Витсена

28 мая 1812 года.

Окно в кабинет настежь распахнуто, и вместе с ночной тьмой вползает внутрь дворца тревога от топота копыт. Андрей не обращает на это должного внимания: сколько причин можно отыскать, чтобы в ночь куда-то умчаться кому-то из многочисленной свиты или гостей? Да и тем более сейчас ему не хочется занимать голову ненужными мыслями, большинство его размышлений — о войне, которая, по ощущениям, вот-вот начнется, и об Антоне. В золотом канделябре на столе догорают, треща, свечи, стоит попросить камердинера заменить их, но не хочется нарушать образовавшуюся тишину. В ней хотя бы есть шанс спрятаться от самого себя, от грядущих событий и от жизни. Андрей сидит в кресле за столом, отстраненно читает (скорее, просматривает для отвлечения) доклады, принесенные членами Государственного совета от их Комитетов, чертит что-то на копиях карт, подписывает малозначительные указы ради ощущения контроля над ситуацией, изредка возвращается к письму польского короля, читает его снова и качает головой, предвкушая или грандиозный скандал внутри дворца, или подрыв внешнего доверия к империи: как это так, жертвовать людьми ради брака по любви? Это кто так вообще делает? Когда становится совсем невмоготу видеть перо и бумаги, доклады и депеши, Андрей отводит взгляд в сторону, к расшитому широкому дивану, на котором спокойно и тихо спит Велесский, отказавшийся сегодня оставлять его на ночь в кабинете одного и ушедший, цитируя, «вздремнуть на час-другой». Естественно, будить его Андрей не будет: не находит в этом смысла. Пускай спит и не волнуется лишний раз. Императору нужно уметь сохранять холодную голову даже в том случае, когда все вокруг полыхает от бури, и Андрей с этим все же справлялся до этого дня. Волнение подкатывало к горлу, заставляло хмуриться, побуждало вставать и подходить к окну, как будто бы спящий императорский сад мог ему о чем-то далеком поведать и успокоить. Ему не было страшно, ему было волнительно до холодеющих пальцев, до знакомого чувства в груди, до желания врезаться пятерней в волосы и встрепать их, до желания уснуть и проснуться лишь к концу, победному и яркому. Вот еще немного — и сердце точно взорвется в груди, не выдержав. Андрей думает, что сам себя накручивает, уничтожает... И это не есть хорошо сейчас, когда ему нужно сделаться тверже камня, чтобы показать — он есть опора, он есть власть, он есть все, что нужно для империи, возможно, вновь вступающей в войну не по своей воле. Он слышит громкие эмоциональные разговоры у главного входа во дворец, или ему всего лишь кажется это? А через несколько минут чьи-то торопливые каблуки стучат по начищенным полам во дворце, или это просыпаются птицы, ударяющие когтями? Неспящий камердинер говорит за дверью, или это все с улицы? Андрей не встает, только поднимает голову на дверь и ждет, пока она откроется. Он уверен, что сейчас она откроется, и этой уверенностью можно топить города, жечь лжецов и уничтожать слабых, тех, кто не способен бороться с волнами силы и достоинства, дающих все, в отличие от слабости. Ночью камердинер обычно стучит дважды за раз, особенно, если Андрей в кабинете с Велесским, но тише обычного, но сейчас никто не стучится. Дверь распахивается предательски быстро, неотвратимо, но о стену не бьется, придерживаемая внешним швейцаром, зашедшим вслед за посыльным в пыльной, но от того не менее яркой военной форме. На щеках — нездоровый румянец, на лбу — проступившая испарина, одежда — в дорожной летающей серой пыли. Очевидно, что так к императору нельзя входить, но этой ночью все идет не так, как должно. Но юноша, ему лет двадцать пять от силы, машет запечатанной депешей и кланяется так, словно готовился к этому мгновению всю жизнь. — Ваше Императорское Величество, срочная депеша! — Откуда? — Андрей не смотрит на посыльного, жаждущего только этого, бросает тревожный взгляд на бледно-светлого, как ангела, камердинера и замечает движение слева, на диване — Велесский поднимается практически сразу, как открывается дверь, оправляется ото сна, застегивает верхние пуговицы на рубашке, оставляя жилет и жюстокор на спинке ближнего кресла, и, подойдя к императорскому креслу, кладет ладони на его спинку в поддерживающем жесте. Даже сонный, оттого с головной болью, он стремится быть рядом и удерживать Андрея на плаву. — Крепость Грозный, Ваше Императорское Величество. — Вы оттуда или по дороге вас определили? — Оттуда, Ваше Императорское Величество. — Знаете, что передают? — Забравший депешу, Андрей взмахивает ей. — Догадываюсь, Ваше Императорское Величество. — Распорядись, чтобы ему была предоставлена спальня, — кивая на посыльного, уже начинающего кланяться вновь, говорит камердинеру Андрей и распечатывает депешу, которая рвет его на части изнутри. Камердинер, не медля ни мгновения, удаляется. Обычно при неимении времени депеши и письма пишутся на одной и той же бумаге, которую складывают так, чтобы не было видно содержания, и это всегда наводит на одну и ту же мысль: спешили до тряски в руках, боялись не успеть, торопились. Под уже более бодрым взглядом Велесского Андрей неторопливо разворачивает бумагу и расправляет ее. Читают они вместе, так как Велесскому с его орлиным зрением видна каждая буква, но молчат, замерев в тревожности. «Пресветлейшему государю, императору Всероссийскому, великому князю Андрею Андреевичу. Ваше Императорское Величество, я, капитан крепости Грозный, спешу сообщить Вам пренеприятнейшую новость. Под крепостью после отхода ко сну всех, кроме дежурных солдат, начались бои между российскими дежурными пограничными войсками и турецко-румынскими полками, перешедшими в наступление. Крепость будет держать оборону до последней крови. Западное, если будете судить по картам, направление от крепости захвачено врагом, Петровск-Порт все-таки сдан, как я могу судить. Мы нуждаемся в военной помощи. Началась война. Опять началась война. Сохранит Вас, Ваше Императорское Величество, Господь Бог в здравии, силе и решительности, чтобы империю вы упасли, и даст Вам лучших из лучших, чтобы Вам помогали. С уважением и низким поклоном, коим всегда мечтал вас удостоить, капитан крепости Грозный, Морозов Иван Алексеевич». Андрей в полной прострации. Ему безразлично, что вокруг него ждущие приказов, что Велесский кладет ладонь ему на плечо и сжимает побуждающе-пробуждающе, так, как необходимо. Но предполагаемого эффекта жест не возымел, и Велесский берет все под собственное управление и собственный контроль: — Как можно быстрее прикажи собрать Государственный совет. — Велесский отходит от стола, идет по кабинету, делает шаг в коридор и находит взглядом своего камердинера, тут же начавшего приближаться. — Как только вернется камердинер Его Величества, так сразу пусть готовит кареты к срочной поездке в Государственный совет. Мы сами туда поедем. Императорским посыльным раздай указания объехать поместья всех членов Совета и потребовать их немедленной отправки в здание Совета. Сохранять все в тайне, пока Его Величество сам не объявит ничего. Заседание срочное, собрать всех. — И, бросив взгляд внутрь кабинета, заканчивает: — Мы ждем Его Высочество к поездке. Поднимайте его, если спит, собирайте и отправляйте следом за нами. — Будет исполнено, Ваше Сиятельство. После того, как отданы все обязательные, своевременные приказы, Велесский возвращается внутрь кабинета, кивает молчащему замершему посыльному, и тот, откланявшись вновь, уже на прощание, быстрым военным шагом скрывается за дверью, закрываемой швейцаром. Тут же, как только они остаются одни, Велесский опускается на подлокотник императорского кресла, берется за сгорбленные плечи Андрея, перечитывающего депешу, лежащую раскрытой на столе, склоняется и аккуратно, выверенно целует в висок. — В Совет надо ехать. — Велесский с силой забирает депешу, складывает и бросает обратно на стол. — Mein Kaiser, надо ехать сейчас. Я отдал приказ собирать всех. Антона тоже поднимут. — Правильно. — Андрей, я понимаю, что тебе сейчас отвратительно, но нужно собраться с мыслями и поехать. Кто, если не ты? Промолчав, Андрей поворачивает, запрокидывая, голову к нему, кладет обнаженную ладонь ему на колено и, как будто не инициирует это самостоятельно, принимает ласковый, легкий поцелуй в губы. Задерживаться Велесский не хочет, от того отстраняется, но Андрей перехватывает его за затылок, огладив его спину скользящей вверх ладонью, и направляет к себе. Сопротивление сейчас бессмысленно, и Велесский потакает желанию Андрея успокоиться и прийти в себя. Так определенно проще. — Ты, — не отпуская чужого затылка, но уже и не целуя, Андрей прижимается кончиком своего носа к его, — никуда не поедешь. Я тебя знаю. Ты останешься здесь, со мной, в Москве. Ты нужен мне больше всех остальных. Wenn du gehst... — Андрей, прошу тебя, — обрывает Велесский и целует, чтобы прекратить этот ненужный никому разговор. Андрей уступает.

***

— Ваше Величество, Вы должны сегодня же объявить людям о войне. — Велесский не сидит за общим длинным столом, его кресло пустует, стоя рядом с императорским, и он меряет шагами зал для заседаний. — Пишите заявление прямо сейчас, пустим по всей империи копии. — Зачем пугать народ? Чтобы что? Алексей Александрович, мне кажется, Вы слишком спешите с заявлениями. Может быть, турки ограничатся малыми территориями? Или хотят попугать? Или еще что? Откуда я могу знать, что im Kopf dieser Mörder? — Не в земле дело. — Упираясь взглядом в перо, стоящее не по правилам в чернильнице, Андрей зарывается пальцами в свои еще кудрящиеся волосы и морщится. — Алексей Александрович прав, мы не можем скрывать от людей их положение. Люди сожгут нас вместе с дворцами и поместьями, если мы сейчас промолчим. Мне нечего скрывать, я не отдавал ни единого приказа о нападении за все свои годы правления. У нашего народа нет культуры объединения на время войны, как бы Вам этого ни хотелось, Петр Степанович. Просто так за царю-батюшку, за советников, за членов Совета никто не пойдет, потому что люди устали от войны. Gott, nimm diese Hunde mit. Председатель Комитета жандармов кивает, не смея возразить императору и принимая аргумент, хотя мнения своего он не изменяет. В этом суть Совета — выразить мнение, попробовать поменять что-то, понять, что император против и не жалует, и замолчать. — Роман Алексеевич, поспособствуйте распространению газет, увеличьте количество в столько раз, в сколько сейчас возможно, откройте новостные лавки, я не знаю, как еще поспособствовать... Возможно, потом меня назовут плохим императором, но я от своего народа не хочу скрывать то, что сейчас происходит. Ich lüge nicht, как турецкий султан. Мне не нужны его земли, его люди, я просто хочу, чтобы он был bei Frauen sitzen и не лез к моей империи и моему народу. — Когда председатель Политического комитета кивает, записывая очередное из требований, Андрей тянется к перу, но в последний момент убирает руку, сжимает в кулак и выхватывает времени на размышление. — Владимир Павлович, я питаю надежду, что Вы без моего ведома распорядились и отправили Шустову в Нальчик помощь? Его Высокопревосходительство Стрельцов в Москве? — Виделись вчера с ним, — кивает Владимир Павлович, занимающий главенствующую позицию в Армейском комитете и обыкновенно отвечающий за все, в нем делающееся. — Отправить его к Шустову? Это риск, большой риск, Ваше Величество. Андрей спиной ощущает, как раздражен происходящим Велесский, как у него ходят желваки, как натягиваются плечи, как дрожит в мерном темпе выступившая на шее вена, но понимает, что не время и не место для комнатных улыбок и переглядываний, да и сам не способен кого-то успокаивать: его бы кто успокоил вновь. — Пускай едет в Горячие воды и готовится давать бой, если турецко-румынская армия все-таки пройдет вглубь империи. Пускай собирается и едет сегодня же. Если мирные жители будут обнаруживаться, увозите их всех оттуда, даже если они станут отказываться, насильно. Мужчин оставляйте, если изволят желание помогать армии. Если нет, если не служащие, то пусть едут с семьями. Это приказ. Я все оформлю позже, выполняйте без какой-то жалкой подписи. — Говоря, Андрей приступает к написанию обращения к народу и цепляется взглядом за то, как конец пера подрагивает, выдавая его волнение. — Всем заниматься тем же, что и раньше, только в особенном режиме, никакой истерии. — Карты на столе производят впечатление бельма на глазу, и Андрей старается не обращать на них внимания — Велесский в самом начале, споря с Владимиром Павловичем из Армейского комитета, расчертил все их стрелками и самыми разными обозначениями, доказывая свою точку зрения и объясняя исходы, которые он видит возможными в этот момент времени: истинный военный человек, знающий и понимающий свое дело, с таким и трон поделить не жалко и не страшно. Наверняка Армейскому комитету не совсем приятно, что их носами в расчерченные карты едва ли не тыкал главный государственный советник, который совершенно не этим должен заниматься, но пользуется милостью и ласкою императора, позволяющего ему действовать в любых сферах и наслаждаться этим. Но о какой, бес его возьми, приятности может идти речь, когда гибнут люди, когда захватываются поселения и крепости? Еще не хватало внутренних разбирательств, когда юг империи сотрясается и полыхает под руками вторгшихся турецко-румынских полков.

***

— Ваше Величество, к вам Его Сиятельство Константин Данилович Зуев. Пускать? — Пускай. — Андрею нечего больше делать, кроме как принимать приезжающих к себе членов Совета, слушать, отпускать и снова принимать. Обычно Велесский, когда вынужден заняться работой Кабинета реформаторов, уходит к себе в кабинет и разбирает многочисленные заявления, прошения и предложения в одиночестве, но сегодня он перебирается в императорский кабинет, приказав камердинерам перенести нужные стопы бумаг. Сейчас он только поднимает голову от какой-то очередной записи, ставит перо в серебряный стакан, украшенный камнями, и поднимается, чтобы перейти на свое кресло, расположенное за императорским. Все-таки его основная должность — главный государственный советник, и он с упоением готов выполнять все, что предписано манифестом. Хотя, конечно, в манифесте есть и те пункты, которыми пренебрегает сам Андрей... Это уже совершенно другая история, не связанная с приходом к нему Константина Даниловича, и рассказывать ее не к месту и не ко времени. — Ваше Величество, Вам письмо-предложение от польского короля. — Мы еще ничего не решили с женитьбой Его Высочества. — Так нет же, Ваше Величество, предлагают помогать за некоторые суммы, пока Вы размышляете! — Они уже знают, — хмыкает Андрей, распечатывая — сколько он раз за этот день сделал это движение, идентичное предыдущим, — письмо. — Константин Данилович, можете поинтересоваться у Его Сиятельства Ивана Ивановича Светова, какого беса его обещания о мире не сбылись? Он их каким образом схватывал? Разбрасывал цыганские карты под луною или переговорами занимался? — Нет, не разбрасывал, Ваше Величество, — словесно отступает Зуев. — А что, на кофейной гуще гадал? Мир его развалился, как будто и не было. — Поинтересуюсь, почему так вышло, Ваше Величество, Вам напишу все. Заметно, как ночь без сна, депеша о начале войны и общее волнение сказывается на Андрее, хоть он и старается это тщательно скрывать. — Найди мне Его Высочество, пускай сюда не то чтобы идет, а летит, — обращается Андрей к стоящему внутри кабинета с прихода Зуева камердинеру, тот уже, кивнув, разворачивается, но его останавливают. — Ах да, еще, — он заканчивает чтение письма, хмурится и качает головой, — пусть посыльные соберут Финансовый комитет ночью в Заседательном зале здесь. Не поеду я снова в Совет, надоело трястись в карете ради очевидных замечаний и требований. Не сахарные, приедут сюда, так не рассыпятся. Предсказуемо даже тому, кто плохо знает Андрея, что он злится и не может совладать с первыми эмоциями до сих пор. В нем разгорается огонь, и он, к сожалению, не в силах его остановить так быстро и оперативно. Камердинер, откланявшись, пропускает к выходу расстроенного и осунувшегося Константина Даниловича и покидает кабинет сам, прикрывая за собой дверь с помощью швейцара. Бесшумно, стараясь лишний раз не дергать чужие нервы и избегая срыва на невинных. — Андрюш, тебе нужно держать голову в холоде. — Ты-то хоть... — Хочется, аж колется, выругаться, но он сдерживается и поднимает на Велесского взгляд. — Я не знаю, куда себя деть. — Интимность и откровенность их разговоров наедине могла Андрея как распалить сильнее, так и утихомирить, главное — правильно подбирать слова. — Люди голову мне с плеч снесут, если мы проиграем. Мне и без того ее наверняка хотят сорвать, а тут еще и повод такой замечательный, просто прелестный! Император — дурак, опять турки лезут, жизнь плохая, что же, повод плохой? — Не снесут, не позволим. В конце концов, я присягу давал, поступая на службу. Обязался всегда и во всем поддерживать государя своего, жизнь его оберегать пуще своей. И так вся армия, ты ведь это знаешь, почему я тебе это объясняю сейчас? И люди верят тебе, ты знаешь! Не все, но верят. Основные массы на твоей стороне. Уточнять, что после императора-идиота, свернувшего все реформы и начавшего закрывать страну, любой император без подобных желаний и с требованием проводить революции в практически каждой сфере будет великим, пришедшим от солнца на славу народа и его беспечность. Если бы Андрей был чуть менее напряжен, вряд ли бы Велесский начал этот разговор. Сейчас еще и Антон придет, что неминуемо повлечет за собой или ссору, или колкости в сторону друг друга. А здесь и без Антона Андрей взвинчен и взведен, как курок. Все идет не по плану, и Антону лучше хорошо подбирать слова и не повышать голоса ни на мгновение. Как человеку, который любит всей душой, искренне, честно Андрея, Велесскому жаль его в этом вспыльчивом состоянии и ситуации, подобной сидению на пороховой бочке. Как человеку, который служит империи, ему жаль как раз-таки империю — турки с румынами лезут, император не контролирует эмоции и сейчас похож на восставшего покойника от отсутствия сна и утроившегося количества работы. И Велесского все чаще разрывает между этими ощущениями, потому что Андрея не получается окунуть в ледяную воду словами, зная, как щепетильно он относится к оценкам своих действий и как любит, когда его хвалят, когда ему рассказывают про его важность и гениальность в реформах. А если уж Велесский прямым текстом заявит и ткнет его носом в ошибки, то может сразу уезжать на пару дней в Алексеевский дворец, подаренный ему Андреем на тридцатилетие, и давать основательно остыть. — Правда, перестань объяснять мне очевидное, — кивает, соглашаясь, и Велесский, вздохнув, приближается, кладет ладони ему на плечи и едва ощутимо сжимает эполеты, начиная подниматься пальцами к шее и вызывая желание расслабиться. — Это ты нарочно делаешь, чтобы я с Антоном был мягче? — Куда уж мягче? — Куда угодно. Ты меня знаешь. Велесский не отвечает, потому что направление мысли Андрея становится непонятным, и он решает подождать и понаблюдать, может быть, послушать, но никак не продолжать разговор. Да и голова нещадно начинает гудеть после стольких разговоров, встреч и написаний самых разных документов. С последствиями его военной травмы ему вовсе не рекомендуется так себя не жалеть, при каждой головной боли уходить в постель и пить отвар, но он остается — ни Андрей, ни империя не выдержат без него сейчас. Когда Андрей прикрывает глаза и трет виски пальцами, Велесский обхватывает его плечи руками и скрещивает их на груди. Он сам выбрал себе такую жизнь и не мог теперь себя осуждать, потому что веровал в свое счастье почти так же, как верят в Бога церковнослужители и крестьяне. — Ваше Величество, к Вам Его Высочество. Стоит камердинеру войти и сообщить о приходе Антона, Андрей открывает глаза, блестящие по-хищному ярко, и кивает, прося пропустить. Предвкушающий дальнейший разговор Велесский отстраняется и опирается руками на стол, сдвинув какие-то подписанные бумаги, — ему это разрешено, никому более, даже камердинеры иногда обходят императорский стол стороной. Подобно хищнику, Андрей чувствует ссору и распаляется, разгораясь сильнее. — Звали? — Садись. — Андрей кивает в сторону кресла при столе так, что Велесский лопатками чувствует, как ледяной коркой покрывается мягкий Андреев взгляд. — Понимаешь, о чем мы будем говорить? Антон неоднозначно качает головой, пока Андрей, передвигая с места на место бумаги, чистые и исписанные, ищет что-то на столе. Находится это что-то под картой, которую он забрал из Совета. Портрет Генрики, дочери сподвижника польского короля. Развернув, он подталкивает к Антону средних размеров картину — картину с огромной натяжкой, на самом деле, — и смотрит холодно, выжидающе. У Антона, честно говоря, ползут мурашки от такого отцовского взгляда, но он, не подавая вида, берет портрет, осматривает лишь для вида и качает отрицательно головой, не решаясь сказать свое последнее слово вслух. Под таким напором Андрея люди не могут отказываться вслух, потому что чувствуют от него настоящую опасность. Девушка с портрета смотрит стеклянно, по ровным плечам спускаются русые волосы, теряются где-то за краем портрета, и Антон морщится. Ему не нравятся подобного вида девушки (ему более нравятся юноши, с которыми можно быть откровеннее и затевать грандиозные шалости, понимаемые в ответ), и вряд ли они ему полюбятся, если раскроются с душевной стороны и своим умом смогут перебить внешнее впечатление. Глаза у нее оленьи, карие, и в них совершенно не хочется утонуть, сложив руки вдоль тела. Быть может, она по-своему красива и кто-то будет в восторге от ее лица и стана, но не Антон. Ему не хочется смотреть, но он смотрит и видит в этом портрете цену отказа, как будто с него смотрит не юная девушка, а тысячи убитых солдат, сгоревшие деревни, захваченные крепости и те, кто, попав в плен, обрекли себя на долгие муки, скорее всего, со смертным исходом. В девичьих глазах горят города, и Антон отшатывается назад, к спинке кресла, пытаясь включиться в то, что говорит ему Андрей, заметив сбивчивость с толку и напряжение. — Война началась. Антон, пора перестать быть ребенком, которому отец позволяет любые шалости и коленца. Ты хочешь, чтобы я сам дал согласие на твой брак? Я дам, и ты как миленький пойдешь с ней под руку в церковь. Наследники будут очаровательные, я тебя уверяю. — Складка между бровей увеличивается, проваливается, а грозно-хищный взгляд вызывает в Антоне только нездоровый азарт, поделенный надвое со страхом. — Если тебе не хочется служить своему народу, то я заставлю тебя это делать. Ты не понимаешь последствий своего выбора, еще детские сабли не вынесли из дворца, а от тебя уже зависит жизнь тысяч людей и империи! Я не позволю, чтобы ты мною вертел. Антон, при всей моей любви к тебе, я вынужден согласиться на брак и отдать приказ готовиться к свадьбе. — Я не явлюсь. Убегу — и ищите наследников там, где вам угодно! Больше нет, а родственничкам — тем, живущим в Династических дворцах, — вы престол не отдадите. Что делать будете? — Значит, я запру тебя с этого дня во дворце, никто без моего ведома тебя не выпустит никуда, будешь птицей в клетке, раз нахватался драматизма из французских романов. Хватит вести себя подобным образом. Я здесь буду решать, что тебе делать, а что — нет. — Прекратите, — цедит сквозь зубы Велесский, качает от бессилия головой и смотрит на Антона. — Прекратите, во-первых, оба. Во-вторых, вы не понимаете, Ваше Высочество, что от вас зависят тысячи жизней? От вашего брака! Именно через «Вашество» Велесский хочет достигнуть полного осознания положения и совершенно не ожидает, что в Антоне настолько много качеств Андрея. Словами он только подкидывает дрова в костер. Антон понимает, отлично понимает все это, увиденное в портрете и сказанное Велесским, и потому вздергивается, будто бы находя котел, в который можно вылить всю свою случившуюся нервозность и хлесткую ярость. — Алексей Александрович, я вас всей душою уважаю, благодарен вам за все, но меня внезапным образом заинтересовал один вопрос. А почему это вы решаете вопросы императорской семьи? Мне казалось, вы на должности главного государственного советника. Разве главный государственный советник решает дела императорской семьи? Разве вы можете здесь решать, кто мне партия, а кто нет? Я не помню такого пункта в манифесте. — Антон уже чувствует, что пожалеет об этом, но не останавливается, весь подбирается воинствующе и хмурится. Андрей молчит, откинувшись на спинку кресла, и впечатывает взглядом Антона в его кресло, пока Велесский в удивлении затихает и с поразительной выдержкой наклоняется ниже, сокращая расстояние между собой и Антоном. Он сейчас так похож на готовящегося к нападению орла, что даже нос, как кажется Антону, заостряется, а глаза наполняются недовольством и блеском от желания ответить по достоинству. Немая сцена довольно короткая, потому что первым не выдерживает Велесский, который всегда отличается хладнокровием в стрессовых ситуациях — Антон задел за живое, за то, что кровоточит и гниет, отравляя. — Ваше Высочество, меня попросил остаться на разговор Его Величество, и я уж точно не намерен терпеть подобные высказывания от Вас. Вы мне не отец, не император, чтобы указывать на то, где мне положено быть. Еще не выросли, ответственности никакой не признали, а уже возомнили себя лучшим из лучших. Лишаться поддержки — как необдуманно, Ваше Высочество. — Ему хочется Антона зацепить, но раз он уж кинулся в официоз, то ни обидного слова в адрес наследника престола — негласный закон, пусть он и между струек скользит, ставя на место цензурно и прекрасно. — А мне, знаете ли, хотелось бы решать этот вопрос не с Вами. Велесский понимает, о ком говорит Антон, что он подразумевает, и даже отшатывается назад, как от резкой звонкой пощечины, очаровательно прищуриваясь и усмехаясь то ли горько, то ли напущенно обиженно. Очень хочется ответить достойно, напомнить Антону обо всем, но он не собирается опускаться до такой низости, как прямое унижение: он взрослый, рассудительный мужчина, а не мальчишка с рогаткой. — Антон, зайдешь ко мне перед советом с Финансовым комитетом. — Андрей резко сворачивает разговор, бросает на сбитого своей же дерзостью с толку Антона убийственно-недовольный взгляд и барабанит подушечками пальцев по столу. Смерив бумаги на столах разъяренно-потерянным, будто его злость не обращена к кому-то отдельно, взглядом, Антон несколько секунд мнется — думает, может, все-таки стоит извиниться? — и все же молча выходит из кабинета, для пущего эффекта хлопая массивной дверью, которую не успели придержать потянувшиеся внешние швейцары. — И ничего ему не сказал, — как только дверь захлопывается, хмыкает Велесский. — И ведь он отчасти прав. Я-то ни ему, ни тебе не семья. Так, die Geliebte. Einer deiner Geliebte. Aus deiner großen Liste. — На языке крутится «к сожалению», но он ловко проглатывает и прячет свою обиду, пытаясь не выдать ее словесно, оставить внутри и сожрать вместе с остальными переживаниями. — Оставлю я Вас, Ваше Величество, Eure Majestät, подумать. И мне не мешало бы обмыслить произошедшее. Многое навалилось. Андрей от Велесского не ожидал такой эмоциональности. От кого угодно, только не от вечно хладнокровного Велесского. Значит, слова Антона его действительно задевают. Это неправильно, это нужно разрешить как можно скорее, тем более от нового взгляда Велесского Андрею хочется не по-императорски извиняться на коленях и целовать ему ладони, объясняясь, что он сам так не думает и что Велесский достоин обсуждения всего, связанного с императорской семьей. — Я хочу, чтобы Вы, Алексей Александрович, — несмотря на внутреннее сожаление, Андрей принимает его правила игры и переходит на отстраненное «Вашество», — понимали, что я так не считаю и никогда не считал. — Мало не считать, Ваше Величество, нужно делать. Что с Ваших мнений? Ни холодно, ни жарко. Никак. В словах Велесского действительно есть смысл. Нельзя придерживаться чего-то, не имея смелости это что-то отстаивать. Это тогда никакая не вера, это удобная позиция, неплохая дорога в будущее, но никак не вера. А если это что-то — это любовь, то тогда все печальнее некуда. Никто не может любить, не умея отстаивать друг друга, свои чувства. Когда Велесский, с прямыми плечами, ровной спиной и тяжелым взглядом, выходит вон из кабинета, от него остаются только бумаги на столе при диване и послевкусие тихой ссоры, которая намного хуже громкого скандала. Андрей опирается локтями на свой стол — плевать на то, что нельзя, ему можно все — и зарывается пальцами в волосы. Война, венчание, Велесский — его рок.

***

— Империя не была готова к тому, что в немедленном порядке придется перестраиваться на военные рельсы. Мы, Финансовый комитет Государственного совета, тем более. У нас просто нет средств для того, чтобы закупать у Княжества Польского оружие. Даже при том условии, что они, надеясь на соглашение на брак, делают это предложение выгодным засчет снижения сумм. Армейский комитет докладывал, что оружия в нынешнее время при империи достаточно и не помешали бы люди. Но людей Княжество Польское не направит сюда, пока не будет брачного соглашения. Ваше Величество, почему Вы медлите с брачным договором? У Вас есть опасения, что польский король лжет? Андрей качает головой (ему сейчас настолько все смутно, что лучше переводить империю на управление Советом) вместо ответа, пробегается взглядом по выступающему председателю Финансового комитета, Павлу Ярославовичу, и хмурится, мысленно еще сильнее утверждаясь в том, что этот день будет носить название худшего дня в его жизни. Историки следующих столетий, возможно, найдут и другие месяцы его правления, которые можно назвать ужасными, но ведь историки не залезут в душу, а он такой же человек, как и остальные, разве что Богом послан во главу империи. И это тоже его рок. Все члены Финансового комитета выступали по очереди, объясняли свои позиции и предложения, но ни один не смог убедить Андрея в сказанном. Бараний лоб. — Можно увеличить налоги, объясняясь трудностью положения в империи. — Андрей не понимает, кто это говорит, и оглядывает всех сидящих внимательным, ищущим взглядом, как будто сейчас достанет пистолет и выстрелит прямо в лоб сказавшему. — Тогда они вынесут меня из дворца. И я имею сомнения, что живым. Я не для того вел свою политику, чтобы какие-то турки воспели в моем народе ненависть ко мне. — Ваше Величество, — Павел Ярославович, который так и не опустился в свое кресло и продолжал стоять, привлекает его внимание к себе и разводит руками, — есть такой исход, где Вас, как Вы ясно выразились, вынесут из дворца за смерти на войне и потерянные земли. Андрей уводит взгляд в сторону, на портрет отца, и сжимает ладони в кулаки, чтобы никто из присутствующих не заметил волнения в дрожащих пальцах. С тусклой картины на него смотрят тяжело, но с усмешкой, мол, «вот до чего доводят твои эти реформы, нужно было продолжать мою политику и Аннушку при себе оставлять». Андрея передергивает так, словно отец действительно есть перед ним, живой, осуждающий, смеющийся, а он сам снова юный, осужденный, убитый изнутри, желающий мести и изменений. — Даже если мы поднимем налоги, то в этом месяце не сможем собрать с людей ни гроша: уже собирались пятнадцатого. Посыльных просто растерзает толпа, если они объявят о новом сборе. Куда уж еще, так еще и больше? Нам не нужны народные волнения, да, Ваше Величество? — Вы верно поняли мою мысль, Павел Ярославович. Ваша позиция? — Не медлите с браком Его Высочества. Это выгодное предложение. Вы разом убьете двух зайцев, написав всего лишь одно письмо. Согласитесь — пойдут польские войска, будут сражаться плечом к плечу с российскими, принесут с собой вооружения, могут открыть вторую боевую линию. Это великолепнейший вариант из всех тех, что мы имеем к рассмотрению. — А если я не соглашусь на брак Его Высочества? Откажусь? Попрошу время? Тогда что? — Это нужно вынести на обсуждение всего Государственного совета. Но, я посмею предположить, худо будет дело: не то территории потеряем, не то война затянется на долгие годы, будем барахтаться в крови, пока одна из сторон не вымотается. А мы одни, хоть и обращены к миру. Зло объединяется против добра, а добро обычно ждет, пока зло разбирается с другим добром, с союзником, чтобы потом, после погибели поднять криками «Караул!» всех вокруг. — Я питаю надежду, что Финансовый комитет обсудит все возможные пути с Армейским комитетом и примет решение, которое я утвержу иль нет. — Ваше Величество, за имением у нас с Вами дружеских отношений. Это война может погубить Вас, если Вы не станете действовать быстро и слаженно, уверенно и четко, — Павел Ярославович объясняется под требующим разъяснений взглядом. — Это не угроза, Ваше Величество, ни в коем случае, это исторический опыт. Самодержцев ослабляет война. Любых: реформистов, диктаторов. Разница лишь в том, когда это случается. Даже если их решения зависят от иных властных органов, народ будет винить лицо империи, то есть Вас, Ваше Величество. Народ возненавидит не невидимый Государственный совет, а Вас. — Я учту. Можете все быть свободны. На сегодня все. Андрей первым поднимается из-за стола, ровным громким шагом выходит из Заседательного зала, указав камердинеру на оставшиеся на столе бумаги и записи, и в ночной дворцовой тишине удаляется вперед по коридору вместе с генерал-адъюатнтом и несколькими камер-казаками за спиной. Члены Финансового комитета переглядываются, когда он исчезает в коридорном повороте, выдыхают, начиная судорожно собирать свои доклады после кивка Павла Ярославовича, и торопятся покинуть дворец, пока их удостоверения членов Финансового комитета не изъяли за случившееся. Сегодня все удивительно.

***

Дверь не раскрывает желаний, и в императорскую спальню Андрей входит бесшумно, ступая по ковру каблуками и ослабляя жесткий воротник мундира, украшенного орденами, медалями и лентами помимо императорской. Прохладно, несмотря на прямо-таки летнюю жару. Свечи горят только на нескольких канделябрах, но разглядеть комнату вполне возможно. Андрей бегло оглядывает пустой кофейный столик при диване и креслах и цепляется взглядом за Велесского, сидящего в одном из них, излюбленном, стоящем ближе всех к окну. Без книги, без документов, без дела. Он молчит, создавая напряжение, пока Андрей подходит к нему и открывает шею, давая себе большей свободы. У Велесского едва ли не в глазах горит тлеющий огонек дневной ссоры, и Андрей несколько минут молча гипнотизирует его, не сумев поймать взгляд и стоя, как говорится, над душой. Молчать, так молчать, думает Андрей и заговаривает, вопреки себе: — Почему ты еще не спишь? — Ждал тебя. Коротко, ясно, и Андрею это совершенно не нравится, хочется длинных речей, рассуждений, объяснений, а не этой напускной отстраненности, точно Велесскому глубоко безразличен Андрей с его вопросами и проблемами. Именно молчание больше всего ранит и бьет. Лучше громко ссориться, чем молчать. Молчание убивает. Намеренное молчание убивает абсолютно. Помедлив и взвесив все в своей голове на невидимых золотых весах, Андрей подходит ближе положенного в обстоятельствах, злым рывком отодвигает в сторону кофейный стол, радуясь возможности это сделать из-за его пустоты, и опускается вниз, становясь на колени. Велесский смотрит на него нечитаемым, мертвым взглядом первые несколько секунд, затем брови его взмывают вверх, и он, оживающий, заинтересованный, отстраняется от спинки кресла в попытке подняться и подать руку, но сделать ему это Андрей не дает, останавливая взмахом ладони, и замирает в таком положении, заглядывая прямиком в темные глаза и держа колени. — Что ты делаешь? — Велесский подхватывает одну его ладонь и снова порывается встать, изнывая от неправильности и возмущения, хотя происходящее ему нравится, его вполне удовлетворяет, тешит и радует. Как это так, император стоит на коленях перед своим советником? Велесскому почему-то стыдно даже думать об этом, но от этого не пропадает странная роскошь момента, которой хочется упиваться во славу любви к себе же. — Поднимись, зачем эта показушность? — Сиди, я сказал. Возмущение внутри замораживается от одного взгляда, взгляда альфы, стоящего на коленях, оказавшегося выше банальностей и грубостей, и Велесский останавливает свои попытки, смотрит внимательно-ласково и не отпускает его ладонь. Он бета, не чувствует запахов, исходящих от альф и омег, но сейчас нутром ощущает напор и поддается ему бессознательно. — Я был неправ сегодня, когда смолчал на слова Антона. Мне совестно. — А вот это уже событие помасштабнее рождения наследника — император, а уж тем более Андрей, признает свою неправоту и извиняется в таком неподходящем и неправильном положении. — Ты мне семья. Я хочу, чтобы ты участвовал в обсуждении вопросов императорской семьи, и не позволю кому-то запрещать тебе это. И на коленях я буду стоять, потому что сила не в ударе, а в умении себя осудить и попросить извинений. Слаб тот, кто бьет, потому что не способен на другое. Я силен, потому что я здесь перед тобой стою на коленях и не стесняюсь своего положения: знаю, что неправ. — Поднимись с колен, хватит. — Я буду решать, когда хватит, а когда нет. Сейчас я прав, в отличие ото дня, потому что... потому что мне жаль твои чувства. Из-за меня тебе многое пришлось взять на себя, от многого отказаться, и я ценю эту жертву, правда, чуть меньше того, что ты остаешься со мной, несмотря ни на что. Велесский сводит колени, берет вторую его ладонь в свою и пододвигается ближе к краю, склоняя голову. Ему от себя отвратительно за то, что император Всероссийский, которого он сам словами и действиями прославляет, стоит на коленях перед ним, сидящем в кресле в спальном халате, который едва-едва доходит до щиколоток и скрывает жар и светлость тела. Это же будет смерти подобно для репутации Андрея, если кто-то узнает хоть одну деталь. — Вставай, не стой на коленях, — шепотом, пытаясь потянуть Андрея за ладони и приподнять. — Обожди. — Как приказ, как требование, этого у Андрея не отнять. — Я хочу, чтобы ты знал, что я жизни своей без тебя не представляю уже, чтобы ты не искал ответов там, где их нет. Я тебе обещаю изменить то, что сохраняет между нами неопределенность. Но, я не могу иначе, позже. Я знаю, ты ждешь конца неопределенности уже давно, тебе это нужно, я чувствую, но, поверь мне, осталось совсем немного. Поверь мне, как веришь мне всегда. Кивнув, Велесский не находится и молчит, не сумев выстроить хоть какой-то ответ. Он ждал продолжения разногласий, но никак не извинений. Ему легче спорить, продолжать конфликт, чем выслушивать откровения и принимать извинения: он воспитан теткой именно в таких условиях. — Вставай, я прошу тебя. Теперь Андрей слышит его просьбу, медленно поднимается и тянет его за собой за ладони, чувствуя, как чужие пальцы выскальзывают из хватки. Стоя, они глядят друг другу в глаза, а затем подаются ближе и целуются, как подобает хорошим любовникам после ссоры. Андрей пытается взять его ладони в свои, прижать к сердцу, но Велесский не дается и привычно ловко скользит пальцами по застежкам, пуговицам и креплениям на чужом мундире, не задевая наград, без каких-либо намеков. — Что тебе сказали? Что с тем предложением? — Воры они, я же все понимаю, не слепой. — Злится, по голосу слышно, и Велесский, продолжая намеренно медленно справляться с мундиром, целует запястье ладони, лежащей на его щеке, и прижимается к ней ближе. — Завтра ночью все объявлю при Совете. Не распущу их только из-за войны. Боже, спаси Россию, нас сохрани. Ich hasse Türken so sehr. Der Sultan ist ein Idiot. Sie sind auch nicht besser. Habe ich sie hier gerufen? — Почему ночью? Не лучше ли скорее? — Оскорбления в сторону турецкого народа Велесский пропускает, понимая, что не так просто противостоять, когда тебе между лопаток упирается пистолет. — Мне нужно принять решение. — Он озадаченно качает головой, позволяя себя направить к стоящей расшитой ширме. — Говорят, что на меня спустят всех собак, если будет худо. Так оно и есть. Убьют меня если, свои или чужие, не важно, за Антоном следи, помогай ему. Auch ein Idiot. Warum sind Idioten um mich herum, Алеш? — Что ты такое говоришь? Прекрати, я слышать этого не хочу. — Велесский уже который раз опускает последние фразы, отвечает лишь на первые и не возвращается к причитаниям на немецком, звучащим как угрозы. — Антон пока еще юн и порывист, направляй его, если со мной что-то произойдет. — Утром прикажи приставить к себе еще трех камер-казаков, к каретам добавь больше конной охраны. — Волнение передается через поцелуи или Андрей его принес на ладонях? — Глупости, не случится такого! Велесский себе не простит, если с ним действительно что-то произойдет. — Господь Бог убережет, если посчитает нужным. — Хватит говорить об этом, — вспыхивает от одних мыслей. — Ich kenne noch einen Idioten. — Mich? — Natürlich. — Du solltest besser schweigen, — предупреждает Андрей, хмурясь до глубокой морщины. Оставляя все, что он успел снять с него за время разговора, на ширме, Велесский берется за его щеки ладонями и прижимается к его губам своими в отчаянном порыве, вынуждая Андрея несколько склониться вперед и поддаться, замолкая. Вырвать мгновение, оторвать у судьбы, отобрать у советов и заседаний хочется. Хочется целоваться, стоя в полутьме и не думая о том, что где-то там гибнут их воины, отчаянно защищающие свои земли и свои семьи. У них есть эта привилегия, они могут цепляться друг за друга, переходя к нерасстеленной постели, но завтра придется снова окунаться в происходящее и читать письма, послания и документы до брызнувших из глаз от усталости слез. Казалось бы, где-то гибнут люди, а они пытаются от этого спрятаться. Этой ночью об этом они точно не станут говорить, ее не хватит для них двоих, сколько ни пытайся, ее хочется забрать и поделить надвое, чтобы ничего больше. А потом — бесконечный камень на груди, который рассыпется с окончанием войны и оставит вмятины. — Я иногда задумываюсь над тем, как сейчас поступил бы отец. — Андрей гладит его по щеке, всматривается в верные глаза, качает головой и уставше жмурится, припадая щекой к чужой скуле и вспоминая свои мысли от увиденного портрета отца. — Он бы без раздумий отправил меня под венец, получил бы помощь и, вероятно, одержал бы быструю победу. Разве я могу поступить так же, если не хочу быть таким, как он? Er ist verflucht. — Ты необычен. — Это звучит с такой лаской, что Андрей улыбается благодарно-любяще и опускает ладонь Велесскому на предплечье, сжимая. — Ты не похож на своего отца. Твои изменения в управлении империей, в отношении к народу делают тебя другим. — Но империя слабнет, и это невозможно не заметить. — Изменения не проходят бесследно, ведь ты это знаешь. Твой отец хотел удержать все в своих руках, не допущал никого к ведению империей, но быстро скончался, и это несомненно спасло народ. Никакой жесткой руки. Она убивает и душит даже тех, кто помогает ей творить беззаконие и безнравствие. Эта рука добирается и до самых безумных душителей. Подумай сам, народ у тебя умный, никто не стал бы лить столько крови за государя-батюшку, который принимает решения, уничтожающие народ. За любым пойдут, лишь бы избавиться. Люди тебя если не любят, то точно принимают и ценят, я знаю, о чем говорю, не возражай. Но не все, не впадай в мечтания ради Бога. Ради чего турки и румыны здесь льют кровь? Ради того, кто послал их на смерть? Это, Бог меня простит, если посчитает возможным, смерть без уважения и с кровавыми руками. — Мой отец действовал в интересах империи, но не людей, и мне никогда не было это близко, значит, я плохой император, но народный предводитель? — Не навешивай, все, — отсекает Велесский, потому что опасается предательства со стороны одной части народа, которая и до войны была против действующего строя и хотела изничтожить его в крохи, вдруг забывшая, кто правил ими совсем недавно и в каком состоянии (мертвом) они были при нем. — Я хочу, чтобы мы перестали стоять за ширмой как молодые любовники, опасающиеся камердинеров. Перевести тему и оставить ее до лучших времен — не лучшее желание Велесского, но он с ним не борется. Лучше уж так. — На что ты мне намекаешь? — Совершенно ни на что. — Он качает головой и оглаживает чужую обнаженную кожу пальцами, скользнув под расстегнутую белоснежную рубашку. Между ними искрит, и сейчас им это трудно не почувствовать. Из огня ссоры да в полымя лучшего чувства. Велесский чувствует кожей рельеф груди и, не переставая касаться, целует. Губы в поцелуе горят, словно деревни вблизи города-крепости Нальчик. Горят и сгорают. И нет ничего лучше поцелуя и хуже войны.

***

29 мая 1812 года.

Турецко-румынские войска продвигаются вглубь империи очень живо, требовательно и жадно, не зная границ — ни моральных, ни территориальных — и перехватывая под свой контроль один населенный пункт за другим. На чужой земле не страшно устраивать подлости, вешать городских и крепостных управляющих, уничтожать взятых в плен. Никаких правил ведения войны. Война — бесправие во плоти. Ее придумал Сатана. А развязывают его последователи в человеческом облике. Продвижение войск было постоянным, но скорость его замедлялась, вызывая стремление российских полков останавливать их и гнать обратно на свои земли. Город-крепость Нальчик, вокруг которого сплотилось большинство полков, отошедших из других населенных пунктов и подоспевших на подмогу изнутри империи, был на грани осаждения. Еще немного —и турецко-румынская армия прорвет линию обороны, уничтожит в окружении войска и будет ждать, чтобы крепость и оставшиеся в ней сдались самостоятельно, позорно. В городе-крепости руководит и полками, и внутренне-военной жизнью Борис Шустов, с первых дней войны оказавшийся в самой гуще событий. Его, конечно, при малейшей угрозе прорыва линии обороны вывезут из крепости и направят в ближайший большой населенный пункт, чтобы вражескую армию могли встречать «с хлебом и солью». Сейчас он остается в крепости, каждый час готовясь к тому, что его могут попросить покинуть ее и двинуться на север, отступая. Этого не хочется. В Москву об этом сообщать страшно, но деваться просто некуда. «Пресветлейшему государю, императору Всероссийскому, великому князю Андрею Андреевичу. Пресветлейший государь, Ваше Императорское Величество, я, Шустов Борис Михайлович, участвующий в защите города-крепости Нальчик, уведомляю Вас о том, что дела здесь плохи, хоть и бодры. К городу-крепости все ближе и ближе вражеские войска, невдалеке создаются отряды разведчиков, пытающихся переманить на свою сторону крестьян, осведомленных о жизни города-крепости ради наших слабых точек. Люди здесь готовы давать бой, даже если придется сражаться камнями и горящими бревнами. Женщин и детей в городе-крепости совершенно точно не осталось. Оборону здесь держать будут до последнего. Меня могут перенаправить отсюда за желанием не дать попасть мне в плен или погибнуть. Состояние наших войск ровное. Каждый день я слышу сражения вблизи, но, стоя на вершине крепости, не вижу ни одной вражеской пушки или лошади. Если судить по наступлению турецко-румынских войск, то можно полагать о том, что очень скоро они подойдут к городу-крепости и создадут котел, в котором придется вариться, wie Krebse. Меж людьми ходят слухи о том, что Вы, Ваше Императорское Величество, медлите с женитьбой Его Императорского Высочества. Не могу знать, сколь точны и быстры эти сведения, но прошу Вас поторопиться в принятии решения, не настаивая ни в коем случае в своем советничестве. С уважением и низким поклоном пред Вами, Борис Михайлович Шустов».