляются в кожу, прижимают подбородком к паху омеги. Ленарт научился сосать как портовая шлюха, заглатывая до самых гланд и пошло хлюпая слюной на белую кожу любовника. Бесстыдство как высшая стадия откровенности, потому что удовольствие Идена ощущается острее и ярче собственного. Его возбуждение пахнет фантастическими цветами, горечью, высотой и холодом, адреналиновым приходом на горной вершине. Безумная смесь. — Хватит, — скулит несгибаемый во всех других ситуациях Иден, выпрашивает большего, тянет Ленарта на себя. — Иди ко мне. И он улыбается, слизывая с обожжённых губ остатки знакомого привкуса. Возвращает всё как было до этого, вдавливая Идена в койку собой. Вдавливаясь в него. Бесхитростно и банально. Никаких изысков. Проникновение — как вспышка яркого света и полураспад наслаждения на выдохи, вдохи, всхлипы. Они просто отчаянно пытаются прорасти друг в друга, сплетаются до боли в каждой напряжённой мышце, оставляя на коже друг друга оттиски жадных пальцев и слишком отчаянных поцелуев. Почти забывают двигаться, слишком занятые тактильным контактом. Растягивают удовольствие до той самой границы, за которой оно становится пыткой. Последняя ночь, в которую ничего не успеть. Стоны вместо признаний. — Пожалуйста, пожалуйста! Ленарт! Иден захлёбывается. Разрядка не приносящая успокоения. Ленарт хрипит, вжавшись лицом в опутанную глянцевыми волосами подушку, чтобы не выть слишком громко и не дать увидеть своё выражение. Они так и лежат, не размыкая объятий, не шевелясь, тяжело дыша, чувствуя, как время утекает вскользь, отнимая последние мгновения счастья.