Витсена

26 апреля 1813 года.

Горячие воды встречают всем известный каретный состав цесаревичей с тем чувством, с которым обычно встречают мужа с военных сборов, заграничных поездок или войны. При том, каждая ведь встречает по-своему, а Горячие воды ровно как та, что целует в обе щеки, плачет и клянется никогда больше не отпускать. А муж все равно уедет вскоре на сборы — это его долг перед империей. И противостоять не получится, она снова согласится с этим, душевно надеясь на то, что он поддастся нежному любовному чувству и останется, вопреки всему. Но он никогда не остается, а она преданно продолжает ждать, ощущая себя на нужном месте и уделяя все свое свободное время себе любимой. Антона принимают везде как сына победителя, как сына человека, который прерывает откат реформ, побеждает Турцию и меняет в ней управленца, каждый встречаемый им губернатор или член Регионального комитета, не имеющий возможности выехать в столицу, добиться аудиенции и поблагодарить лично, просит целовать руку Андрею и рассказывать ему о том, с какой верою здесь к нему относятся и как трепетно ждут его приезда, даже если он не продлится и дня. Жители, потерявшие все, считают его умным государем, не клянут и кланяются проезжающим каретам с вензелями, обозначающими принадлежность к императорской семье, так, что чуть не бьются лбом о сухую источенную землю. Людям свойственно верить тем, кто доказывает свои слова, пусть жертвы и колоссальны. Города разорены, разрушены, многие жители убиты, но сколько восстановлено, сколько возвращено из плена, сколько сделано для того, чтобы они не жили под гнетом безумного султана и не шли потом по принуждению воевать брат против брата. В этом есть сила, есть доказательство правоты и честности перед народом, а народ любит не ушами, а глазами, и это единственная любовь, где надо влюбляться именно за поступки и вид, а не за слова и мысли. Арсения же встречают с интересом и недоверием — кто такой, откуда, правдивы ли слухи, может ли он быть на месте супруга цесаревича? Но вопросов никто не задает, потому что негоже великого князя о таком спрашивать, тем более когда вся империя замирает в предвкушении рождения наследника. А не заметить, что он носит под сердцем сына (все определено, первой никогда не ждут девочку) цесаревича и внука императора, невозможно — живот уже большой, мешающийся при путешествиях, и платья соответствующие, то есть без корсетов, лишних завязок на животе и груди, легкие, но не менее прекрасные, пышные и роскошные. За Арсением носятся с зонтиком от солнца, несколькими веерами, чтобы в случае плохого самочувствия обеспечить ему комфортные условия, и он каждый раз смущается этому. Если Арсения стараются чересчур не тревожить, берут только на встречи с народом и местной властью, то Антон ездит по полям сражений, разбитым поселкам в пригородной зоне, разрушенным историческим памятникам и военным сборам, которые сейчас проводят в меньшем количестве, чем раньше: Турция больше не представляет опасности и во многом слышит Россию, хоть и ведет свою собственную политику, внешнюю и внутреннюю, и под протекторатом не находится. Турции воздается за прошлого султана, который разом уничтожил все, что могло быть хорошего по отношению к государству. Антона встречают восхищенными криками, чествуют, и он, обыкновенно разъезжающий на карете, пересаживается на свою любимую белоснежную лошадь с такой же светящейся от цвета гривой, всю в украшениях. От этого его авторитет заметно возрастает — цесаревич не боится своего народа, разъезжает на лошади, пусть и в окружении охраны, приятелей и прислуги, и спокойно воспринимает встречи с народом. Уже сейчас он закладывает базу для своего будущего правления, конечно же, по поручению Андрея, который, оставшись в Москве, часто заседает с Государственным советом, Кабинетом реформаторов и Собранием советников. И везде с Велесским, который участвует в государственной деятельности почти наравне с ним — и кто мог подумать еще лет десять назад о том, что такой юный цесаревич будет ездить по землям, победившим Турцию, а Велесский, тогда едва-едва знакомый высшему обществу, станет почти наравне с Андреем? — Ваше Высочество, позволите спросить? Недавно назначенный в штаб Антона адъютант, Николай Константинович Соловей, всегда в дороге находится подле Антона и сейчас несколько выезжает вперед, чтобы поворачиваться самому, а не требовать того от Антона. Этикет во всей своей красе — цесаревичу негоже вертеть головой ради кого-то, чтобы его прекрасный ровный вид не уничтожался о повернутую голову. — Спрашивай, Ники. — Антон достаточно быстро начинает звать его сокращенно и считать своим приятелем, а потому так легко и буднично развивает беседу, словно перед ним давний друг, а не адъютант, которых по пальцам пересчитать невозможно. — Вы тогда требовали напомнить Вам об идее переименования города. Не пора ли послать в Москву посла с этим предложением Его Величеству? Кивнув для проформы, Антон прищуривается, смотря на Ники, и серьезно задумывается. Вряд ли инициатива поменять название с Горячих вод на Пять гор понравится Андрею, который, несмотря на всю свою любовь к реформам и нововведениям, не всегда загорается такими идеями. Разве есть разница городу от того, как он зовется и какая надпись на железной табличке на входе в Региональный комитет? Переименование города — действие, требующее затраты сил и сумм и не приносящее при этом никакой пользы. И, в целом, Андрей будет прав, если посудит так, но Антону хочется уже сейчас отметиться где-то, для потомков показать себя деятельным молодым человеком. Еще было бы хорошее дело — назвать город в честь деда или полководца, который погиб в последней русско-турецкой войне. А менять Горячие воды, что раскрывает суть и основу города, на Пять гор Андрей может не захотеть. А, к примеру, Велесскому предложение может и понравиться. У него чуть другое мышление — если есть возможность сделать что-то, оставить след в истории или изменить ее ход, так почему бы и нет? Тем более, городу от того ничего не будет, разве что из газет о нем узнают из-за переименования. Изменение названия города — скорее прогресс, чем регресс. Об этом Антон когда-то говорил с Велесским, а потому знает его мнение по этому поводу. По поводу Андрея ему остается лишь догадываться: сколько бы ни есть Антон сын своего отца, столько и не осознает, как иногда складывается его мнение и из чего делаются выводы. Андрей слишком непредсказуем — и только Велесский способен добавить в его действий ожидаемости. Впрочем, рано судить о чем-то, не переговорив или не получив ответное письмо из Москвы на эту тему. Да и возвращаться в Москву скоро: празднование именин Велесского пропустить нельзя как по логичным семейным причинам, так и по причинам благодарности. Если бы не Велесский, если бы не его содействие и иногда бездействие, Антон бы никогда не обвенчался с Арсением, которого любит, и не имел бы даже возможности воспитать любимых детей от любимого человека. — Я сам напишу письмо вечером. Посыльному отправишь в ночь, а с ответом пускай сразу ко мне! Это важное предложение, и мне необходима мысль Его Величества по этому поводу. Пока мы здесь, я могу объявить жителям о переименовании города — они воспримут такое решение от меня положительнее, чем от членов Регионального комитета. — Будет сделано, Ваше Высочество. Посыльному скажу, чтобы скакал без сна, без отдыха.

***

Достаточно быстро город переименовывают в Пятигорск — Андрей, получив письмо от Антона, поднимает этот вопрос на собрании Совета и соглашается с Велесским, который выдвигает свое предложение, подразумевающее уступки с обеих сторон. Не Пять гор, не Горячие воды, а Пятигорск — звучит красивее и складнее. Лучше и придумать нельзя. Впрочем, нельзя и не сказать о том, что Андрею предложение безразлично сначала, потому что теперь много забот и мыслей о праздновании именин Велесского, о будущем ребенка Антона и Арсения, об его воспитании, и только заинтересовавшийся такой инициативой Антона Велесский способствует тому, что город действительно переименовывают. И название это — Пятигорск — придумывает, легко пожав плечами, Велесский. Ему просто не нравится звучание предложения Антона, а суть при этом кажется хорошей, и он соединяет слова, предлагая без какого-то рвения, лишь для того, чтобы не оставлять идею в небытие. Как только письмо с разрешением доставляют в город, Антон объявляет об этом на главной городской площади — площади имени Алексея Второго Алексеевича — и, стоя под бурными (кому-то из жителей вовсе непонятно, зачем они здесь собираются, но они хлопают, потому что не каждый день можно увидеть цесаревичей и послушать будущего императора) овациями, которые, несмотря на предположение пред выходом к народу, искренне и эмоциональны, чувствует себя на своем месте. Вот это — для него. Ему нравится ощущение тысяч взоров, запах перемен возбуждает в нем стремление проводить изменения в тех сферах, которые ему доступны на данный момент, например, в образовании. У него есть членский билет, он действительно занят судьбами этих тысяч людей, смотрящих на него с надеждой и верой (возможно, он просто не совсем отличает вопросительный взгляд от взгляда с надеждой). Именно так, по рассказам Вернандского, смотрели на Андрея в последние годы правления его отца, Андрея Четвертого. Но есть одно различие — Антон всем сердцем желает того, чтобы отец жил долго и правил империей еще как минимум лет десять-пятнадцать. Именно ему подвластен народ, и Антон отчетливо чувствует, что во всенародной любви проигрывает, что его авторитета практически не существует, что, если вдруг престол перейдет ему в ближайшие годы, страна будет находиться в сомнениях и ожиданиях. Это естественно, если действующий император проводит здравую политику и не вынашивает в душе военных планов или ужесточения жизни, и Антон, в целом, удовлетворен тем, что имеет сейчас: при других условиях он, скорее всего, мог бы и не рассчитывать на подобное упавшее на голову счастье в виде любви и брака с Арсением. И да, Арсений расположен к народу, открыт и даже несколько раз, когда они передвигаются по городу и выходят из кареты, подходит к просящим о помощи людям. И просто говорит с ними, по-отцовски заботливо держа ладонь на животе поверх легкой накидки. Антон его спокойности поражается и ей завидует, ведь ему такого не позволено. Несмотря на определенно высокую серьезность ситуаций, смерть Арсения от рук заговорщиков будет перенесена империей легче, чем смерть Антона, являющегося единственным прямым наследником, которого, ко всему прочему, всю его жизнь настраивают именно на императорскую жизнь и службу. Империя такого удара не перенесет — начнет трещать. А потому Антона старательно охраняют члены его штаба, ответственные за безопасность, и близко к народу не пускают, хоть ему и хочется: таков приказ Андрея. Об Арсении тоже есть беспокойства, с ним всегда несколько охранителей с саблями наголо, но вокруг него нет того ощущения заточения, какое есть вокруг Антона. Конечно же, дело еще и в том, как воспринимает людей вокруг Арсений — понимающе, чутко, как своих друзей. И ему-то не мешают, а Антон не имеет права рисковать и сам, если честно, испытывает некоторый страх, искусственно ему насажденный присутствием множества камер-казаков.

***

4 мая 1813 года.

Антону и Арсению приходится возвернуться в столицу еще сутки назад. Приготовление к празднованию именин Велесского, конечно же, идет уже долгое время, но предварительный замер костюмов для цесаревичей обязателен, чтобы за одну ночь успеть подшить в случае, если что-либо из набора становится мало. А Арсению очень вероятно понадобится перешивать его платья и брючные костюмы, иначе живот будет передавлен, чего допустить ни в коем случае не могут. Всю Москву готовят к празднованию, и камердинер Андрея, говоря с камердинером Велесского, замечает, что празднование именин Андрея было меньшим событием в прошлом году, чем празднование именин Велесского в эти дни. И приказов больше, и тщательность проверки выше, как будто Андрею до безумства важен именно идеальный праздник. И это многим членам высшего общества неясно. Раз Андрей выступает за реформизм, то почему тратит неисчислимые суммы на день рождения главного государственного советника? Не лучше ли потратить их на дело благое — отстройку домов на юге страны, где еще остаются жители, оставшиеся без крова из-за ушедшей в историческую, но не людскую память войны? Но, естественно, никто Андрею указывать не может, и он с удовольствием, со страстью отдает приказы по подготовке, устраивает планы с точностью до часов, требует готовить все с невероятной щепетильностью и на просьбы Велесского так не возвышать его не отвечает вовсе. Он хочет — и он, естественно, будет создавать для своего любимого супруга лучший день именин, чтобы показать, как любит, как ценит его. В материальном Андрею легче доказывать, по крайней мере, самому себе, ту великую любовь, имеющуюся между ними, и Велесскому, если честно, нравится больше наблюдать за счастьем Андрея при дарении, чем получать что-то невероятной цены. Андреевский и Алексеевский дворцы даже подкрашивают для события такого масштаба, не то что украшают в лучших традициях. А уж столица сияет, исходится лучами света, которые будто бы принадлежат самому Андрею, и пахнет грандиозным событием. На площади перед Советом сооружают деревянную устойчивую сцену с двумя лестницами, отделением для трона и крышей, с которой спускаются развевающиеся на ветру массивные твердые шторы красного цвета. Основные улицы во флажках на праздничных веревках, идущих от крыши к крыше, и редких музыкантах, которые, вероятно, здесь по своей воле и не являются частью высшего приказа. Даже людям передается эта возбужденность, потому что все на улицах смеются, общаются, веселятся, собираются компаниями и теряют гадкую чопорность, словно свобода действий и нравов передается им лично от Андрея. По Москве и Петербургу разносятся копии повеления с печатью императорского дома — «Четвертого мая шествующего года быть в парадном, черного не надевать ни при каких обстоятельствах и всюду соглашаться выпить за ум и честь Его Светлости Алексея Александровича Велесского». В регионах проще, да и дела до них особенного нет: суть в том, как хороши два главных города страны. В Воронеже все по-своему добротно — там все украшено, собрано, готово, и люди без каких-то приказов хотят вспоминать человека, который из их земли вышел на должность главного государственного советника (и, как пишут некоторые газеты и говорят некоторые личности, на положение очень близкого к императору человека). Все грандиозное и роскошное начинается в тот момент, когда к площади перед Советом подъезжает несколько каретных составов — императорский, в котором, соответственно и Велесский, и цесаревичей, менее богато украшенный и насыщенный не так ярко только от того, что сегодня далеко не их день. Люди вокруг уже собраны, готовы к действиям и от ожидания, интереса и желания увидеть и услышать наконец начало празднований чуть не мрут, подобно мухам в жару. А на крышах соседствующих улицей со зданием Совета домов открыты двери, чтобы желающие за суммы могли попасть, оплатив место, на торжественное заявление, которое ожидается сегодня здесь. А с учетом того, что в империи все больше слухов насчет Андрея и его связи с Велесским, многие опасаются, что он может прямо здесь и объявить о втором императоре, либо раскрыв факт венчания, либо предложив его откровенно, пред людьми. Но все получается проще, ожидания не оправдываются. Впрочем, каждое действия здесь и сейчас оправдывает и средства, потраченные на подготовку, и сумм, отданных за места на крышах. Вышедший из кареты в своей излюбленной, длинной, в гербах мантии, Андрей ласково подает ладонь Велесскому, который одет похоже, разве что менее ярко: факт их венчания тщательно скрывается, и вместе с ним поднимается на деревянную, пахнущую свежим лесом сцену с палатой. Антон и Арсений практически незаметно оказываются здесь же, только восходят по второй лестнице и садятся на малые троны за одним массивным и предназначенным, естественно, Андрею. — Мне как императору известны все людские мысли. Было бы скучно их подтверждать. — кажется, Андрей даже усмехается, говоря теперь это. — Сегодня я создаю и законодательно закрепляю ленту вечной верности, которую буду выписывать лично тем героям, которые жизнь отдают империи и лично мне, что практически равнозначно. Она будет обозначать высшую степень моего доверия, моей любви и дружбы к этому человеку. И сейчас, — он с легкостью и азартом принимает вытянутую подушку с красной атласной лентой от поднявшегося к ним и преклонившего колено адъютанта, расправляет ленту, показывая ее ширь и длину, и окидывает неторопливым, удовлетворенным взором мундир Велесского, поверх которого уже имеется лента — голубая, — этот знак отличия ничем не соперничает с иными и может быть носим вместе с лентой императорского дома. Этим знаком отличия может быть награжден как воин, так и государственный служащий. Улыбающийся с долей непонимания, Велесский все время его речи не движется, осматривая Андрея не то с недоумением, не то с поражением во взгляде. Уж такого возвышения он не ожидает и боится представить общественную реакцию, хотя внутри трепещет от волнения и откровенного знака любви — красный цвет — это не только про кровь. А если бы лента была именно государственным знаком отличия, то ее следовало бы выписать в иной день и для, по крайней мере, нескольких десятков человек — это было бы верно относительно прошедшей войны с Турцией, верности Андрею Совета и Кабинета реформаторов. Но Андрей делает этот красивый, понятный всем жест именно в день именин Велесского, а для ленты выбирает красный цвет — цвет любви, цвет чувственности, цвет страсти, цвет силы, цвет успеха. И все эти слова подходят к Велесскому, а к его лицу идет красный (его любимый, что неудивительно) цвет. — И первым, кому я выписываю эту ленту своей легкой властвующей рукой, будет Его Светлость Алексей Александрович Велесский. Именно ему я, император Всероссийский, доверяю такую заботу, как империя, когда самостоятельно не управляюсь с нею, когда нуждаюсь в поддержке. Они и так стоят достаточно близко, но Андрей все равно делает небольшой, уверенный шаг вперед и опускает ленту через голову на плечи Велесского, который смотрит ему прямиком в глаза и старается скрыть очарованную улыбку. Пятернями Андрей разглаживает на его груди ленту, привлекая ближе к телу, а потом подкалывает ее самостоятельно к голубой, покрывая красной сверху. — Это честь для меня, — низким голосом отзывается Велесский. Он, несколько склонившись, берет ладонь Андрея, практически подносит ее к своим губам для благодарного жеста, как тот вдруг весело разворачивает обе ладони, располагает их правильнее и сам целует кончики пальцев, скрытые за белоснежными перчатками. Призывно на его правой руке блестят императорско-фамильное и обручальное кольца, остальные выглядят в сравнении даже тускло, и Андрей большим пальцем оглаживает оба этих кольцах. После поцелуя руки, такого откровенного и показательного жеста, в толпе кто-то воодушевленно ахает, а Велесский лишь откланивается высоко и от смущения оправляет ленту на своей груди, чувствуя, как его всего пробирает гордость за себя и свою жизнь. Впрочем, иначе не могло быть — его качества подходят для его должности, его умение биться и бороться делают его вполне жизнеспособным к дворцовой жизни и никогда не подводят. Если бы не Антон, можно было бы заявить, что он будет являться претендентом на трон после смерти Андрея, если сам не скончается от душевной тоски и горя в тех же стенах или если же сам не захочет уйти следом, что положено для такой любви, любым возможным способом. — Вы, Ваша Светлость, не торопитесь и вспомните мое умение удивлять. — Андрей взмахивает ладонью, приглашая к действиям все того же адъютанта, который забирает с крошечного столика для предметов прошлую подушку и удаляется, чтобы через три десятка секунд возвратиться с новым подношением. — Это орден Святого Алексея. В честь деда Андрея, бывшего реформатором, назван этот орден, и Велесскому это, безусловно, к лицу. Складно выходит и то, что среди предков Андрея достаточно Алексеев, а оттого не приходится изменять названий, создавать новых орденов, чтобы наградить Велесского в день празднований или от простой любви. Пять лет назад примерно так же был подарен Алексеевский дворец. Забрав сияющий орден из подарочной блестящей шкатулки, Андрей поднимает ладонь с ним в воздух, показушничая и любя взоры на себя, и только затем прицепляет его на парадный мундир Велесского с характерным тихим щелкающим звуком, обозначающим то, что орден надежно закреплен и потерян не будет. Помимо нового, у Велесского еще с десяток медалей с самыми разными лентами и креплениями, а также Святой Андреевский орден — не путать с орденом Святого Андрея, потому что предназначения у них, очевидно, разные. Первый выдается за героическую защиту Родины и за замеченную службу, а второй появляется у каждого рожденного в императорской семье или у каждого вступившего в семью (например, у Арсения он есть, и Андрей едва-едва держится, чтобы не преподнести орден Святого Андрея Велесскому, на том, что сохраняет для себя еще одну возможность одарить чем-то крупным и величественным Велесского. — Благодарю, Ваше Величество, за веру. — Велесский берет его ладонь, целует в ласковом жесте, выдавая свои истинные чувства, и улыбается уголками губ. — Мне как служителю империи лестно принимать такой дар в этот день. — Это еще не все, Ваша Светлость. Дары впереди. Будьте верны себе и империи. Андрей осматривает его взглядом любящего мужчины, склонив голову к плечу и сведя брови на переносице в задумчивом легком жесте, и ухмыляется коротко-коротко, только для Велесского, чтобы тот готовился и ждал новых внезапных подарков. Хотя, честно говоря, Велесский выбит из колеи тем, что получил только что. Ради него, для него создана отличительная лента, ему преподнесен из рук Андрея орден Святого Алексея, и это прекрасно. Поднявшиеся из своих тронов, Антон и Арсений проходят к ним в центр сцены, когда Андрей логично подводит свою речь к тому, что будет еще какое-то время говорить о Турции, о русско-турецких войнах, об их влиянии на страну, о последствиях и о разгроме султана. Почти незаметно Антон касается ребра ладони Велесского мизинцем и, получив его внимательный взгляд на себе, мягко улыбается. Арсений тоже достаточно смелеет — и, несмотря на монолог Андрея, одними губами благодарит Велесского за все. Они еще глядят друг на друга пару мгновений, а после Велесский все-таки отворачивается, поднимает светлый, горящий взор на Андрея и настолько влюбленно и чутко следит за его словами и мимикой, что Арсению становится неловко, и он, сияющий, тоже улыбающийся теперь, поглядывает из-под лежащей на лбу пряди волос на Антона, стоящего рядом. Конечно же, он его любит и ради того, чтобы любить его, готов переносить самые разные страдания, приносимые дворцовой жизнью. Арсений Антона любит.

***

После речей и проезда по столице каретные составы направляются в Андреевский дворец, несмотря на то, что, фактически, Велесский не имеет к нему отношения и обыкновенно встречает всех своих гостей в Алексеевском. Это один из признаков, доказывающих их близость, но никто из приглашенных или знающих об этом не замечает ничего вслух, и все продолжают улыбаться. Для Андрея этот день, безусловно, важен, и никому не хочется попасть под его горячую руку. В Андреевский по приезде никого не впускают, оставляют ждать снаружи карет на майском тепле, под майским ласковым солнцем основной экипаж императорского состава, как и приказывает Андрей. Ему нравится делать широкие жесты. Особенно в отношении Велесского, которого он не может себе позволить слишком открыто обхаживать и обожать. Так, создание статусной ленты и вручение ордена специально происходит на главной площади Москвы. А гостям, что приглашены на празднование в несколько дней, покажут и иные дары, которые Андрей предоставляет ему лишь по взмаху руки. Ничего не стоит учредить ленту или произнести речь, откровенно прославляющую Велесского, перед людьми. Он только рад сделать это и понаблюдать за тем, как смущается от этого Велесский. Из основной кареты императорского состава они выходят через несколько минут после остановки ее у лестницы ко дворцу — видимо, говорят о чем-то, пока находятся наедине. Их ждут. Не могут не ждать. — Что ты еще задумал сегодня? — С любопытством отодвинув оконную шторку, Велесский оглядывает наполненный людьми и каретами дворцовый подъезд и выпрямляется наконец. — Andreas, почему они остаются? Ты что-то еще станешь устраивать здесь? — Алеш, милый, давай выйдем? Какой это сюрприз, ежели я за пару минут до тебе все расскажу? — нежно оправляя ему волосы, спрашивает Андрей и лишь от желания добавить интимности в момент понижает голос. — Я делаю тебя таким, каким должен быть мой супруг. Ты достоин даже большего. — Скоро город в мое имя отстроишь? — Чудесная идея, душа моя, — Андрей отшучивается, сжимает его предплечье и коротко стучит по дверце кареты в знак того, что швейцары могут отпирать дверь. — Идем. Велесский не пытается возражать, молча кивает, при выходе обыденно принимает ладонь Андрея, а затем и вовсе позволяет себя возвести по лестнице под локоть и останавливается вслед за ведущим его Андреем. Они оказываются прямо напротив уже распахнутых, огромных в ширь и в длину дверей во дворец, на краю лестницы, в полном одиночестве, если не считать сливающихся со стенами швейцаров, держащих охрану. В этот раз Андрею не нужно давать отмашку, он просто кладет свою большую, теплую, в кольцах ладонь Велесскому на пояс, причем делает это достаточно скрытно, так, что никому с подъезда не понять, где и как расположена его рука, и устремляет взгляд на ворота. Их распахивают празднично одетые швейцары, точно пропуская невидимых гостей. Ударяют из пушек для придания необходимой атмосферы, и Велесский даже вздрагивает, подаваясь плечом ближе к Андрею. Эхом отдается стук лошадиных копыт, и Велесский обводит взглядом подъезды через дороги, обводящие дворец по кругу, и удивленно поднимает брови, когда в основные ворота въезжает огромная, сияющая на солнце от украшений в виде настоящих глубоких алых рубинов, несущая на крыше развевающийся флаг, с великолепно отделанным в светло-красноватых рубинах вензелем карета. А затем еще одна, менее роскошная, но от этого более очаровательная. В обе запряжены цугом лошади с дорогими кожаными седлами с выбитыми вензелями, с летящими черными гривами и хвостами, подвязанными тоненькими аленькими лентами. На мордах у них красуются золотые ободы, уходящие вверх и за уши коронами, которые, словно цветы, распускаются над их лбами. Подковы звучат звонко, а сами лошади идут выверенным маршем, пока не обходят намеченную территорию и не останавливаются на месте, откуда едва успевают угнать императорский каретный состав. — Господь Бог, — выдыхает Велесский, с высоты ступеней осматривая кареты в переливах от солнца, и прижимает ладони к груди — тянется, к слову, к лицу от нахлынувшего удивления, но вовремя вспоминает про этикет и останавливается. — Andreas, о Боже, как это... — Это неважно. Подойди ближе — посмотри выкладку вензеля из рубинов на двери. — Да т... — осекается, обводит глазами стоящих ближе всех гостей и понижает голос. — Ты безумец, Господи! — Этой каретой занимались японцы несколько месяцев. Андрей замечает это лишь для озвучивания факта, чтобы покозырять, уважить, доказать свою подготовленность к этому дню, и получается у него замечально — брови у Велесского взлетают на лоб. При этом ни разу Андрей не намекнул на такое дарение, не раскрыл случайно своих приказов, все сделал тайно, устроил прекрасно — и теперь он наслаждается собой, Велесским и его именинами. — А лошади английские. — И это в ту же оперу, но Велесскому совершенно нет дела до того, для чего Андрей говорит все это. — Любо тебе? Цветом не ошибся? — Да как можно это спрашивать! — Велесский срывается на громкий шепот, но тут же закусывает губу, кивает несколько раз, сжимает губы, чтобы не выдать эмоций, и взглядом указывает на кареты с таким видом, словно сейчас треснет пополам от счастья и гордости за то, какой у него супруг. — Я могу посмотреть? — Эти кареты в твоем распоряжении. Твоем полном распоряжении. Конечно, ты можешь их посмотреть, они же в твоей собственности. Не ответив ни словом, ни жестом, Велесский устремляется вниз и, как только спускается, входит в распахнутые подошедшими швейцарами двери. Внутри все, даже оконные рамы блестят от самых разных дорогих камней, укладывающихся в узоры, которые, в свою очередь, создают полную картину. Через десятка два секунд он ощущает, что Андрей также поднимается по небольшой лесенке и оказывается у него за спиной, наблюдая за реакций. Доволен же, черт, тем, как возбуждает сознание Велесского таким подарком. Даже лошади на фоне карет меркнут. Все внутри невероятно дорого, потрачены какие-то баснословные суммы на эти украшения, на эту выделку, тем более, на переправку из Японии. Из узоров складывается целая картина, и Велесский видит в них и южную границу, и дату их первой встречи, выделенную огранкой из бриллиантов. Стоит эта работа таких сумм, каких Велесский в глаза никогда не видел, и это одновременно ужасает и поражает до глубины души. Диванчики выделаны из темно-коричневой кожи, украшены прикрепленными подушечками с вензелями, и Велесский, осматриваясь, наконец прижимает ладонь к лицу. Не поведя бровью на то, какую реакцию дает Велесский, Андрей дает отмашку швейцарам, они закрывают за ними дверь, убирают подножку, и карета двигается медленно в обход Андреевского дворца, к боковому ходу, чтобы дать им времени на личный разговор и лишить внимательных глаз приглашенных. И только после того, как Андрей придерживает стоящего при движении Велесского за локоть, тот оборачивается к нему и неверяще качает головой, шепча: — Это что, правда мне? — Конечно, mon amour. — О Господи, — снова богохульствует Велесский, наконец запрокидывая голову в порыве выдохнуть и прийти себя и видя на потолке кареты продолжение узоров, представленных уже в виде картины, покрытой защитным слоем. — Андрей.... Это же немыслимо. — Поэтому это и для тебя, — соглашается Андрей, с довольным прищуром разглядывая потолок. На темном, с редкими белыми проблесками фоне изображен светло-серый шар, посеченный пулями, и пред ним в развевающихся, просторных, алых одеяниях располагается молодой мужчина, выставляющий разведенную пятерню вперед себя и закрывающий этим жестом лишь какую-то часть своей груди, но, судя по осколкам вокруг пальцев, он охраняет собой и этот светло-серый шар. И чем больше Велесский вглядывается, тем сильнее ему кажется, что шар светится. Это, конечно же, иллюзия, зависящая от времени наблюдения за картиной, но Велесского поражает. — Что это значит? — Это ты, — легко открывает тайну Андрей, гладя дрожащие от потрясения ладони Велесского. — Ты закрываешь империю, меня, спасаешь. Я так вижу, это с моей подачи потолок сделали так. Было много вариантов, но этот — лучший. Едва-едва успели перенести на потолок, ночами работали, чтобы успеть. Тебе нравится? — Конечно, Андрей, конечно! Это так... Боже, у меня нет слов, Andreas, mein Kaiser, за что? — Это тебе на тридцатипятилетие. Достойно ведь? Судорожно закивав, Велесский укладывает голову ему на грудь, жмется макушкой к его скуле, затем тянется поцеловать его щетинистую щеку, царапает губы, но не перестает и сжимает его ладони в своих от того, как ему внезапно становится хорошо. Спокойный, радостный от реакции, Андрей дожидается, пока сойдет первая волна, а после сам целует его — уже в губы — и прикладывает его ладонь в белоснежной перчатке к ближайшей стене. — Невероятно, — шепчет на выдохе Велесский, когда ощущает сквозь кожу прохладу и заостренность некоторых камней, присматривается снова к потолку и опускается в объятия Андрея. — Только пообещай, что ты станешь ездить в ней со мной, когда будет положено использовать такую роскошь. — Торжественно клянусь, — согласившийся, Андрей только больше расплывается в улыбке и усаживает Велесского на диванчик, опускаясь рядом и позволяя ему вновь прижаться к груди. — Je t’adore.

***

В Андреевском запланирован затяжной праздник. Высокопоставленные персоны, конечно же, примут участие разве что в танцах, играх и позднем ужине, потому что будут вынуждены обратиться к рабочему процессу, несмотря на достаточно знаменательную дату. Андрей же уверен: он останется до глубокой ночи, бумаги некоторого толка сумеет разобрать Антон, который показывает свою ответственность все первое полугодие, а остальные подождут до завтра. А Велесскому и вовсе дано разрешение на трехдневный отдых — ему как имениннику нельзя быстро покидать праздник. Для его поздравления приезжают дипломаты, члены европейских парламентов, и это во всей красе показывает его уровень. А от глав государств ему приходят поздравительные письма, доставляются подарки. Уровень, конечно, не ровня тому, что на праздновании именин Андрея, но при этом достаточно высокий. Этот день так же можно назвать и объясняющим все для всех. Андрей танцует с Велесским больше обычного за все то время, прошедшее с венчания Антона и Арсения. Да, за эти семь месяцев Андрей многое показывает — во-первых, балы открывает только с Велесским под руку, во-вторых, приглашает его на самого разного рода танцы, а в-третьих, почти не пытается создать образ близких друг другу людей, не имеющих никакой любовной связи. После тайного венчания им ощутимо легче живется. И теперь они отпускают все, переставая усиленно натягивать маски. За несколько часов бала, за которые, если танцевать все танцы, можно начать валиться с ног, Андрей произносит несколько речей про Велесского и его отношение к империи и императорскому дому, часто пьет в его компании одно из самых лучших вин и прерывается только на танцы. Играть не ходят: Андрею в этот день хочется чествовать Велесского или танцевать с ним. И пусть к Велесскому стремятся подойти все гости, в том числе и те, кто не имеют никакой возможности встретиться с Андреем по причине своего достаточно низкого для этого статуса, Андрей его не покидает и выглядит ровно так, как должен выглядеть мужчина, гордящийся своим партнером и видящий в нем личность-скалу, особняком стоящую для поддержания реформизма в империи. Старые приятели по гимназии, бывшие товарищи по полку, сопровождавшие его на всем пути возвышения люди, нынешние знакомые — все они считают своим долгом явиться по приглашениям, разосланным по личному приказу Андрея после короткой просьбы Велесского, и сейчас стараются обозначиться, напомнить про себя — кто из корыстных целей, а кто от великого тепла, разливающегося по телу от понимания того, что товарищ так вырастает и становится вторым человеком в империи. В конце концов, на празднование тридцатипятилетия нельзя не приехать — все-таки юбилей, фактически отделяющий Велесского от совершенной молодости, но еще не отправляющий его в преклонность. А еще — для обозначения благодарности за тот вечер в Алексеевском цыгане отправляют к Андреевскому дворцу своих самых лучших лошадей вместе, и Велесский даже выходит встретить прибывшего Дрома, чтобы принять дар и дать поцеловать — все же именно он действует на Андрея таким образом, что цыгане еще не отправлены далеко от Москвы, чтобы не разболтали тайны Арсения, — ручку. Ему приятно от того, что его обыкновенные, честные действия вызывают реакцию восхищения и благодарности. Помимо Андрея, Велесский танцует с Антоном — всего один раз, да и тот для разнообразия. Это должно отсылать гостей на бал в честь именин Андрея, где тот танцевал с Арсением. Значит, на этом балу очередь Антона танцевать с Велесским — и он перед приглашением спрашивает сначала Андрея, решив, что так будет правильнее для их взаимоотношений. Во время гавота они говорили о подаренной карете, и Велесский в нарушение правил танца узнавал у Антона про состояние Арсения на балу. Для многих со стороны этот танец выглядит тем, что не совсем входит в рамки дозволенного, но, фактически и перед Богом, Велесский танцует со своим пасынком, считаемым сыном, и проявляет к нему только отцовскую любовь. Он достаточно приближен к Антону, и тот ему доверяет в моментах больше, чем Андрею, — отец-то сначала станет ругать, а Велесский выслушает и даст советы, не повышая при этом голоса. Самому Велесскому приятно, что он, не имеющий родных детей и уже не способный к тому, чтобы ими обзавестись, из-за достаточно большого количества факторов, чувствует себя если не отцом, то хотя бы отчимом, при том уважаемым и любимым. С ужинами и обедами прилюдно все разрешается просто — никто и не акцентирует внимания на том, что Велесский садится во главу стола рядом с Андреем, хотя на открытых ужинах и обедах после балов ему хорошо было бы сесть просто рядом, сбоку, не настолько очевидно близко. Но, во-первых, он именинник сегодня, во-вторых, Андрей не допускает их разъединения, сам пододвигает ему высокое кресло и не перестает делать тостов в его честь во время всего ужина.

***

Не отпуская жаркой, мягкой ладони Арсения и осматривая его светлое, блестящее лицо, Антон выводит его из общества тех, с кем они брали один медленный вальс, потесняет его к стене из центра зала, оправляет свое белоснежное жабо ладонью в перчатке и улыбается влюбленно, стоит Арсению переплести пальцы их рук. Они проходят вдоль стены, взяв у батлера по бокалу — Арсению подносят исключительно фруктовые настойки и соки, — и говоря едва слышно. Уже у диванов, откуда они уходили танцевать еще десяток минут назад, Антон замедляет ровный, выверенный шаг, осматривается через плечо, взором ищет среди танцующих, а потом среди говорящих у столов с напитками Андрея и Велесского, оборачивается и уже открыто глядит на весь зал. В центре уже закладывают начало польки, альфы приглашают желанных на танцы, у дальних столов общаются о чем-то Роман Алексеевич и Егор Николаевич, Антон морщит губы, помогает сесть Арсению и останавливается подле него, глазами продолжая обыскивать зал. Даже в высокие широкие двери он тщательно вглядывается, а потом взмахом ладони подзывает к себе своего камердинера, всегда остающегося неподалеку, и камеристка Арсения, обыкновенно стоящая подле того, призывно подается вперед, но после строгого взгляда Антона останавливается, приседает в реверансе и отворачивается, неловко прижимая ладонь к светлой шее, украшенной большими белыми бусинами. — Где Papa и Алексей Александрович? — Покинули бал. — Was ist los? — Ваше Высочество, они не сообщали. Поджав губы, Антон отворачивается к Арсению, гладит его по плечу, цепляя завязочки на светло-сиреневом платье, как-то пусто смотрит на его живот, не обхваченный корсетом более и выпирающий слишком очевидно. Странно. И Арсений, так просто пару минут назад танцевавший с ним, а теперь пьющий сок и угощающийся сладким сухарем, и внезапный уход с празднования. Впрочем, понять их можно, пусть Антон и хотел проводить этот вечер с ними, довольствуясь приятной идиллией в именины. Антон потерянно кивает Григорию Власьевичу, присаживается на край дивана подле Арсения, подпихивает ему под поясницу еще одну подушечку с красивыми тесемками по периметру, опускает ладонь в перчатке ему на предплечье, гладит по едва-едва видным венам, а затем поднимает его руку к своему лицу и нежно целует, улыбаясь.

***

Притихшие, пустующие коридоры второго этажа Андреевского обдают прохладой и одиночеством: в залах, в гостиных слишком много людей, общество не оставляет ни на минуту, разговоры и вопросы не прекращаются. Оттого Андрей и увлекает Велесского, когда время близится к ночи, из залов, буквально забирает его под уговоры и уводит, не предупреждая никого, в том числе танцующих Антона и Арсения. Они поднимаются наверх, медленно идут по длинным украшенным коридорам, держась под руки, и камердинеры с камер-казаками держатся позади привычно и ожидаемо. Между спальнями Андрей останавливает его, взмахом руки отпускает всех, в том числе швейцаров у дверей, когда те их открывают, впуская. Стоит им войти в спальню, двери за их спинами с дуновением ветерка прикрываются, и сразу слышны шаги — это уходят до дальних дверей швейцары. — Мне снова двадцать пять, — улыбается Велесский, садясь в ближайшее кресло и вытягивая ноги. — И каково, интересно, Арсению в его положении танцевать и оставаться даже теперь там? — Думаю, его это увлекает. Видно, что Андрей не стремится говорить об Арсении, об Антоне, у зеркала расстегивает на себе смененный с парадного на удобный для бала, темно-синий мундир, осторожно оправляет на нем ордена и сбрасывает его с рук на высокую дубовую тумбу со стороны стены. Рубашка с кружевными манжетами совсем немного мнется под мундром, и Андрей самовлюбленно разглаживает рукава, возвращается к Велесскому и ведет ладонью по его щеке, ловя взор. — Поднимайся, — шепчет он одними губами, накрытыми ухмылкой, и Велесский качает головой. — Алеш, прекрати ребячество. Знаешь, как мне хочется весь день коснуться тебя? И ни секунды не находится, разве что в поездках. Поднимайся. Mon ange, я уже не прошу, а требую. — Раз требуете, Ваше Величество. — Смеясь глазами, Велесский поднимается ему в объятия и целует щетину на щеках, оставляя царапины на своих губах. — Прекрасно устроен день, и еще три таких. Ты переусердствовал с празднованиями, я столько не смогу танцевать и общаться. — Не только же ты танцуешь и общаешься. — Но я-то главная персона, — довольно констатирует факт Велесский, склоняя голову к плечу. — Зачем мы вернулись? Мне было и там, с вином и сладостями, достаточно хорошо. — Тш-ш-ш, все. Приложив палец к чужим губам, Андрей целует его в лоб, пальцами свободной ладони оправляет ему пудреные волосы, накручивает осторожно на палец, цепляет кольцом и извинительно собирает брови на переносице, стоит Велесскому нахмурить брови. И это правда успокаивает — Андрей носом ведет по его виску, губами смазанно прижимается к скуле, затем обхватывает его плечи руками, разворачивает и направляет к зеркалу. Когда их отражения оказываются достаточно большими, Андрей останавливается, держится позади и мягкими массирующими движениями разминает его забитые мышцы, слыша довольное мычание. — Ты очень красивый всегда, но сегодня ты особенно прекрасен. — Ja, danke. — Погляди на себя, — просит Андрей, оставляет одно его плечо, захватывает ладонь, скользнув вниз рукой, и поднимает ее вверх, отчего кольца ярко переливаются в свете отовсюду. — Mein Ehemann... Du bist wunderschön. Какого роскошного, ласкового бету мне послал Бог. — Ja. — И я права не имею оставлять такого великолепного бету без лучшего в именины-то, — мурлычет ему на ухо Андрей, скользя кончиком носа по затылку и останавливаясь за ухом, чтобы коснуться губами мочки и замереть. — И сам не хочу. Позволь мне сегодня не давать тебе права, м? — Права которого? — Прикрывая глаза и с удовольствием кладя голову Андрею на плечо, Велесский облизывает губы и отставляет одну ногу в сторону, уверенный в том, насколько крепко стоит. — Auf Liebe... Nein,— он качает головой, вспоминая, и его менее кудрящиеся пряди весело щекочут кожу Велесского. — Das heißt, auf Führung. Ja? — Ja-ja, Andreas. Ich bin gern dein. Оставив мелкий поцелуй за ухом, Андрей начинает расстегивать на его мундире едва заметные пуговички, оглаживает полной ладонью ордена, щелкает заклепками неторопливо, смакуя момент, а Велесский молча поддается его движениям, опускает руки и, закрыв глаза, запрокидывает голову. Ему приятно чувствовать, как Андрей снимает с него мундир, как разглаживает жилетку, которую сам не надевает под мундир сегодня, как распускает узел на поясе брюк, как ласкает губами за ухом или на шее, особенно чувствительной к его щетине и вгоняющейся в краску не только от приятных ощущений, но и от колкости. Вывернувшись руками, Велесский помогает ему снять с себя окончательно мундир, выпутывается сразу же из жилетки и ловит руку Андрея, чтобы прижать к груди, к самому сердцу и поймать легкий, девственный поцелуй в уголок губ. В этом касании столько нежности и мягкости, сколько есть у всех людей мира, взятых вместе и помноженных на десять, и Велесский ощущает это очень хорошо. Он всегда чувствует невероятную любовь от Андрея, альфы, который не раз доказывал свою преданность и чувственность ему, который преобразовывался с появлением Велесского в его жизни, который становился человечнее с каждым днем, наполненном любовью. Все в их паре гармонично, успокоено и ласково, как полагает настоящей паре мужчин. И хотя Андрей позиционирует себя как сильного, мощного и без уступок альфу, он готов опуститься на колени в прощении или любви перед человеком, которого любит всей душой. Ему дороже то чувство, которое есть между ними, а вопросы, вызывающие споры, он так часто сдает, что уже возникают сомнения в том, кто же действительно правит империей: Велесскому ничего не стоит переубедить его, и сколько же уже сделано им такого, чего без него не пришло бы в головы! Ладонями, словно лианами, Андрей скользит по его груди, у ключиц останавливает движение и через зеркало рассматривает чутко, с любовью Велесского, будто времени на любование его мужчиной у него совсем нет, а затем продолжает говорить тем низким бархатным голосом, от которого и альфа почувствует невероятное приятное давление: — Ты совершенный, Алексей, совершенный. Я люблю тебя до кошмарного сильно. Весь мир готов отдать тебе, ежели захочешь... Ты самый удивительный человек из всех тех, кого я встречал, а я встречал многих. Ты лучший, лучший бета, лучший супруг, лучший советник, ты делаешь столько, сколько я и не думал на тебя складывать. Я так счастлив ежедневно от мысли, что ты, именно ты, никто другой, — мой супруг, моя опора, мой человек. Губы Велесского трогает совсем незаметная улыбка, лицо его окончательно расслабляется, брови опускаются, морщины разглаживаются на высоком светлом лбу, и он слегка поворачивает голову, продолжающую лежать на Андреевом плече, и его понимающе целуют в шею, прижимаясь губами и оставляя влажный след. Ему этого не узнать и не почувствовать, но сейчас Андрей окутывает его своим запахом окончательно, не стесняясь того, что утром им выходить на празднование, где все приближенные будут ощущать их близость, их чувство. Нет смысла метить альфам своих омег, бет или женщин: это пережиток, это глупость. Несмотря на реформизм, Андрею хочется оставить на нем свою метку, давая всем понять, чей он мужчина, чей он супруг, но не говоря об этом вслух, но он только целует его шею, покрывая запахом, который и без того не стирается с Велесского никогда с того момента, как он полностью оставил военное дело и перебрался в Москву навсегда, переставая расставаться с Андреем надолго и проводя с ним большую часть дня то в кабинетах, то в поездках, то на отдыхе. Медленно опустив руки, Андрей отстраняет его от своей груди, дает возможность найти опору в себе, отходит к зашторенному окну, раздвигает руками темно-синие шторы в стороны, распахивает створки, и в спальню тут же врывается майский ветер, обхватывающий Велесского со спины. Из сада слышна музыка, топот копыт, и Андрей несколько десятков секунд молча осматривает все открывшееся ему теперь, но скоро возвращается к Велесскому и выправляет из его брюк рубашку, обыкновенно запуская руку под ее светлую гладкую ткань и касаясь лишь кончиками пальцев теплой кожи. Он, не задумываясь, знает каждую его родинку, каждый его шрам и каждое родимое пятнышко, гладит по ним осторожно, щекочет ногтями кожу и вызывает легко ощущаемые мгновенно мурашки, отчего он улыбается и через зеркало ловит движения чужих глаз под веками, чуть щурясь. — Очень красив, очень, — шепотом замечает Андрей, словно делает это впервые с ним и смущается не только реакции, но и самих букв, сложенных в слова, и задерживает одну ладонь на выделяющихся, хорошо определяемых мышцах. — Если бы я не желал оставить эту красоту лишь для себя, я бы велел сделать с тебя статуи и установить их вместо иностранных садовых. Каждый раз там бы я думал о тебе, вспоминал... И ты бы знал, о чем я думаю, глядя на них, а никто бы не догадывался. Изнутри он ловко расстегивает на его рубашке пуговицы, втягивая их пальцами внутрь, царапает совершенно точно случайно его кожу, когда одно из колец разворачивается само по себе и камнем оказывается книзу, и Велесский закусывает губу, сдерживая то ли ухмылку, то ли шипение. Извинительного поцелуя в скулу достаточно, и Андрей оканчивает с рубашкой на нем, снимает ее с его ровных, красивых плеч, отправляет вслед за мундирами и целует, наклонив голову, уже обнаженную, горячую кожу с тем рвением, с каким бы теперь встал на колени, определяя его не меньше, чем Богом. — Ich habe Schmetterlinge in Bauch wegen dir, Andreas. Усмехнувшись удовлетворенно, Андрей окончательно расправляет его пояс, расстегивает пуговицу, с хищническим прищуром поглядывает через зеркало за тем, как на лице Велесского отражается каждый раз новая эмоция, основанная на удовольствии, и приспускает с его бедер брюки, открывая себе больше кожи и постепенно устраивая все для удобства. Губами он жмется к плечу, уже переставая, кажется, разделять их: так хочется целовать ими его, что они становятся неделимым, единым. Но полученное им право на управление их вечером, их близостью разбивается Велесским: он разворачивается в его руках, открывает наконец глаза, блестящие цветом кофе и шоколада, и целует его сам, так уж хочется ему этого сейчас. Знающий себя и свои стремления, Андрей поддается ему на несколько минут — и они только целуются, держась друг за друга. Но те планы, которые выстраивает Велесский в голове, не воплощаются в жизнь. Как бы тому ни хотелось перейти к постели или хотя бы дивану, Андрей вновь разворачивает его к зеркалу и держит за плечи. Контролирует, давит альфой, требуя послушание, которое с захватывающим видом ему дают. Велесский закрывает глаза, так уж он не способен глядеть сейчас на себя, на Андрея в зеркале напротив них, и Андрей пока что соглашается с его старанием сделать происходящее менее жарким и опасным. Пока что. — Так оставайся, — требует Андрей опущенным, хриплым голосом, намеренно сделанным таким для полного погружения и удовольствия, а затем расстегивает несколько пуговиц на своей рубашке, неторопливо толкая их из петель. — Тебе же любо это? — Ja. Кивнув, Андрей возвращается к касаниям, снова, но уже быстрее оглаживает его грудь, живот, пальцами оглаживает сквозь белье его поднявшийся, твердеющий член, давит едва ощутимо на головку и вызывает первый откровенный стон. Конечно же, ему безумно нравится слышать его теперь, и он усмехается, довольный, погруженный в эстетичность и горячность момента. Но он не торопится, еще раз проходится руками по его обнаженному торсу, целует с нежностью и чуткостью за ухом, зарывается носом в волосы, ощущая запах пудры, и жмурится до морщин-лучиков у глаз. При этом Велесский наконец начинает отвечать на его касания, заводит одну руку себе за спину и скорее формально гладит чужой бок, намекая, что его теперь все устраивает, что возможно продолжать и что стоит перестать медлить. Но Андрей-то запланированно так оттягивает, поэтому продолжает неторопливо, с чувством его нежить и ласкать. Выносить это нет сил, и Велесский уже почти оборачивается, чтобы взять его за руку и увести к ближайшему креслу, но замирает, как ошпаренный, от следующего хлесткого требования, озвученного низким голосом и дополненного тем давлением альфы, которое он может сделать в отношении беты. — Стоять. — Andreas? — Стой, я тебе говорю. — И Велесский повинуется, запрокидывает голову и позволяет продолжить прелюдию с тем видом, с которым обыкновенно пьют вино, высмеянное раньше, но понравившееся теперь. — Hier. Не посмевший, да и не захотевший противостоять, менять что-то, Велесский шумно сглатывает и ведет бедрами, ставя ноги шире, и Андрей только сейчас обходит его, снимает на столешницу перед зеркалом все кольца с обеих рук, игнорируя только обручальное, гладкое и аккуратное, и смотрит Велесскому в глаза, повернув голову на вдруг вернувшуюся ощутимую силу взора. Взора человека, который сейчас подвластен ему и получает от этого удовольствие. Они с минуту говорят глазами, будто нет лучшего способа обменяться желаниями, и Андрей бесшумно возвращается на прежнее место, носком своих сапог задевает заднюю часть чужих — и Велесский сразу же делает шаг вперед, поняв требование. Затем, растянувший губы в усмешке, Андрей повторяет его шаг, прижимается сзади, давая ощутить возбуждение, и ладонью проникает под белье, обхватывая ладонью член и одним слитным движением размазывая предэякулят по всей длине с головки. — Ja, — выдыхает сквозь зубы Велесский, уже обессиленно откидывая голову Андрею на плечо, и подается вперед бедрами. — Sehr gut. Андрей не дает ему реакции, только делает несколько движений ладонью вверх-вниз по члену, свободной ладонью направляет лицо Велесского к себе за подбородок и целует, прихватывая своими обеими его нижнюю губу. Уже сейчас чувствуется, что Велесский более не способен к внятному разговору или предложениям в действиях или намеках, поэтому Андрей заканчивает поцелуй мелким касанием к его уголку губ и выдыхает на ухо: — Открой глаза, Алеш, — просит, больше просит, но для расслабленного, сброшенного в бурлящее удовольствие со скалы разумности Велесского это, естественно, требование, приказ, но никак не просьба. — Открой и гляди, тебе ведь очень хорошо? — Ja. — Значит гляди. Превозмогающий желание еще сильнее зажмуриться назло, Велесский разлепляет веки и, еще прикрывая глаза ресницами из-за света, направляет взор на зеркало, на них, на размеренно, выверенно двигающуюся ладонь, на поднимающуюся и опускающуюся грудь, на сосредоточенное, с мягкими чертами и ярко выраженным удовольствием лицо Андрея, на его кудрящиеся волосы. У него все плывет, собирается воедино, и Андрею не трудно довести его слишком быстро: происходящее бьет по каким-то внутренним убеждениям, по пониманию якобы правильного и привычного процесса занятия любовью и вышибает дух. У Андрея получается, и он, не позволяя закончить, перестает двигать ладонью и поцелуями покрывает заднюю часть его шеи, оставляя еще больше запаха. Велесский не соглашается с тем, что его лишают так предательски удовольствия, обхватывает чужое запястье пальцами, не соединяющимися вместе из-за широкой кости, и просяще двигает рукой Андрея — и тут же стонет сипяще, задыхаясь из-за путаницы во вдохах и выдохах. Ноги становятся мягкими, он напрягается лишь бедрами, подаваясь в ладонь, и Андрей обхватывает его пояс свободной рукой, чтобы удержать, когда этого потребует случай. И случай требует раньше, чем ему бы хотелось с его стремлением удержать Велесского подольше на грани для того, чтобы возвращение в привычную жизнь было труднее и приятнее. Стоит Андрею накрыть, потирая, головку его члена, он с протяжным, хрипящим стоном кончает, через зеркало глядя ему в зеленые, налившиеся жаром, сверкающие от реакций и чувств глаза. Это, можно считать, добивает — Андрей смотрит на него с желанием, с жадностью, и Велесский не выдерживает. Ему одновременно хорошо и плохо, он чувствует, как тяжело внезапно стоять, как прекрасно не двигаться вовсе, закрывает глаза веками и всем весом откидывается на Андрея, его без усилий удерживающего на ногах. — Прекрасный, — подытоживает Андрей, целуя его в скулу и рассматривая, как кожа на плечах и немного на лице Велесского наливается краской из-за щетины, которая царапается в любом случае. — Alexis, подай, — он требует от него чего-то невероятного теперь, но Велесский умудряется дотянуться до столешницы перед зеркалом и передать Андрею просимое небольшое банно-комнатное полотенце. Андрей обтирает ладонь, бросает полотенце обратно на столешницу, не заботясь о складывании, и подхватывает Велесского под коленями, согнувшись с тихим хрустом костей и поморщившись от короткой боли где-то в пояснице. Чтобы перенести его на постель, не нужно иметь какой-то невероятной силы, своя ноша, в конце концов, не тянет. Опущенный на край нерасправленной кровати, Велесский в ту же секунду откидывается назад и вперивает осознающий все, но еще блуждающий далеко взгляд в покрывающую, нависающую часть балдахина. Он не следит привычно за тем, как Андрей разувается, раздевается сам и возвращается, и только от нежного касания ладони приходит в конечном итоге в себя. В этот момент он уже разут, и Андрей не намекает ему ни на что сложное, только целует, опираясь одной рукой на постель, и ему отвечают в спокойной, восстанавливающейся манере беты, удовлетворенного происходящим и любящего своего альфу.

***

8 мая 1813 года.

Празднование дня рождения Велесского заканчивается еще вчера, но Антон выхватывает его только сегодня. Из-за чрезмерной занятости, невозможности найти лишние полчаса. А во время празднования и он сам, и Велесский заняты — то балом, то общением, то отдыхом после всего перечисленного. А Антону чересчур сильно необходимо поговорить сейчас с ним. Ему и Арсению через несколько дней вновь уезжать на юг, проезжаться по городам, встречаться с приятным народом, чтобы успеть закончить это дело до рождения наследника, до оседания на какое-то время в Москве с ним, до важных дней в жизни почти каждой семейной пары. А для того, чтобы со спокойной душой покинуть столицу и опять потерять всякую возможность советоваться с Велесским с глазу на глаз, с прикосновениями, объятиями, Антону необходимо с ним поговорить. Ему спокойнее жить всегда, если у него есть какой-то совет от Велесского, его напутствие в лучших чертах. Из Совета, особенно не деятельного последние дни из-за празднований, Андрей и Велесский возвращаются около трех часов дня, и последний уходит в свой кабинет, чтобы разобраться с докладами от членов Кабинета реформаторов побыстрее и сразу затем возвратиться к Андрею. И Антон, зная, что это едва ли не единственный шанс перед отъездом, перед долгим расставанием, оставляет Арсения в беседке посреди сада и возвращается во дворец почти бегом, так уж торопится увидеться наедине и обсудить все то, что волнует его и что должно волновать его как супруга, как наследника престола. В красивый, приятный взору кабинет его пускают практически сразу — да, Антон является наследником престола, но к Велесскому просто так, без предупреждения, часто войти не может. Слишком много привилегий у Велесского, его рукам с каждым днем отдаются все большие и большие бразды правления, и Антон чувствует это слишком хорошо, поэтому не требует допустить, а спокойно просит разрешения. — К чему спешка? — интересуется Велесский, поднимая к вошедшему Антону теплый взгляд, и возвращает перо в золотую подставку с гербом на боку. Обозначает, что открыт к разговору и что Антон ему не мешает своим появлением. Это та черта, которую Антон любит с каждым днем все больше. Андрею положено отмахиваться от него при занятости и велеть зайти позже, а Велесский, несмотря на свои должности, обязанности и обязательства, принимает его и выслушивает, если, конечно, не решает вопрос, немедленно требующий ответа. Он чуткий, мягкий, нежный по отношению к нему, и Антону все более нравится в размышлениях называть его отцом. Плотно оседает в нем любовь к Велесскому как к родителю, который поддержит, укроет и поможет: Андрею далеко до того ровно настолько, насколько Велесскому далеко до полного отцовства над Антоном. — Алексей Александрович, я на праздновании все не решался заговорить с вами, все-таки Papa там всегда рядом, а мне с вами нужно говорить наедине... — Антон откровенничает, садясь в кресло у стола, укладывая ладони на колени и склоняя голову к плечу, чтобы, улыбнувшись коротко, поймать взгляд Велесского. — Мы с Арсением уезжаем скоро, и я не мог не поговорить с вами перед этим, понимаете? Велесский только кивает с размеренностью, мол, «говори, я готов к беседе и постараюсь быть настолько внимательным, насколько могу», и Антон несвойственно ему ерзает по креслу, уводит взгляд в распахнутое, впускающее дыхание поздней весны окно за чужой спиной и сцепляет в замок пальцы, лежащие на одном колене. При Андрее он бы вряд ли так сидел — нога на ногу, так еще и пальцы в замок, говоря при этом о чем-то важном и существенном. А при Велесском можно. С ним позволено больше, но, с другой стороны, именно Андрей имеет на него то невероятное влияние, способное к чему-то побудить, и является образом для подражания. — Я же могу рассчитывать на вашу поддержку, если Papa все-таки решится забрать у нас с Арсением ребенка? Слова выдыхаются, тонут в шуме из окна, но Велесский слышит и только приподнимает, изгибая, одну бровь, осматривая Антона так, что у него, несмотря на полное доверие и чуткую семейную любовь, внутри что-то сжимается. Есть некий тихий страх под ребрами, осторожность в отношении Велесского и таких разговоров. Тема обсуждена больше нескольких раз, уже заезжена, истоптана, но Антон не отпускает и особенно беспокоится сейчас, когда рождение ребенка становится не далекой и красивой перспективой, а скорой реальностью. Как бы это ни звучало, Антон является альфой, потому просто обязан защитить своего омегу от такого потрясения. На крайний случай, он и сам не готов расстаться с ребенком и отдать его на воспитание Андрея и Велесского, пускай и доверяет им до слез и целования рук. Это только их, Антона и Арсения, ребенок — неважно, девочка или мальчик ли. Никто не имеет на него или на нее большего права, чем они, и Антон будет бороться за это право, возмужавший после венчания, повзрослевший работой во Всероссийской Университетской Комиссии, Сам Антон, конечно же, к ребенку не готов, ему достаточно призрачно представляется будущее — ребенок, какой ребенок? Антон способен к участию в государственных делах, к решению вопросов невероятной важности, но не к тому, что станет отцом, получит обязанность являться к ребенку (пусть и нескоро ребенок станет осознавать происходящее, от Антона требуется хорошее отцовство) и что их жизнь с Арсением совсем изменится. Это, несмотря на его достаточно раннее взросление, звучит слишком... непривычно и страшно? Но Антон понимает: Арсению сейчас труднее, ему намного больше нужна поддержка, потому что это не Антону предстоит мучиться в болях и создавать новую, совершенно неизведанную пока жизнь, ребенка со своими нравами и желаниями. Это почти волшебство, невзирая на то, что всегда женщины, омеги и беты воспроизводят на свет новых людей, жертвуя собой и своим здравием. Антону естественно некоторое непонимание, но он все-таки отличается вниманием к Арсению, пусть каждый раз, видя движение у него в животе, пугается до страшного и не способен собраться мыслями воедино. Рождение ребенка невероятно, пугающе и опасно, и Антон, проживший достаточно с беременным Арсением, почти готов согласиться на неполную любовную жизнь... Только чтобы не видеть того, как у Арсения растет живот, как опухают и болят его ноги, как ребенок внутри движется. Ведь они еще недавно встречались лишь в таборе, позволяли себе лишь поцелуи и трепетные касания рук, потом как-то быстро и торжественно венчались в прекрасном величии церкви, Андреевского дворца, пытались сложить отношения Арсения с Андреем, его поначалу не принимающего или принимающего в штыки, а сейчас?.. Сейчас Арсений носит под сердцем его ребенка, дает коснуться живота в мгновения детских пинков, утром жалуется на боли в ногах и спине, а вечером ложится прежде того, как Антон возвращается во дворец. — Разве это не закрытый вопрос? На мгновение кажется, что Велесский полностью отказывается от поддержки Антона и Арсения, позволяет Андрею вертеть их жизнями и сам, внутренне борясь с желанием получить ребенка, все-таки сдается под непреодолимым стремлением воспитать нового человека вместе с Андреем, мужчиной, альфой, которого он любит бесконечно и от которого сам хотел бы иметь ребенка хотя бы для того, чтобы взрастить часть его подле себя в лучших качествах и стремлениях. — Алексей Александрович, Богом прошу, поддержите нас с Арсением, если так случится. Я верю в милость Papa, но боюсь его решений.... Он... У вас есть влияние на него — он вас слушает. Только к вам он так чуток. — Антону мало этих слов, и он, сбитый, потерянный, продолжает: — Он вас ровней себе видит, потому соглашается со многим. А я ему всегда ребенок, пускай и замужний уже, пусть и ребенок у меня скоро появится. Понимаете? Алексей Александрович, beau-père, прошу вас, поговорите с ним, он вас послушает несомненно. — Антон, прекрати, — Велесский его одергивает взмахом — и сколько же в этом жесте Андрея! — ладони, поднимается медленно, как тигр, готовящийся к прыжку, и идет в обход стола размеренным шагом, не отнимая взгляда от Антона, который, выпрямившись и напрягшись, выглядит воинственно и серьезно. — Если твой отец примет такое решение, я не смогу повлиять на него. Ничем. — Сможете! Да он только вас, mon papa chéri, и слушает, никого другого так не слышит, не видит!.. Алексей Александрович, я хочу опираться на вас! В порыве Антон хватает его, подошедшего ближе и остановившегося, за запястье левой руки и удерживает, но слабо, потому что понимает: Велесский силу в беседе не приемлет и скорее откажет после ее проявления. Впрочем, с толку, с рациональности Велесского предательски сбивает другое. Обращение к нему как к отчиму от Антона не звучит странно, пугающе или ново: в целом, жизнь такова, и нет ничего ужасно-прекрасного в том, что Антон озвучивает свою семейную, сыновью любовь к нему. Но стоит Антону обратиться к нему как к папочке, как к Андрею, Велесский на долю секунды забывает и то, о чем они говорят, и молча глядит на него сверху вниз своим темным, греющим взором. Антон, быть может, в порыве чувств и просьб зовет его папочкой, а у Велесского все внутри дергается, переворачивается и спутывается, словно нет ничего удивительнее и желаннее для него. Ему, не имеющему собственных детей и уже не способному к этому, до слез в глазах, между ресницами хорошо слышать от Антона эти слова — он считает его отцом, видит в нем эту четкую, строгую фигуру доброго родителя и совсем-совсем теряется. Несмотря на то, что фактически он бездетен, он вырастил сына. — Мне будет трудно удержать на своих плечах императора и цесаревича. Ради возвращения в спокойное состояние отшучивается Велесский, торопящийся восстановиться после косвенного признания в сыновьей любви, но это звучит гадкой неуместной шуткой, и Антон поднимает на Велесского полыхающий взгляд, выдыхает нервно носом, рывком подскакивает из кресла. Теперь Антон над ним возвышается, чувствуя свое превосходство, но опасаясь и слов, и решений Велесского: несмотря на то, каков Антон альфа, он способен зародить в нем сомнения и надавить, будучи бетой. И Антону как сыну своего отца хочется надавить, спилить взором его уверенность, но он пасует, поджимает задрожавшие губы, предательски громко вдыхает и не выдыхает. Перед глазами вместо чужого лица воспоминания яркими вспышками — фехтование, езда на лошадях, игры, шахматы, тайные подарки, улыбки, смех, совместные вечера втроем с Андреем и Велесским. И у Антона дрогает нижняя губа. Пусть он тут же ее закусывает, Велесский видит и с прищуром ждет дальнейших слов и действий. Антон сам себя убьет, считает он и оказывается точен, впрочем, как и всегда. У Антона в голове мешается все, и это так несвойственно, неправильно для цесаревича. для будущего императора, что ему хочется по-детски расплакаться, хлопнуть всеми дверьми и уехать из Андреевского куда-нибудь — да хоть к Волковым-Разумовским, хоть в табор, хоть просто в леса Подмосковья. Но Антон выстраивает в голове порядок действий, которые он как цесаревич, как наследник обязан сейчас сделать, и дышит глубоко, рвано, пока смотрит Велесскому в глаза — темные, карие глаза, в которых переливается солнце. — Простите, Алексей Александрович... Велесский смотрит на него, пусть и снизу вверх, по-отечески, словно Антон, заигравшись, рвет жабо и сейчас стоит перед ним, каясь и склоняя голову в прощении. Велесский совершенно не злопамятный. Велесский справедливый, честный, чуткий, уверенный в себе и своих словах, деятельный, и он не станет теперь припоминать Антону этого. — Если твой отец поступит не по уставу Господа, я поддержу вас с Арсением — Вдох, выдох, и Велесский сам берет ладонь Антона и осматривает его на признаки лихорадки, предположив, что такая порывистость, не характерная Антону в последние месяцы, может быть вызвана болезнью; правда, оказывается, что болезнь только одна — любовь к Арсению. — Ты должен понимать, что и я не всесилен. У меня нет права останавливать его, да и словом Божьим я должен слышать его. Но я встану на вашу сторону, соверши он этот... гнусный поступок. Я сделаю все, чтобы это осталось лишь в нашей беседе, чтобы вы могли испытать радости отцовства вместе с Арсением. Так будет правильно, и я понимаю вас как человек, их лишенный в какой-то мере. — Я приду целовать ваши руки, если произойдет счастье, клянусь! Велесский качает головой, мол, «не нужно», и едва не опускается от толчка в стоящее позади него второе кресло при внешней стороне стола, когда Антон весь изменяется и обнимает его за плечи, притягивая к себе и совсем по-детски закрывая глаза, точно это поможет ему закрыться от мира и несправедливости, в нем творящейся. Отказать такому разбитому Антону невозможно, а Велесский, ко всему прочему, считает его своим сыном, так привязывается и так любит, особенно теперь, после признания в сыновьей любви. У него нерастраченный отцовский потенциал, и он весь направлен на Антона, на его воспитание, на его становление. А Антон, в свою очередь, не может дать ничего в ответ, потому что сердце, что естественно, помнит мать такой, какой ее не откроют в книгах по истории Отечества. Несомненно, она была чуткой к нему, любила его настоящей материнской любовью, но изменилась за несколько лет до бунта, словно стала себя стирать в труху, чтобы чувства не помешали борьбе, чтобы она победила здравый смысл, прежде победив саму себя, чтобы не сдаться под действием угасающих чувств, остающихся в ней, несмотря на всю ненависть к Андрею. Чувства всегда мешают борьбе, если играют ключевую роль в положении, в понимании мира вокруг. И его мать, рискуя и Антоном в том числе, убивает в себе чувства ко всем, кроме себя, потому что выхода иного не существует для нее. Если бы она этого не сделала, исход был бы тот же — монастырь и смерть. Только скорее всего от старости или болезни. Андрей бы очень скоро ощутил нужду в Велесском как в супруге, полноправном члене императорской семьи, а Анна Федоровна бы этому мешала, а потому гнила бы в монастыре или тлела бы в могиле. Жизни ей бы не было. И она это понимала. Она поставила свою жизнь на кон и проиграла, будто бы вступила в шахматную партию с дьяволом, надеясь на честную борьбу и свою справедливую победу. Но дьявол победил, потому что вдруг определенно в нем образовалась та прекрасная сторона, а в ней — жуткая и страшная. Стоя в объятиях Велесского, которые чувствуются такими мягкими и чувственными, Антону стыдно думать о матери, — к ней у Велесского не самые теплые чувства были и есть, историю ведь не сотрешь — и оттого он старается выкинуть ее из головы, предает ее память, чтобы мыслями не наносить боли Велесскому, которого все-таки любит, к которому питает легко объяснимое уважение и тепло и перед которым подсознательно стыдно за эти суждения. Антон делает выбор и не проигрывает, оставаясь стоять с опущенной головой, в руках, держащих его за пояс и дающих просто-напросто ощутить себя под защитой. Антон был беззащитен, хоть его штаб наполнен охраной. А теперь Антон точно защищен, успокоен и мирен. — История не прощает слабых. Надо быть сильными, которые эту историю и делают, Антон. Я весь для вашей семьи. Но и ты пойми меня. — Велесский несколько отстраняется, чтобы смотреть Антону в глаза, которые он наконец открывает после того, как волнение идет на спад, и которые так прекрасно наливаются чувством. — Я люблю его. И это, наверное, главная причина, по которой я слышу и слушаю его. Присягу можно предать, а любовь — никогда. И ты Арсения любишь, потому так и держишься за его состояние, за ваше право воспитывать наследника. И ты меня понимаешь, ты должен понять меня как супруг супруга. Антон кивает — конечно, понимает. И потупляет взгляд, точно сил больше не находит в себе на то, чтобы выдерживать чужой взор, пусть в нем нет ни капли осуждения или злости, только ласка и отцовская любовь. — Ты можешь на меня рассчитывать. — Алексей Александрович, я вам бесконечно и вечно за все благодарен. Как славно, что вы есть и что вы появились в нашей жизни этой ролью.

***

10 мая 1813 года.

На вчерашнем, последним пред отъездом обеде Арсений узнает от Андрея и Велесского, на самом деле, говорящих между собой, о том, что в Москву является труппа петербургского театра, привезшая сюда на суд Андрея несколько спектаклей — балетную постановку про трагическую любовь, спектакль на недавно написанный роман о силе и слабости и несколько исторических представлений, основанных на летописях. И Арсению вдруг очень хочется попасть, несмотря ни на что, хотя бы на одно из перечисленного. Антон же сразу высказывается против, желающий действовать по плану поездки и не двигать их расписания ради развлечений: в нем как-то по-взрослому заговаривает альфа. Но Андрей его одергивает, вставая на защиту Арсения и позволяя им остаться еще на десяток часов, а уехать в ночь, чтобы Арсений смог увидеть хотя бы балет. И они едут, оставляя подготовку Антона и Арсения. Появляются едва ли не с опозданием, но без них не начинают, несколько минут залом их встречают, а артисты балета кланяются, выйдя всем составом на сцену, и только после начинают, выждав несколько минут для общего успокоения зрителя. На представлениях любого из дней ждут только Андрея и Велесского, оттого за сценой в минуты ожидания перешептываются, потому что Антон и Арсений машут с императорского балкона и улыбаются, стоя под руку и оглядывая партер, низшие балконы и оркестр. Все внимание переходит им, и Андрей, освобожденный от любопытства, может спокойно обсудить с Велесским поданное им либретто. — Прочти. — Андрей передает севшему в кресло рядом с ним Антону либретто, кивая в сторону сцены. — Это хорошо, что вы именно на балет успеваете. Балет основательно хорош. Арсений, тебе любо? Ты на многих был теперь, можешь судить. Оправив легкое, светло-зеленое, в кружевах платье и опустив в отцовском жесте ладонь себе на живот, Арсений качает головой в задумчивости, переводит светящийся взор со сцены на Андрея и улыбается уголками губ, переставляя ноги, отчего туфли на крошечном каблучке отдают тихим стуком. — Не знаю. — Он подергивает обнаженными плечами, заправляет прядь волос за ухо и мельком глядит в либретто в ладони Антона. — Мне нравится тот, на который мы приезжали в январе. Вздохнувший, Андрей переводит свой спокойный взгляд на Велесского, касается его запястья, привлекая внимание, и тот понимающе подключается к разговору: — Который? — Знаете, там... Там в конце очень красиво играли на скрипках, а балерина была в таком белоснежном костюме всю постановку, а в конце что-то расстегнула, и на ней оказалась уже черная юбка... — А. — Взмахивает свободной от прикосновений Андрея рукой Велесский и улыбается, кивая Арсению. — Это по немецкому роману. «Verlassene Frau». Действительно хорош. — Мне не понравился, — цокает Андрей, не смотрящий на Велесского и опускающий, кажется, все произведения про преданных женщин, потому что ему это до ярости не нравится, его это раздражает. — И роман тоже дурен. Замолчавший сразу после комментария Андрея, Арсений с пониманием склоняет голову к плечу Антона, читает либретто с его рук и искоса, боковым зрением наблюдает за тем, как Андрей, взявший ладонь Велесского и снявший с нее перчатку, прижимает его пальцы к своим губам и думает о чем-то — глядит бессмысленно вперед, прищурившись. Ему очень скоро становится неловко, и он откидывается на спинку кресла сильнее, мягко прижимается к щеке Антона губами и позволяет его ладони лечь на живот, не отвлекающий от происходящего совсем, будто бы ребенок еще там чувствует место и его волшебство.

***

После окончания балета, через час, они спускаются по тайной лестнице в зал, освобожденный от людей, проходят вдоль алых кресел с позолоченными ножками, и актеры спускаются к ним по лестницам, а члены оркестра выходят из своей зоны, оставляя все. Им кланяются, улыбаются, слово нет ничего дороже этого мгновения для них. Андрей первым дарит букет из комбинации цветов приме, и она опускается в низком реверансе, а затем скромно опускает глаза, когда тот заговаривает о ней, обо всех, о постановке. И все молчат, ожидая конца и не спеша услышать окончательные благодарности, но Андрей, к удивлению, немногословен сейчас, потому заканчивает быстро и позволяет продолжить поднесения цветов. Отдельным актерам подносят букеты приближенные, Велесский же дарит, переговариваясь тихо, цветы дирижеру, Арсений — девочке, младше него, ответственной до точности каждого элемента танца, сестре примы, а Антон — девушке, лет двадцати двух, исполнившей любовницу отца главной героини постановки, после появления которой и создались все тридцать три несчастья и которая давала долгий танец в середине, уже после своего коронного вступления. Он благодарит ее формально, улыбается уголками губ, осматривает ее черное платье в бусинах вблизи, делает несколько комментариев об ее танце, затем отходит к Арсению и преспокойно берется за его руку. Мгновенно заговаривает Велесский, не желающий оставлять актеров и музыкантов без большей похвалы, и Антон, рассматривая всех, натыкается на устало-мягкий взгляд той самой девушки двадцати двух лет. Лишь из формальности он кивает, дернув подбородком вверх, и она тут же отворачивается, оправляет складки на платье, кладет ладонь целиком на вышитый узор из бусин на боку, и одна со звоном падает на пол, катится вперед и стукается, останавливаясь, о ботинок Арсения. Тот делает попытку поднять ее, но Антон останавливает его в полной тишине, приседает сам, делает шаг вперед и передает подошедшей девушке бусину, вкладывая ей в аккуратную светлую ладонь. — Спасибо, Ваше Высочество. — Она делает глубокий реверанс, опустив голову, на мгновение заглядывает ему в глаза своими карими, а затем, оправляя светлые причесанные волосы, возвращается к артистам и музыкантам. Андрей провожает ее спину с прищуром, хмыкает, обращает взор к продолжившему говорить Велесскому, расплывается в улыбке и накрывает его плечи своей, ближней к нему рукой. Как бы ни хотелось ему теперь не дать повода, он не может не прикоснуться. Тем временем Арсений оглаживает руку Антона, держащую его, и, подняв на него взор, ласково оглядывает его чуткое, с правильными чертами, с родинкой на кончике носа лицо. Он совершенно точно любит его, и нет ничего прекраснее того, что между ними есть сейчас, потому что никто, кроме них, не сможет прожить их историю лучше них самих. И никак по-другому Арсений не хочет и уже не может. Отвлекшийся на слова Велесского вновь, Антон не сразу замечает этот любящий, ласковый взгляд Арсения и почему-то чувствует стыд. Как в детстве, когда поступок вполне в рамках, но матушка смотрит осуждающе, ничего не говоря. Но почему? Арсений же глядит на него любяще, безоговорочно преданно, поглаживает пальцами сгиб его локтя и кажется чудеснее всех, взятых вместе. Самый лучший. Но почему? Почему? Почему стыдно? Вопрос перестает гудеть в голове ровно в тот момент, когда они выходят, минуя весь театр, и идут до карет через небольшой коридор камер-казаков, высоко держащих подбородки. Андрей с Велесским идут впереди, говоря друг с другом шепотом, а Антон аккуратно ведет Арсения под руку и помогает ему застегнуть накидку, взятую у камеристки из-за поднявшегося весеннего ветерка. — Тебе очень идут эти цвета, — с радостной улыбкой произносит Антон, оглядывая его светло-зеленое платье и накидку цвета каштана, из шелка. — Арсений, я люблю тебя. Отвернувшийся от Антона прежде, Арсений оборачивается к нему и склоняет с удовольствием голову к плечу, будто бы отлично знал заранее, что Антон ему это теперь скажет, как во время этого поглядит и чему сделает комплимент. — Я тоже тебя люблю, — шепчет в ответ Арсений, на мгновение потупив взор, а затем запрокидывает голову, глядит прямо в глаза ему своими небесно-голубыми и улыбается, приподнимая уголок губ. — Славно, что мы успели хотя бы на балет. Андрей Андреевич меня не одобрит, но он не слышит сейчас... Эта труппа лучше, чем наша, московская, основная. — Возможно, — жмет плечами Антон, об этом не задумывающийся и теперь радующийся только от того, что его любимый Арсений кажется самым счастливым, и направляет его к карете. — Если тебе любо, то я счастлив. И все-таки — почему?