Витсена

17 мая 1812 года.

Сколь ни влиятелен человек, он все-таки слаб и эту слабость за собой знает, рано приметив. Императорский кабинет роскошен, как никогда прежде, и новости от этого безрадостнее. Статский Андрей Владимирович приносит в него срочное письмо — обыкновенно таких не пишут и срочно не везут в главный дворец России, в Андреевский — и надеется, что гонец плохих вестей не будет казнен, как века два назад было нередким явлением. Хоть император и любит свободу, реформирует страну после безумного отца-тирана, в гневе он страшен — и только один человек способен уравновешивать, успокаивать и пытаться изменить уже принятое решение. Андрей — по-императорски красиво и горделиво, как будто внутри его не холодит от мыслей и опасений — опускает взгляд на срочное письмо перед собой, пару секунд медлит и поднимает голову на стоящего перед столом Андрея Владимировича Статского, являющегося членом Армейского комитета. В красивых императорских глазах, ласково отливающих зеленым, только вопрос и желание услышать, а не прочесть. — Смотрите наконец, Ваше Величество! — у канцлера Комитета связи, Светлова Ивана Ивановича, нервы ни к черту, ни к дьяволу, и он не выдерживает, подавая голос. — Читайте вслух, иначе зачем же мы здесь собрались, иначе к чему все это вообще! — Успокойтесь, — Подавив свою внутреннюю тревожность, Андрей распечатывает грубыми движениями письмо, чувствуя кончиками пальцев жесткость бумаги, которая отдает в кожу опасностью и взволнованностью. — Здесь бы стоял весь Армейский комитет, начнись война. Я ведь прав? — И для получения утвердительного ответа смотрит на Статского с прищуром, расправляя само письмо и краем глаза замечая, как сбоку мельтешит Иван Иванович, заламывая пальцы и нервно посматривая на него сверху вниз. — Правы, Ваше Величество, конечно. Андрей необычайно отстраненно кивает, расправляет уголки письма пальцами, не торопясь читать, мол, «мне так плевать на ваше волнение, идите к медикам и лечите его, раз такие трепещущие», и через плечо смотрит на Велесского, стоящего позади императорского кресла и смотрящего в окно, куда-то без направления вдаль, как будто бы мыслями он далеко не здесь, как будто бы его тревожит далеко не письмо и не международные отношения. И в своей моментной задумчивости он так красив и привлекателен, как должен быть главный государственный советник и, как складывается уже двенадцать лет, любовник — в лучшем смысле этого слова, идущем от «люблю», ведь преград нет около пяти лет. Заглядевшись, Андрей на десяток секунд забывается — вот он, роскошный мужчина, бета, с красиво лежащими, запудренными темными волосами, выразительным ровным носом, перед ним, и разве что-то еще может иметь значение? Может. Они не могут позволить себе человеческих слабостей, особенно в такие важные для империи моменты. Есть время, и его нужно умело разграничивать, чтобы не прослыть гулякой — Андрею за юность и молодость уже удалось это сделать — и ужасным императором. Напряжение стягивает воздух, словно воронка, крадущая кислород, и кажется, что вдохнуть больше нечего. Под взглядами всех присутствующих в кабинете, кроме Велесского (он в большинство минут спокоен, рационален и рассудителен, словно он не человек, а здорово устроенный механизм часов, никогда не торопящихся и никогда не опаздывающих), Андрей пробегается взглядом по строчкам обращения — «Его Императорскому Величеству, Всероссийскому Государю, Посланнику Божьему на земле, Андрею Андреевичу» — и останавливается, дразня и себя, и господ вокруг. Раз так обращаются, так выписывают и хотят отличиться, то дело и правда не очень хорошо. Если не плохо. Только эти скорее юношеские и дурашливые дразнения показывают скорее его опасения, и Андрей торопится начать зачитывать: — Армейский комитет сообщает Вам, — он пропускает список обращений к себе и собственных титулов, — что российская разведгруппа обладает важнейшей информацией. Три дня от сегодняшнего назад турецкий король имел тайную встречу с королем Княжества Румынского. Наш верный давний источник при короле Турции делится, что между королями было обсуждение военного союза для дальнейшего наступления на российские земли. — Андрей берет паузу, пропуская несколько строчек.— Для успешного взятия земель на юге Российской империи Турция и Княжество Румынское обсуждают возможность военного объединения, заинтересованные территориями и богатствами краев. Инициатором переговоров выступила Турция, желающая, наконец, разрешить территориальные вопросы, возникшие в ходе двух последних русско-турецких войн, и считающая южные российские земли собственными. — Сорвавшись, он ничуть не спешит извиняться, потому что императоры в такие моменты извиняться вовсе не должны.— Это от меня уже, будь он неладен. Армейский комитет во главе с Владимиром Веренцовым имеет право, данное Вами, Его Императорским Величеством, высказать свое неутешительное предположение — в течение нескольких недель, возможно, месяцев, Турция и Княжество Румынское создадут военный блок и объявят Российской империи нечестную, опасную для нас всех войну. Надеемся, что наше предположение будет ложным и положение дел возымеет благодатный характер. С уважением к Вам, Ваше Величество, Армейский комитет Государственного совета Российской империи. Андрей выпускает из пальцев письмо, смотрит на замершего в раздумьях Ивана Ивановича, затем поворачивается к Андрею Владимировичу, кивает ему — ничуть не благодарно, за плохие вести не принято жаловать, а Андрей отличается редкой резкой вспыльчивостью (консерватизм и сумасшествие от, к счастью, покойного отца не передались ему, а вот с эмоциональной стабильностью есть некоторые проблемы в моменты важные и трудные для империи) — и оборачивается к Велесскому, стоящему в том же положении, что и до чтения письма, точно в нем ничего не надрывается за время прочтения, точно ему глубоко безразличен турецкий султан с замашками мирового императора и армией таких же кретинов, как и он. В кабинете молчание затягивает петли на шеях, и его нужно срочно перервать, перерезать казацким ножичком, чтобы сохранить самообладание. — Что думаете, господа? — Ваше Величество. — Канцлер Комитета связи, Иван Иванович, выступает вперед, привлекая к себе внимание, и прочищает горло перед тем, как продолжить говорить. — Нужно связаться с турецкими послами и постараться найти мирный подход к... к решению этих вопросов. Война сейчас погубит империю. Или разорвет на части, Ваше Величество. — Мирный подход? Ich brauche keinen Frieden mit der Türkei. Ich brauche diesen Idioten, um endlich zu sterben! — Предсказуемо вспылив, Андрей откидывается в кресле, призывая Ивана Ивановича к ответу, но тот молчит: ему нечего сказать. — Вы хотите отдать наши земли Турции? Иного исхода я не вижу, раз в третий раз турки собрались наступать, невзирая на огромные потери, которые терпят и наша, и турецкая армии. Это я еще молчу про флот, Иван Иванович! У Княжества Румынского флот, к слову, отменный, я много про него имел возможность читать. И вы мне предлагаете мир?! Может, мне еще сдать ему Москву, оставить Петербург, туда перевезти ближних и сказать, что Россия сохранила den Frieden? — А люди? За все срочное собрание Велесский впервые подает голос, развернувшись внутрь кабинета лицом (видно, сад своим спокойствием его больше не удовлетворяет, да и Андрей скоро перейдет на неправильный крик, нужно вмешиваться) и оперевшись ладонями на оконную раму позади себя. Заинтересованно поведя бровью, Андрей стучит пальцами по столу поверх бумаг и, погруженный во внезапные мысли, кивает. Но не оборачивается. Мелочами и выдают себя — всегда необходимо повертываться к тому, кто говорит, хоть ты сам Господь Бог. — Население граничащих с Турцией городов нужно вывезти в центральную часть империи, Его Сиятельство прав, нельзя забывать про людские неповинные души. И сделать это нужно срочно, пока Вы, Иван Иванович, будете пытаться найти иное мирное решение. Я поручу Государственному совету как можно скорее и надежнее обойтись с жителями приграничных территорий. — Он берется за чистый лист бумаги, приближает к себе золотую, с выгравированным гербом империи и красивой удобной крышкой чернильницу и застывает, смотря на Ивана Ивановича и Статского. — Чего вы стоите? Вы можете идти, спасибо за ваш ценный визит. Он мне только вот als fünftes Bein für einen Hund — Что мне передать Армейскому комитету? — Передайте, что я все прочел и всему внял. Будьте готовы ко всему. — Будет сделано, Ваше Величество. Канцлер Комитета связи и член Армейского комитета практически ежесекундно откланиваются головами и выходят из кабинета, тенями исчезая в коридорах со свитой, словно у них нет огромных состояний, словно не они важные лица государства, словно они лишь ломаные пешки на роскошной шахматной доске. — Что думаешь? Андрей к Велесскому опять-таки не оборачивается, но уже фамильярничает, потому что их покинули, размашисто прокручивает в ладони перо в раздумье. Помедлив и, видимо, обдумав все услышанное, Велесский приближается к его креслу, кладет ладони на высокую мягкую спинку и всматривается в то, что Андрей пишет размашистым уверенным почерком, периодически обмакивая кончик пера в чернильницу и бегая взглядом по уже написанному застывающему тексту. Они еще несколько минут молчат: Велесский из-за того, что читает, а Андрей из-за того, что пишет обращение к Государственному совету и продолжает ждать ответ на собственный вопрос. — Думаю, что нужно быть предельно осторожными. Вдруг ложь? Вдруг специально делают? В конце концов, наши источники могут быть пойманы, а ради свободы и пишут этот бред под присмотром. А тогда получится, что мы наших людей из привычного ритма вырвали, помешали им... Это несомненно скажется на отношении к тебе, — Велесский тоже переходит на фамильярности, которые при личном общении и общении в семейном кругу им привычны и просты. — Скажут, мол, император у нас — совсем дурак, отобьются от рук, бунтовать начнут, какое ж тут доверие? Нам нужно быть начеку, нам нужно ждать любых признаков, которые бы могли объяснить нам действительные помыслы турецких и румынских властей. Торопиться никак нельзя, mon empereur. — Предлагаешь ждать? — В меру, — кивает, заверяя. Закончив с уже привычным за годы правления вариантом письма, Андрей запечатывает его, ставя сургучную печать императора, и оставляет лежать перед собой, а сам едва заметно разворачивается, подхватывает ладонь Велесского со спинки кресла и сжимает пальцы своими, заставляя его оказаться ближе. Они переглядываются, перехватывая настроения друг друга, и Андрей гладит большим пальцем голые костяшки — какое счастье, думает он, что перчатки Велесский не очень-то жалует. С полуулыбкой Велесский склоняет голову к плечу, не отнимая руки, и наблюдает за тем, как Андрей невесомо касается его костяшек губами, оставляет несколько коротких поцелуев на сухой горячей коже и, отодвигая кресло подальше от стола, предоставляет место. — Не волнуйся, — успокаивающе шепчет Велесский одними губами, опирается бедрами на стол и сам гладит его щеку, не скрывая нежности и ласки. — У нас все получится. Будь уверен в себе, ты знаешь, что делаешь. Уж ты-то точно знаешь. И я тебя всегда поддержу. Отпустить ты меня туда не отпустишь, а вот здесь, с Кабинетом реформаторов, с Советом, я могу быть очень полезен. — Ты всегда очень полезен. — Андрей кладет ему на колено ладонь, но ничего больше не предпринимает. — Не будь тебя в любых смыслах, империя бы рухнула к чертовому отцу. Прямо, — он смеется глазами, — к моему покойному отцу-идиоту в ад, в адское пекло, в котел для целой страны.

***

19 мая 1812 года.

— Вызови, будь добр, Его Высочество ко мне. — Будет сделано, Ваше Величество, — кивает камердинер, едва успевший войти по лаконичному звону колокольчика, откланивается формально и выскальзывает из кабинета, чтобы найти посыльного для этого приказания. Андрей еще раз пробегается взглядом по строкам, сжимает губы в тонкую бледную полоску, обдумывая, и взвешивает все «за» и «против». Судить он может двумя кардинально разными способами — как император и как отец. Как император он бы прямо сейчас написал ответ королю Княжества Польского, согласился на выгодный брак единственного прямого наследника престола, вследствие получил бы военную поддержку и чувствовал бы себя увереннее перед Турцией и Княжеством Румынским, что скорее всего позволило бы многое предотвратить. Как отец — он так и поступает — он обсудил бы это с Антоном, выяснил его чувства и отталкивался бы от них при решении. На собственной золотой шкуре Андрей знает, каково это — вступить в пустой брак и через полгода-год, если не раньше, броситься в измены. И методы покойного отца ему до глубины души противны — это основная причина того, что он Антона вызывает для разговора, а не ставит перед фактом. В Антоне горит пламя свободы, как и в Андрее, и вряд ли он возжелает выгодного брака. А с другой стороны, кто будет его спрашивать, если Россия будет топнуть в крови? Стоит подумать и в этом направлении. Андрей вздрагивает плечами, ежится от мгновенного неуюта и проваливается в свои собственные воспоминания. Анну Федоровну, мать Антона, он не любил и узнал лишь за несколько недель до венчания. Ныне покойный отец заставил его, еще молодого и подвластного, вступить в этот обреченный — но с виду очень хорошенький и подходящий — брак и обзавестись наследником, который, к слову, единственное, что связывает Андрея с так же ныне покойной Анной Федоровной и вызывает теплые чувства у него. Все остальное, напоминающее о ней, ему противно и омерзительно — предательница, бунтовщица, истеричка. Углубляться в тысяча восемьсот седьмой год не хочется уж совсем, и без этого на душе гадко. И, побывав в тонущей лодке с пробитым боком и потерянным веслом, Андрею не хочется сажать в нее своего сына. Тем более, когда этот сын — единственный наследник престола, единственный его ребенок (видно, больше Бог уже не даст, наказывая за все сделанное). Сестре Екатерине явно не до престола, тем более, в чужой стране, с мужем, а детей у нее, как Андрей знает, все так и не появилось. В Династических дворцах есть хранители и носители их прекрасной венценосной фамилии, но им отдавать престол нет причин. Андрею, не спавшему в одной спальне с женой последние девять лет брака, не знавшему ее души, не понимающему до встречи с Велесским чистой искренней любви, не хочется той же участи для Антона. Да и Андрей, сослав пять лет назад ее в Сибирь за неудавшийся бунт и потребовав разгонять протесты двухлетней давности под предводительством монахини в Усть-Абаканском селе, опрокинул на себя едва ли не бочку общественного дегтя. Меда в ней не наблюдалось, и того же для Антона Андрей пожелать не мог. Своего сына, в отличие от жены, он любил. В нем нет ее, потому что она — ничего, а он — все. Пустота неспособна противостоять: ее не существует. Предложение короля Княжества Польского донельзя заманчивое и выгодное — и сына женит, и союзника в войне найдет, и, возможно, наладит кой-какие отрасли в империи. Только вот не слаще ли счастье сына и не горче ли собственная совесть, зудящая о том, как плохо ему самому было в юности? Императору думать так нельзя: втягивает, размягчает и заставляет жертвовать не чувствами, а жизнями и комфортом. Есть темы, когда Андрей не готов жертвовать чувствами. — Papa, звали? Можно к вам? — Ничего не подозревающий Антон появляется на пороге, высокий, статный, с уложенными набок русыми волосами, в светло-голубом, практически небесном жюстокоре, едва-едва соскочившем с иголочки, с белоснежным жабо, с чистыми рукавчиками, с орденами от рождения, и Андрей только кивает, продолжая размышлять. Антон на несколько секунд замирает на пороге, оглядывая кабинет и пытаясь понять, почему же с отцом нет Велесского, а затем быстро и немного неуверенно (только от отсутствия Велесского и молчания Андрея) проходит к креслу напротив императорского, с которым их разделяет стол, и опускается в него. — У меня к тебе государственной важности разговор. Отнесись к нему как будущий император. — Андрей поднимается, оттягивает жесткий воротник от шеи, ослабляя его хватку, и обходит стол, чтобы опуститься в кресло вблизи и напротив того, в которое сел Антон, убирая что-либо внешнее и, как следствие, внутреннее между ними.— Мне сегодня написал польский король с интереснейшим и выгоднейшим предложением. Как император, как самодержец я не смею отказаться от него. Как отец обязан провести беседу с тобой. Король предлагает нашей империи военную помощь в случае начала войны. — И чего он хочет взамен? — Антон понимающе склоняет голову к плечу, приподнимает бровь и с интересом смотрит на отца, как будто бы они здесь не дела государственной важности обсуждают, а играют в паскудно потрепанные карты, дам в которых нет ровным счетом ни одной, потому что их растащили мальчишки и спрятали под подушки: только Андрей никогда и ни с кем в них не играет. — Антон, взамен твой брак с дочерью польского полководца и сподвижника короля. Именно поэтому я потребовал тебя на разговор сию же минуту. — Андрей легким кивком указывает на стол, намекая Антону на то, что он может смело ознакомиться с письмом польского короля, но тот лишь удивленно замирает, первым этапом обдумывает сказанное, поджимает губы и протестующе хмурит брови. — Ее портрет доставят позже, чтобы ты мог ознакомиться. Но помни: решение остается за мной как за действующим императором. Я лишь хочу быть хорошим отцом. — Вы не оставляете мне выбора, Ваше Величество! Брать кого-то замуж, лишь увидев портрет и узнав выгодность предложения, какая пошлость! Отчего же вы равняете всех по себе, Ваше Величество? Каково хорошество отцовства в этом? — Антон вспыльчив, потому что сын своего отца до кончиков ногтей. — Мне кажется, Ваше Высочество, ты, — контраст обращения и местоимения должен опустить Антона с небес на землю, — несколько теряешься в своих выражениях. Тебе будет просто некуда мчаться, если я решу обвенчать тебя с... — Он хмурится, нерасторопным движением разворачивает письмо и пробегается глазами по строкам. — Тебя с Генрикой. Тебе придется исполнить требование императора, и ты это отлично понимаешь. Сегодня, сейчас ты всецело зависишь от желания моего иль желания ближнего моего, представляющего интересы империи. Да и ты не торопишься выбирать себе супруга иль супругу, а пора бы! — Отец, я не буду совершать ваших ошибок. Вы не любили мою мать, вы всегда это говорите при удобном случае. К чему же это привело? К чему-то доброму? Я в здравом уме, поэтому справлюсь с поиском супруги иль супруга, papa! — На балах вы разве что с дворянскими юношами бегаете до конюшни, представившись гостями, и лошадей им показываете! Где такое видано, где такое писано, чтобы наследник престола, отроду восемнадцати лет, вместо вечеров бегал до конюшен и звал дворянских юнош к садовому пруду? Где ты искать собираешься супруга иль супругу? Среди них или, может быть, в этом самом пруду? — Ни один, ни другой не смеются с этого, хотя это было бы уместно и снизило бы градус. — А может и среди этих юнош! — Боже упаси тебя от такой затеи, губящей царский род и высокие привычки. Тебе что, не знакомо чувство прекрасного? — Вы думаете как император. А когда вы станете думать как человек? — Империя развалилась бы в считанные недели, если б я всегда думал как человек. Иди, пожалуйста, Антон.

***

В главной императорской спальне настежь распахнуты окна, в которые шелковой тканью, поглощающей все на своем пути, врывается ночная тьма и которые позволяют дорогим шторам в оборках и золоте вдыхать ночной воздух императорского сада, распростертого полотном. В подсвечниках дрожит огонь, напуганный и вздернутый от ярости, и ветер продолжает его раззадоривать, подбрасывать и едва ли не тушить при желании, точно это лучшая игра. Бело-золотой роскошный балдахин над широкой, более чем двухместной кроватью раскачивается чуть заметно, его сдерживают многочисленные сияющие заклепки и заметные банты на самом верху. Посреди комнаты невысокий кофейный стол, а на нем стоят два золотых кубка с вином: один полон, другой пуст, высокая бутылка с тонким горлышком, обернутая в исшитую салфетку для удобства. Камердинеров нет: все в коридорах, ведущих к главной императорской спальне, доступ к которой есть у исключительного круга лиц. Даже для срочных дел и посыльных необходимо личное разрешение Андрея. В льняной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и распущенными узелками на рукавах, от чего локти оголены, Велесский сидит на еще не расправленной постели из множества одеял, покрывал и подушек, взглядом наблюдая за ходящим взад-вперед по комнате Андреем. Наблюдать за возмущенным и уставшим одновременно императором — удовольствие для узкого круга лиц. К счастью, Велесский в этот круг входит уже давно — никаких пропусков ему не требуется, никто и слова не может сказать против него, потому что именно он ближе всех к Андрею как физически, так и душевно. — Нет, ты понимаешь, своя воля у него имеется на все! Он будущий император, а мыслит едва ли не так же, как младший дворянский сынок, которому в лучшем случае что-то достанется после смерти старшего и среднего братьев. Глупый, недальновидный и, вопреки всему, мало похож на будущего императора! Он думать должен о том, как империю удержать, как людей не дать угнать на турецкие земли, как важнейшие территории не потерять, а он помышляет только об юношах с балов, да о том, как верно и как неверно заключать брак! Ты представляешь себе такого императора, Алеш? Это просто... просто немыслимо! — Ты ведь тоже, случается так, толкаешься от чувств, а не разума. — Это не то, что нужно высказать, и Велесский переменяет толк. — Разве ты в его года был другим? Тогда я тебя не знал, но слышал, да и ты сам достаточно говорил про юность. — И ты хочешь, чтобы Антон с юношества совершал поступки, не располагающие к нему народ? Как это поймут люди, ты можешь мне объяснить? «Извините, холопы, мне важнее то, с кем я буду следующий год проводить ночи, а не ваши хозяйства и жизни»? Случись что со мной, кто будет империю вести вперед? Я человек, не Бог, как и все, под ним и хожу. — Есть Государственный совет, есть я. — Рациональность идет вперед чувственности, которая все же пробивается через щели и замочные скважины. — Ты еще молод, чтобы размышлять о том, как будет после тебя правление. — Ты-то — это белый день, Alle Russen sollten für dich beten... Und ich auch. А вот Государственный совет — Боже его сохрани от такого яда — может принимать и те решения, что выгодны скорее им самим, нежели простому народу. Антон, конечно, — человек, я с ним об этом говорил, рассчитывающий уничтожать абсолютную власть императора, желающий всем сердцем счастия для своего народа, но будет выбирать между чувствами и народом, так сразу рухнет вся его напыщенная любовь к деревенским мужикам и бабам с ведрами наперевес. Велесский отмалчивается, думая, что он продолжит гневную тираду, но ошибается, и на несколько минут они остаются в тишине. Не услышав чего-либо в ответ и не предприняв ничего для продолжения разговора, Андрей молча, с усталым выражением лица отходит к распахнутому окну, опирается ладонями на раму и, не уворачиваясь от взлетающих штор, высматривает что-то в темном императорском саду, лучше всего просматриваемом именно из этой комнаты. Владельцу же нужно иметь возможностью и ночью любоваться собственным добром. Помедлив, словно перебрав все варианты развития вечера, Велесский бесшумно поднимается с постели и выдает себя только ровным стуком блестящих каблуков о пол в местах, где он не покрыт мягким массивным ковром. Он берет со стола полный кубок, от пламени переливающийся золотом, отпивает один-единственный глоток и, не выпуская его из рук, идет к Андрею. — Ты так говоришь, будто бы собрался умирать прямо сейчас. Антон еще успеет понять твои домыслы, я уверяю тебя, но мы не можем поступать так, ты сам понимаешь, к чему я клоню. Du kannst das nicht, meine Liebe. — Это не наша ситуация. — Андрей на него не смотрит совершенно, отстраненно наблюдает за темным наполненным садом, пока Велесский стоит рядом, сложив одну руку на грудь в задумчивом жесте и изредка поднося кубок в другой к своим алым, приятным губам. — У меня уже был наследник, и я мог отправить dieser Hure в ссылку еще раньше, только вот благодарность к ней еще тлела, пока она не решила устроить против меня восстание. Если у Антона будет наследник, то пускай ищет себе любовную любовь всей жизни, Господи помилуй, мешать не буду. Все императоры и короли так живут. Пожалуйста. Я его останавливать не стану. — Заметь, ты бы безусловно хотел, чтобы... — Велесский о слова запинается, будто ему вырывают кадык, и дальше не говорит, сжав губы в тонкую, читаемую полоску и для собственного успокоения покачивая кубком в ладони, чтобы наблюдать за переливами вина. — Чтобы dieser Hure не было в моей жизни? Чтобы наследник был от другого человека? Хотел бы, я не спорю, мне тревожно за ее кровь в венах Антона. Велесский сдерживает себя, потому только кивает и пьет еще вина: скорее хочется закончить этот разговор за ненадобностью и ревностным отношением из-за покойницы. Ему не хочется говорить об Анне Федоровне. Во-первых, ревность в нем тлела, как умирающий огонь, и он прятал ее за настоящим, где ее нет, где Андрей всю свою любовь отдает только ему, где все во дворце отлично понимают толк их взаимоотношений. Во-вторых, нет желания слушать о той, решение о жизни которой принимал в том числе и он, когда все случилось, когда стало пора что-то решать. — И что мне делать? Что считаешь? Прекратив рассматривать Андрея в профиль, Велесский переводит взгляд за окно и задумчиво пожимает плечами: — Дать Антону самому решить этот вопрос. Ты сам знаешь, как неприятно жить с вынужденным браком, так не поступай так же со своим единственным сыном. Ошибется, значит, будет впредь мыслить иначе. А если все сложится, так пусть будет счастлив. — Разговор, конечно, не из приятных, и это чувствуется ими обоими. Ветер из окна холодный, несмотря на привычную дневную духоту мая, и Велесский, передернув от прохлады плечами, отходит от окна, оставляет бокал на столе и садится в кресло, укладывая ногу на ногу и смотря целенаправленно Андрею в спину, будто его глаза в мгновение ока становятся дулами пистолетов. Иногда в спальне Андреем получается даже вертеть, несмотря на его воспитание и его уверенность в правоте, и правильно говорить именно «вертеть», потому что Андрей и сам с удовольствием позволяет это ему. Велесский этим не злоупотребляет, но понимает, что иногда решения принимаются те, которые расположены скорее к Государственному совету, чем к народу, и Андрея нужно убеждать в их неправильности. Даже если убеждать в спальне. Нет ничего плохого в том, чтобы пользоваться своим положением и доносить нужную мысль в любое удобное время, а не только на советах, встречах и при беседах. В конце концов, если делать работу главного государственного советника, то делать ее с полным погружением. — Зачем ты так смотришь на меня? — Андрей не оборачивается, чувствует спиной прикованный мраморный взгляд и уже понимает, к чему это приведет. — А как я должен на тебя смотреть? Игра в амбарную кошку и мышку, желающую украсть зерна. — Я спиной чувствую, как ты недоволен. — Мне не может быть неприятно? — За этим вопросом Велесского скрывается очевидное «Ты не можешь быть неправым?». Андрей выдыхает сквозь зубы, качает головой, рывком разворачивается и смотрит Велесскому в кресле в глаза с вызовом, вынуждая сказать что-нибудь еще и дать не отвечать на этот вопрос. Молчание в ответ побуждает его оттолкнуться ладонями от рамы и за несколько широких шагов достигнуть кресла, не отрывая взора от Велесского и замечая, как он тут же приподнимает голову, отвечая на взгляд. — Завтра обсудим с Антоном его желания, а сейчас, — заставляя Андрея сделать мелкий шаг назад, Велесский встает, опираясь на подлокотники, и врезается своей грудью в его грудь, но не чувствует, что это сбивает Андрея, скорее наоборот, — пора отойти ко сну. У меня нет ни единой силы потчевать тебя словами, когда ты эти слова пропускаешь. Завтра, ни в коем случае не сегодня, изъявим желание попробовать это обговорить с Антоном, он прямой участник. С утра попроси подготовить беседку и обдумай все еще раз. Андрей скользит ладонями ему на пояс, не давая отстраниться, и кивает, соглашаясь. Не хочется раздувать из маленького костра пожар. Прикрывая глаза, в которых стоит одна единственная предсказуемая фраза, Велесский опускает голову ему на плечо, упирается лбом в красно-золотую эполету и застывает так, не говоря ни слова.

***

При тусклом свете нескольких свечей Антон разворачивает перед собой чистый лист светло-желтой бумаги, пододвигает к себе чернильницу с золотыми гранями и маркой императорского дома, удобный стакан с сухими перьями и поднимает взгляд надежды на запертую дверь перед собой. Ночью камердинеры точно не зайдут без надобности, и можно посвятить время написанию письма своему хорошему другу, человеку, который точно поймет и при том правильно. Впрочем, отец так не считал, ибо Сережа Разумовский самовольничал и впоследствии разорвал любые связи со своей семьей, боясь возвращения под каменное крыло, а это в обществе не считается поступком достойным и сильным. Вот если бы он был согласен страдать во имя батюшки и всю жизнь отдал бы на счастье семьи и чистоту фамилии, то его бы нарекли страдальцем и клялись помнить вечно. Антон ему, честно говоря, завидовал по-белому. У Сережи нашлось внутри такое отчаянное свободолюбие, что он, узнав о своем готовящемся браке с заграничным князем, сообщил об этом письмом своему возлюбленному, в то время служащему, а теперь его мужу, и тогда они, тщательно скрываясь и тая помыслы даже в письмах через шифры, сумели разрешить эту ситуацию побегом. И Андрею это совершенно не понравилось из-за опасений, что Антон может поступить также, хотя вряд ли побег цесаревича был бы незаметен. Это был бы повод для общественного взрыва. Про возлюбленного Сережи, Олега Волкова, Антону рассказывал Велесский. Кажется, они даже видались в каком-то из сотен боев. Не особенно яркой была встреча, но Велесский вспомнил, когда встретил Олега позже, потому до Антона и дошла эта информация. Будь Антон чуть младше, возможно, он и не смог бы общаться с Разумовским. А сейчас-то ездит к ним, вырывая время, и много о чем с ними говорит. В письмах, конечно, все строжайше и бело, чтобы при проверке — возможно, отец поручил кому-то читать его письма и выявлять то, что считается неправильным, противоречивым и неприемлемым, — не вызывать подозрений, а при личных встречах Антону до необычайного чувства в груди нравится обсуждать с ними газетные новости и шуточно схватываться на рапирах, считая это занятием славным и позволяя себе грубые слова (иногда кажется, что у стен есть уши, передающие все отцу, но об этом Антон старается не думать особенно часто, чтобы не впадать в тревогу). Наверное, он сам себя оголяет, отправляя письма замужнему омеге. Видов на Разумовского у Антона не было с раннего детства, они дружили втроем: Антон, Сережа и его сестра Мария, которая полгода назад была выдана замуж за какого-то графа и увезена в Петербург в прекрасном каретном составе, угоняющим ее от хорошей жизни. Они считали друг друга друзьями, будучи познакомленными отцами: Александр Петрович Разумовский, бывший губернатором Петербурга до тысяча восемьсот пятого и сейчас остающийся членом Регионального комитета все того же Петербурга, бывал с семьей на императорских балах и общался с императором, так были познакомлены и дети. Не все допускаются до наследника, и очень удивительно, что такой близкий по духу в будущем Сережа все-таки попадает в его окружение. Все в жизни Антона появляется благодаря Андрею. «Новость, которую я Вам хочу сообщить, потрясет Вас и Вашего дражайшего супруга, но за опасением чтения наших с Вами писем я открою Вам эту новость при личной встрече, о которой спешу сообщить в этом письме, хоть меня и потрясывает от эмоций, как первый раз поцелованную нелюбимым мужчиной девушку. Как можно скорее я прибуду к Вам, оставляя дела обыденного толка, чтобы спросить Вашего совета, к коему я всегда расположен и открыт. Дело, можно сказать, государственной важности, и я боюсь заплутать средь бела дня, поступить отнюдь не верно и потерять свое же уважение к себе самому. А уважать себя я должен хотя бы потому, что во мне кровь Его Императорского Величества, моего великого отца, которую я не могу поругать своим поступком или делом. Расскажите мне в следующем письме о Ваших делах, о Ваших помыслах, я всегда буду для вас другом и плечом, но никак не цесаревичем. Ein Prinz sein так утомительно и печально, мне хватает этого во дворце. Знайте меня только другом, имеющим за собой силу. Я так устал быть цесаревичем, и мне бы побыть кем-то другим. Не крестьянином, конечно, но кем-то другим. Быть может, неизвестным князем из далекой губернии. К вам со всею моею любовию, которую я могу к Вам и Вашему супругу испытывать, и всею моею благодарностию. Ваш Антон А., для вас простой друг, никак не цесаревич». На наружной стороне улыбающийся и сияющий от складности слов и мыслей в единое целое Антон, обмакнув кончик пера в чернила, пишет: «Писано Его Благородию Сергею Разумовскому-Волкову, моему дражайшему другу», — и тянется за сургучной печатью, чтобы увеличить шанс того, что письмо останется непрочитанным кем-либо по приказу отца. Печать постепенно застывает под его мягким взглядом, словно умиротворенная умирающая лань. Смотреть за этим прекрасно и любопытно, хотя Антон в свои года писал столько писем, сколько некоторые боятся представить в своем воображении. Ему по рождению положено. Поднявшись из кресла и захватив запечатанное письмо, Антон подходит к двери, нажимает ладонью на одну из ее створок и улыбается камердинеру, сидящему едва ли не под ней на удобном стуле с маленькими подушками. — Георгий Власьевич, отнесите письмо посыльному и, будьте так любезны, просите его мчаться сейчас же. — Он протягивает мужчине письмо, и тот, кивая, пробегается по надписи на наружной стороне письма, пусть Антон и обозначает место, куда необходимо доставить откровения. — В имение Волковых-Разумовских. — Будет сделано, Ваше Высочество. Доброй ночи. Камердинер откланивается, встав и сделав шаг назад, и Антон с еще более очаровательной улыбкой запирает дверь, предвкушая долгожданную встречу с семейством Волковых-Разумовских. Им нестрашно доверить тайну и свои чувства. Да, Антон никого не любит больше отца, потому что ему некого любить более, но открываться ему до дрожи боится.

***

20 мая 1812 года.

Каретный состав в напряженном ожидании стоит у главной парадной лестницы, лошади изредка взбрыкивают, порываясь, но их ударяют кнутами по спинам, и они замирают, покорно склонив головы и демонстрируя идеальные гривы, выглядящие лучше, чем волосы жителей Сибири. На отдельных лошадях гвардейцы, являющиеся частью императорского каретного состава, и они тоже в ожидании посматривают на огромные дворцовые двери. Генерал-адъютант в полагающемся ему спокойствии ожидает подле собственной лошади, одетой в роскошь и блажь, и держится так, словно каждое его движение ловят присутствующие. Лакеи в ожидании стоят у основной, потому что императорская, кареты, готовясь открывать двери, и поглядывают на свои белоснежные перчатки, отыскивая пылинки, могущие вызвать недобрый императорский взгляд. Между огромными, истинно царскими дверьми из дворца и лестницей пространство, окружающее дворец белоснежным поясом, для летних полдников и разговоров с видом на императорский сад, точнее на малую его часть, скрывающую остальной шик. Над дверьми — герб империи. Уже на самом верху дворца развевающийся флаг. Когда внутренние дворцовые швейцары хватают дверные ручки и выходят, распахивая белые двери, лакеи вздергиваются, выпрямляют спины и прикладываются к каретным дверцам ладонями. Генерал-адъютант оглядывает всех вокруг себя так напыщенно и самодовольно, что легко видится на его лице удовольствие быть генерал-адъютантом императора. На сегодня приказано было собрать одну большую, многоместную карету для поездки в Главный Московский Театр Имени Его Императорского Величества, но камердинеры, наученные горьким опытом разногласий, возникающих в поездке по причине политического или личного спора, включили в состав еще одну. Тем более, атмосфера во дворце напряженная, вот-вот кто-то взорвется от негодования. И этот кто-то, ко всеобщему удивлению, не Андрей. Швейцары замирают, держа двери сильными руками, и из дворца выходят сначала Андрей и Велесский, идущие под руку и отлично выглядящие друг с другом, такая золотая пара империи, а затем Антон, который одет празднично, впрочем, как и всегда, и позади которого — камердинеры и посыльные, сопровождающие императорскую семью в любых поездках для срочных указов. — Если Антон снова взбрыкнет, я выброшу его с театральной ложи, — в шутливой манере шепотом говорит Андрей, спускаясь по лестнице уверенно и оглядывая каретный состав. — Я не сомневаюсь. Стоит им подойти к главной карете, Андрей останавливается и пропускает Велесского вперед, указывая взглядом внутрь и подавая ладонь в белоснежной перчатке со скромными инициалами, вышитыми золотом. Не медля и приняв ладонь как жест любви и благодарности, Велесский входит в распахнутую лакеем дверь и, отпуская руку, опускается на диван по правую сторону от входа, Андрей, войдя следом, садится рядом, бросая очевидный взгляд на него, а Антон — на диван напротив, складывая ладони на коленях в подчиняющемся жесте. Дверцы закрывают, камердинеры и посыльные уходят к каретам для слуг, генерал-адъютант, до того самозабвенно отдающий честь, запрыгивает на лошадь и определяется рядом с главной каретой состава, и только тогда процессия двигается, пускаясь по длинной аллее к высоким белоснежным воротам, ограждающим их от всего мира. — Как обстоят дела с Турцией? Антон действительно заинтересован происходящим с империей и не пытается сгладить тишину засчет такого серьезного разговора. — Мы ждем следующих шагов турецкого короля и вывозим людей с южных приграничных территорий, — смотря Антону прямо в глаза, отвечает Андрей и одобрительно улыбается. — Я рад, что тебе интересно говорить и слушать об этом. Только б этот интерес был соизмерим с твоим желанием помогать делающемуся. — Антон, mon chéri, нам стоит несколько побеседовать. — Научился бы Андрей тактичности у Велесского, тогда б цены ему не было как человеку и отцу. — Ты, конечно же, знаешь, что я осведомлен о предложении короля польского. Ну, — со снисхождением, улыбкой, — Ваше Высочество, не хмурьтесь. Несмотря на все, я тебя могу понять и даже поддержать, только вот мне не совсем ясно желание. Это такая юношеская упертость с нежеланием исполнять чей-то приказ или осознанный выбор альфы? — Спасибо, Алексей Александрович. — Антон чувствует поддержку от Велесского, которого давно считает членом семьи и который воспринимается им любовно, расправляет плечи и как будто бы выпускает крылья, бросаясь со скалы, потому что отлично знает, как ко мнению Велесского всегда относится Андрей. — Я считаю несправедливостью и пошлостью то, что предлагает мне Papa. Омегу я выбирать хочу совершенно не так, как мне хотят навязать. Это мое твердое и необратимое решение. — И ты уверен, что позже сможешь себе простить последствия этого решения? Последствия всегда есть, даже если решение самое правильное и честное. Как военный человек тебе говорю. — Нравится Велесскому вспоминать свое военное дело, оставленное после тяжелой травмы и ради успокоения души Андрея, чересчур переживавшему тогда, пять лет назад, за него и готовившему ему переход на государственную должность. Велесский умеет словесно бить метко, подцепляя именно то, что заставляет чужую душу вздрагивать, изгаляться, пытаться вывернуться и выпускать когти, защищаясь. Это вяжется с его рациональностью и спокойствием — для того, чтобы выиграть спор, ему не нужно сворачивать горы. И, на самом деле, и Андрей, и Антон об этом знают, не раз попадаясь на эту свойственную манипуляцию. В свою очередь, Велесский не любит вертеть людьми, он всего лишь открывает им то, что они так тщательно пытаются скрыть в себе или других, и намекает на неправость человека. Его способность, если бы он был корыстен, могла принести много спелых плодов жизни, но корысти в нем столько, что едва наберется десертная ложка. — А каковы, по вашему мнению, будут последствия? — Ты отлично понимаешь суть сделки, предлагаемой польским королем. Ты берешь в супруги дочь его главного полководца, а империя в ответ получает военную помощь, в том числе военных и оружие. И это будет обменом, а не покупкой. Я думаю, короля получится убедить продать нам оружие за низшую цену в любом случае, но о людях будет нельзя без того даже зарекаться: люди войдут на наши земли ровно в тот момент, когда Вы, Ваше Высочество, войдете в церковь с Генрикой. — Велесский пожимает плечами, уводя взгляд за каретное окно, и играет с Антоном, подобно кошке, то обращаясь обыкновенно, то возвращаясь к тому, что Антон — цесаревич. — Ты понимаешь, что частично будешь виноват в исходе войны, если она все же начнется? Косвенно, частично, но будешь ответственен. — Может, она и не начнется. — Тогда конфликт будет назревать. Вряд ли Турция лишь для безопасности заключает договор с Княжеством Румынским и крутится, wie ein Schwein, возле границ. — И что может произойти, если я не соглашусь на брак? — В лучшем случае, как бы это ни звучало, — это огромные потери солдат. В худшем — потеря территорий. — А как бы поступили вы, Ваше Сиятельство? — Отца Антон спрашивать не станет, он осведомлен его мнением и нового столкновения не желает, потому что научен горьким опытом споров. Велесскому трудно судить: на нем никогда не было и не будет той ноши, что сейчас на Андрее или Антоне. Но он может попробовать их понять. В конце концов, он второй человек в государстве, и на нем тоже массивная глыба ответственности, которая давит на него при принятии решений. Но это другая глыба, она не душит и скорее спадет с плеч и разобьется, чем у Андрея и Антона. На него заинтересованно в ответе смотрит Андрей, все порывающийся взять его за руку, но считающий каждый момент неподходящим — не потешные войска ведь обсуждают. А ладонь, аккуратная, в красивой белой перчатке, манит пальцами в золотых кольцах с камнями. — Антон, — Велесский вдруг срезает все имеющиеся границы и переходит в толк обычного разговора, который обычно происходит у них за завтраками или ужинами, — не пойми меня неправильно, я не даю тебе совет, объясняясь о себе. Говоря честно, чтобы потом пред судом не зардеться, я бы не смог принять это предложение и искал бы другие способы. Но, понимаешь, ты будущий император, на твоем восприятии это обязательно скажется, тебя будут видеть человеком, нежели императором, и от этого будет слишком много последствий... Как бы мы ни старались уйти от абсолютной власти монарха, люди все равно будут видеть императора как главу, от которой все зависит, даже если решения будет принимать Совет или любой другой законосовещательный или законодательный орган. Император всегда ответственен, будь он даже слеп и глух. Антон, ты вынужден сохранить лицо, чтобы избежать независящих от тебя последствий. — И что мне делать? — Антон, честно говоря, в смешанных чувствах после слов Велесского и окончательно сбит с толку. — Будь добр, подумать над тем, что для твоей души важнее. Андрей не ввязывается в их разговор по двум причинам: они могут снова разругаться, столкнувшись, как бараны на тонком мосту; Велесский заранее попросил его не вмешиваться, если того не потребует ситуация. Все-таки Антон уважает мнение Велесского, умеет его слушать и воспринимает как одного из авторитетов, значит, и влияние на него у Велесского есть. Может быть, он смог донести до Антона некоторые составляющие ситуации и подтолкнуть к выбору, который он будет считать правильным. — Мое мнение не изменится, я не стану брать замуж омегу или юношу по расчету. Алексей Александрович, вам ли этого не понимать? Хмыкнув, Велесский кивает и пробегается осуждающе-понимающим взглядом по Антону. — И все же подумай, Антон, чтобы потом не жалеть.

***

Владелец и начальник Главного Московского Театра Имени Его Императорского Величества, Николай Николаевич Кравченко, всегда лично встречает императорский каретный состав и провожает самых важных гостей страны до ложи самостоятельно, объясняя, где лучше пройти, чтобы избежать чрезмерного внимания, если того не хочется в моменте, и предлагая вина, шампанские и крепкие напитки. Сегодня Андрей, несмотря на свое нелучшее — разговор, конечно, влияет на него: он же человек, а не заводная кукла — настроение, согласен пройти через главный коридор, подняться по широкой белоснежной лестнице с красным ковром и войти в ложу у всех на виду. В конце концов, все люди здесь — его подданные, и будет компрометирующим прятаться от них. А еще хочется показаться с Велесским, обозначая, что вот он, его любимый мужчина, и не говоря об этом вслух. Их встречают радушно, с улыбками, девушки и парни-омеги приседают в реверансах, остальные кланяются невысоко, стараясь не показаться лебезящими, и уже через несколько минут Андрею начинает казаться, что у него заболит шея к вечеру столько кивать и приветствовать. Велесский тоже всем кивает, с кем-то даже здоровается за руку, узнавая старых знакомых по службе или учебе, и старается не отходить далеко от Андрея. В свою очередь, Антон, расспросив Николая Николаевича о здравии Алены Николаевны, его дочери, отвлекся на людей вокруг и в тон отцу стал кивать, иногда не вспоминая имени человека, которого видит перед собой, но который явно имеет важную роль в обществе, судя по эполетам. Антон легко и быстро определяет, какой высоты человек перед ним, но в большинстве случаев не осознает, кто он и чем занимается. — Ваше Сиятельство, — перейдя на красивое «Вашество» в окружении людьми, Андрей аккуратно касается его локтя пальцами в белоснежной перчатке и слегка замедляет шаг, чтобы не выглядеть торопящимся, спешащим. — Я возьму вас под руку так прилюдно? И снова в обществе, значит снова на «Вы» и с «Вашествами», потому что они первые лица государства, им по положению должно себя так вести, хоть они двенадцать лет и делят жизни. — А возьмите. — Велесский не сильно, но удивлен, да и не дает себе увлечься этим ощущением, потому сгибает руку в локте и принимает его ладонь, скользнувшую в знакомом жесте на сгиб. — Не боитесь, что потом каждая газета будет пестреть какой-нибудь карикатурой? — Это издержки свободы печати, Ваше Сиятельство, пускай поступают так, как им угодно. В конце концов, есть и неплохие, красивые карикатуры, нам не впервой. — И не Вам, Ваше Величество, говорить о том, что Его Высочество поступает эмоционально и не думает об империи. — В шутливой манере, конечно же. Антон удивленно приподнимает брови, видя этот необдуманный отцовский жест, и, ввязываясь в разговор с Николаем Николаевичем о постановке, поднимается по лестнице за ними — взгляд его при этом прикован к их соединенным так правильно и нежно рукам, и это, несомненно, привлекает внимание. Конечно же, слухов тьма-тьмущая, но в них никто воочию не удостоверялся. Хотя это, безусловно, никакое не доказательство — пустышка чистой воды. Вдовствующий альфа может вести под руку холостого бету, это не запрещено. Николай Николаевич провожает их до ложи, там узнает, нравится ли им, удобно ли, и, раскланявшись, быстро удаляется, чтобы не мешать. Внизу, в основном зале люди собираются быстро, желая удостовериться в том, что именно на этом спектакле присутствует император, некоторые из актеров бегло выглядывают из-за кулис и бросают взгляд на роскошную императорскую ложу. Внимание к ним, конечно, безграничное, точно еще немного — и кинутся под ноги после спектакля. Антон некоторое время стоя разглядывает сцену и расшитые узорами шторы, а потом опускается в кресло, стоящее слева от императорского, и смотрит сначала на отца, а затем на Велесского, мысленно настраиваясь на культурный вечер. — Ты его все еще носишь? — интересуется Андрей, подхватывая ладонь Велесского в белоснежной перчатке с подлокотника и только сейчас примечая именно это кольцо, и рассматривает украшение, которое подарил ему еще, наверное, лет девять назад. — Я польщен. — Больше скажу, не солгав: Я до сих пор помню твои слова. «Носи его, оно тебя будет оберегать и охранять». Мне нравится думать об этом. С улыбкой Антон отводит взгляд на сцену, не считая, что стоит наблюдать за ними, хотя его сознание, открытое к чувствам, трепещет и возбуждается от возможности видеть такие высокие (во всех смыслах) отношения. Он тоже хочет иметь подле себя такого человека, каким для Андрея является Велесский. Одновременно любовника, друга и советника в государственных делах. Но пока Антон не готов в этом признаваться, потому что ему кажется чем-то неправильным любить по-семейному нежно человека, существование которого позволило пять лет назад лишить его матери навсегда.