Best Friends Don't Kiss and Tell

      Оминис       Проснулся он злым.       Он злился на Себастьяна за то, что тот использовал его и играл его чувствами. Злился на мир за то, что любовь к этому придурку стала его личным проклятием. Но больше всего злился на самого себя, что вообще позволил всему этому зайти так далеко.       В тот день он бегал от Себастьяна как от чумы, а на совместных занятиях, когда приходилось терпеть его присутствие рядом, он решил откровенно игнорировать его.       Он считал часы до момента, когда сможет пойти в крипту, и надеялся, что у Себастьяна хватит такта понять, что сейчас ему нужно побыть одному.       И после, казалось бы, бесконечного ожидания, он наконец сел на тот же диван, на котором вчера весь его мир разрушился. Он не смог сдержать одинокую слезу, скатившуюся по щеке, но после вчерашнего уже хватит. Он. Больше. Не будет. Плакать.       Он пытался отвлечься на чтение статьи, касающейся одного из эссе, которое им задали на одном из последних уроков, но всё это казалось ему сейчас таким бессмысленным. Сейчас его не волновало ни его будущее, ни ожидающие перспективы. Ему казалось, что он потерял то единственное, чего хотел в своей жизни. И он просто решил позволить себе проживать эти чувства и надеяться, что когда-нибудь он от них избавится.       Он начал расслабляться, посчитав, что Себастьян обзавёлся-таки чувством такта и решил оставить его в покое. Но только он откинулся на спинку дивана, и его разум погрузился в состояние между сном и явью, скрип входной двери немедленно вернул его в реальность.       Он вздохнул, но почти не изменил позы, разве что схватился рукой за подголовник, как будто старался хоть за что-то зацепиться в этом мире. Он услышал, как Себастьян медленно приблизился к нему, и почувствовал, как под его весом прогнулся диван.       Они оба пока не сказали ни слова, но он чувствовал, что напряжение между ними готово прорваться в любую секунду. Он уж было почти вернулся ко сну, когда Себастьян прервал тишину:       — Объясни, почему ты злишься.       Слова Себастьяна не были злыми, но и раскаяния в них не было. Голос звучал как будто… отчаянно? Но у Оминиса ещё не было сил, чтобы отвечать, поэтому он не ответил и не шелохнулся.       — Ты же понимаешь, что я не легилимент? — Отчаяние в голосе стало более явным, что-то всколыхнув в холодном, разбитом сердце. Поэтому в этот раз Оминис вздохнул.       — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. — Сейчас голос звучал откровенно грустно. Грустно и отчаянно. И какая-то часть внутри Оминиса, услышав эти слова, старалась воскресить его мертвое сердце.       Но он всё ещё продолжал молчать. Он всё ещё не открывал глаз (да, для него в том нет никакой разницы), но понимал, что для Себастьяна это имеет значение.       Он почувствовал, как тот откинулся на диван и сел в свою фирменную «расслабленную» позу. И сейчас тишину нарушало лишь их дыхание, эхом отражающееся от тёмных стен этой слишком большой комнаты.       Шли минуты, может быть, уже и целый час, и Оминис снова начал отключаться, как вдруг на диване началось движение, и тепло тела Себастьяна вдруг ощутилось слишком близко. Он подождал, чтобы выяснить, что тот предпримет дальше, и уже начал злиться от пристального взгляда, устремленного на него, когда Себастьян снова с отчаянием произнёс:       — Оминис… — Всего лишь шёпот, но этого оказалось достаточно, чтобы Оминис открыл глаза, желая показать, что готов попробовать поговорить и объясниться.       Себастьян явно повёлся на это, но вместо того, чтобы что-то сказать, он использовал единственный способ, которым, казалось, обладал, чтобы выразить свои чувства. Он прильнул к шее Оминиса и мягко, нежно поцеловал его. Буквально на секунду Оминис был готов сдаться, но его жестокое сердце запретило ему делать это, поэтому он сказал только:       — Не надо, — его тон был таким же, как его чувства — холодным и безжизненным.       Но Себастьян решил его проигнорировать, снова ломая границы, прижавшись к нему сильнее, одной рукой схватив его рубашку, и ещё раз поцеловал в шею.       — Я сказал, не надо, — его тон стал жёстким, он начал говорить громче, и быстро впадая в бешенство. Он подался вперед, оттолкнув Себастьяна от себя.       Даже сквозь ярость он ощутил, каким уязвлённым почувствовал себя Себастьян. Значит, до него начало доходить, что Оминис отказал ему. Хорошо, пусть страдает. Он заслужил страдания, пусть почувствует хоть малую часть того, что испытывал Оминис. Себастьян все так же молчал, будучи в шоке, и не двигался с места, уставившись на Оминиса.       — С меня хватит, Себастьян, — так и быть, он будет милосердным и соизволит сообщить ему, как дальше будет развиваться общение между ними. Чтобы не было недомолвок и недопонимания.       — С меня хватит… — мягко повторил Оминис, на этот раз уже самому себе. Признание этого необходимо было и ему, чтобы двигаться дальше.       — Что?.. — По какой-то причине голос Себастьяна звучал с надломом. Неужели для него было так ужасно потерять своего мальчика-игрушку? Неужели он думал, что так может продолжаться вечно?       — Я больше не позволю тебе использовать меня, Себастьян. Я не знаю, осталось ли от нашей дружбы хоть что-то, что можно попытаться сохранить, — сказав это, он почувствовал, как его сердце сделало кульбит. В горле появился удушающий комок. Возможно, его сердце вовсе и не мертво, как он предполагал… но это больше не имело значения.       — Я… Я не понимаю, что происходит, Ом. Пожалуйста… объясни мне. — В его сломанном, испуганном, растерянном голосе почти слышны были слёзы. Он и правда не догадывается? Не видит ничего дальше собственного носа? Мерлин… Возможно ли, что он и правда не понимает, что происходит?       — Как ты можешь быть таким растерянным, ведь именно ты сделал всё возможное, чтобы причинить мне боль? — Оминис почувствовал, как снова начинает закипать.       Ему не хотелось говорить об этом, не хотелось ничего объяснять, потому что это заставит снова вернуться к своим чувствам, к реальности всего происходящего, где они обречены. Но Себастьян так и продолжал молчать, что взбесило Оминиса.       — Ты и правда будешь сидеть и притворяться, будто понятия не имеешь, что, чёрт возьми, происходит?! — он уже практически перешёл на крик. — Чем именно ты занимался со мной все эти месяцы?! Уже больше года, Себастьян!       — Что… — все еще растерянный, ничего не понимающий голос.       — Хватит. Это. Повторять! — перебил его Оминис. Он подскочил, чтобы увеличить расстояние между ними. Почему он так с ним поступает? Почему не может оставить в покое, дать ему умереть, раствориться в стенах этого проклятого места! Почему? Ему нужно только забвение…       — Извини меня… — И сейчас этот придурок посмел снова попытаться разбить его сердце своим непониманием и печалью в голосе.       — За что именно, Себастьян? — он был очень зол. Он хотел причинить Себастьяну боль своими едкими словами. — Ты хоть сам понимаешь за что извиняешься? Или ты просто грёбаный идиот, который любит поиграть со своим чёртовым членом?! — Он почти жалел о том, насколько грубо звучали его слова, но и сдерживаться больше не мог. Хватит уже.       — Ты вообще о чем, блин, говоришь?! Если ты не хотел мой чёртов член, то никто, блядь, и не заставлял тебя с ним играть! — Что ж, сейчас он тоже злится. Отлично, в это игру можно играть и вдвоем, но уже на равных позициях.       — Ты и правда насколько глуп, что ничего не понимаешь? Бедный-несчастный Себастьян Сэллоу, деревенский дурачок, вечно пребывающий в блаженном неведении.       Он знал, что переходит черту, но ему и правда очень хотелось причинить тому боль. В конце концов, он же Мракс… даже несмотря на то, что после будет презирать себя за это.       — А ты, я полагаю, несчастный слепой замученный ребёнок, который настолько превосходит всех остальных своим величием и высокомерием, что не может уделить и секунды своего драгоценного времени, чтобы сказать, что он на самом деле думает!       Да уж… Себастьян неплохо мог постоять за себя, когда против него идут необоснованные обвинения. Оминис понимал, что в какой-то степени оба правы. Похоже, что Себастьян и правда хочет, чтобы они открыто обсудили, что между ними происходит. Потому что, несмотря на всю его тупость, он на самом деле совсем не хотел причинять боль Оминису. А раз причинил, то сделал это неосознанно, а сейчас ошеломлён этим. Что же касается его самого, он и правда вел себя высокомерно, отказываясь идти на диалог, когда Себастьян умолял его открыто и откровенно поговорить с ним.       Но он всё ещё злился, ему всё ещё было больно, но он решил быть честным. Возможно, пришло наконец время сказать всю правду. Раскрыть душу и освободиться.       — Я любил тебя, Себастьян.       Он сразу же перешёл к делу. Не будет больше прятаться. Не будет недопонимания. Не будет притворства. Он ощутил, что Себастьян замер, стоя всего в нескольких футах от него.       — А ты меня просто использовал и предал нашу дружбу… — его слова эхом прозвучали в холодной комнате. Себастьян всё также не издавал ни звука, поэтому он продолжил:       — Я любил тебя, отдал всего себя… А ты предпочел воспользоваться лишь моим телом, отвергнув чувства… Как будто на самом деле возможно отделить тело от души.       Добавить больше было нечего. Хотя если бы Себастьян попросил его продолжить, он бы подчинился, как, в общем-то, и всегда.       — А вчера вечером ты забрал последнее, что осталось от моего сердца, ту крохотную часть, которую я с любовью отдал тебе. И ты одним движением убил в ней жизнь, одним легким действием обратив в пепел.       И снова он вернулся в опустошённое и обречённое состояние. Он желал раствориться в окружающей его темноте. И тут он услышал, как одинокая слеза Себастьяна ударилась о пол.       — Я не знал… — сказал он едва слышно.       — Конечно.       — Я правда… Я не знал. — Голос звучал так растерянно, в нем слышалась такая боль, что Оминис почти почувствовал жалость к нему.       — Тебе нужно говорить чуть конкретнее, Себастьян. Чего именно ты не знал? — Оминис старался говорить мягче, помогая тому разобраться в ситуации.       — Но ведь… мы оба… мужчины.       А вот и оно. Идиот. Теперь ему определенно было его не жаль! О проклятые невежественные небеса, неужели его отрицание подобных отношений действительно было таким сильным? Оминис просто не смог сдержать усмешки, скользнувшей по губам, прежде чем он ответил на идиотское заявление Себастьяна:       — Вчера тебя это явно не смущало, когда ты засунул мои яйца себе в рот, — тон его был ледяным. О, как бы много он отдал, чтобы только увидеть смущение на его лице.       — Или ты считал, что раз мы мужчины, то каким-то образом освобождены от того, что между нами могут возникнуть чувства? Можем предаваться плотским утехам, не нуждаясь в настоящей близости?       И снова он начал злиться оттого, что Себастьян молчал. Но всё же дал ему немного времени всё обдумать, представляя, как крутятся шестерёнки в голове Себастьяна.       — Что же… По-видимому, для тебя всё так и было, раз ты был так счастлив приходить ко мне, чтобы снять напряжение, и убегать, получив своё.       Он ненавидел эту пустоту, которая каждый раз оставалась в том месте, где они должны были наслаждаться их близостью, когда Себастьян беспечно убегал от него. Как долго он бы ещё отталкивал его? Сколько ещё он бы забрал у него?       — А что дальше, Себастьян? После того, как и этот этап тебе бы наскучил? Ты бы попросил разрешения трахнуть меня? И дальше бы притворялся, что это ничего не значит, и продолжал бы бегать за юбками?       Он не мог делать вид, как будто его не ранило то, что Себастьян отвергал саму идею отношений со своим другом, что он прямо-таки старался найти себе девушку, вообще любую, если честно. Как будто отношения с девушкой могут быть лучше, чем с ним, с Оминисом, просто потому что тот девушкой не являлся.       Его ранило и то, что ему самому так легко это далось — любить Себастьяна всем сердцем, в то время как тот не мог даже подумать об этом, как будто такого варианта даже не существовало.       — Я не знал, — снова сказал Себастьян. Тихо и с надломом.       Он вспомнил первый раз, когда они зашли дальше поцелуев. Тогда ему казалось, что Себастьян любит его так же сильно, как и он. В тот вечер он искренне поверил, что они занимались любовью, а не только сбрасывали физическое напряжение. Он чувствовал его любовь, такую сильную, такую откровенную, что толика надежды, укрепившись тогда, ещё долго жила в его сердце, заставляя его ждать, быть терпеливым.       И он вдруг осознал, что эта надежда всё еще жива где-то глубоко внутри даже сейчас. Даже после всего, что было. Что в его каменном сердце что-то ещё бьётся, угрожая снова всё сломать.       — Я… Я не… Я же… — Сломленный. Опечаленный. Одинокий.       И снова Оминис мысленно вернулся к тому вечеру, вспоминая, как Себастьян целовал его, шептал на ухо нежные слова, каким ласковым и милым он был. Вспомнил он и то, что после всего, когда они, расслабленные и умиротворенные, растворились в неге удовольствия, он почувствовал страх Себастьяна, ощутил, как тот сжал его сердце и как он решил спрятать его глубоко, укоренить внутри. И Оминис осознал, что тогда предпочел проигнорировать это, решив в своей памяти сохранить лишь воспоминание о том прекрасном, что было несколько мгновений назад.       И глубоко внутри Оминис всегда знал об этом страхе, именно это стало причиной того, что Себастьян начал отталкивать его от себя. Себастьян испугался, что если они так и будут продолжать свои отношения на таком близком уровне, то ему неизбежно придётся столкнуться с этими чувствами. Он боялся, что это неправильно, боялся быть отвергнутым. Он боялся, какими могут стать последствия для них, боялся неизвестного и всех сложностей, которые могли бы возникнуть.       Но, несмотря на свой страх, он всё равно не мог оставаться в стороне от желаний, которые мучили его, от желания той же близости, которой так сильно жаждал и сам Оминис. И именно поэтому он сделал единственное, на свой взгляд, правильное действие — начал избегать Оминиса. Это было не из-за злости на него, не из презрения, а из-за всепоглощающего страха. Страха любить и быть любимым. Оминис понял, что тут он тоже сделал неправильный выбор.       Он чувствовал, как сожаление пробирается в сердце, заполняя то эмоциями. Потому что сейчас он понял, что если бы тогда обратил внимание на всё, что произошло в тот день, он бы явно услышал крик о помощи. За всеми теми поцелуями скрывалась явная просьба, чтобы Оминис сказал ему, что всё в порядке. Что всё, что он чувствует — это нормально. Убедить его, что он сам тоже это чувствует. Что он определённо не одинок. Что он может, что ему позволено испытывать эти чувства, что Оминис тоже этого хочет, больше всего на свете.       Потому что Оминис знал, что за всей этой бравадой Себастьян на самом деле очень мягкий, ранимый и неуверенный в себе. И ему не стоило просто предполагать и надеяться, что тот полюбит его в ответ. И только осознав всю безнадежность ситуации, он решил наконец её отпустить и в очередной раз выбрать любовь.