Витсена

27 февраля 1813 года.

В империи наконец настает событие, которое оканчивает неопределенность в государственных органах. Из-за отсутствия лица, которому Андрей мог бы доверить место в Совете в важное для страны время, приходится проводить реформу, которая уничтожает третье членское место Армейского комитета в Государственном совете. Одновременно с этим заявляется о создании Собрания советников, которые в дни и недели отсутствия Андрея в столице — это как задаток перед поездкой по Сибири — смогут от его лица заниматься менее важными государственными делами. О чем-то чрезвычайном Андрею будут так же докладывать, а прошения и доклады пойдут в руки членам Собрания советников. Как уже можно понять, этот новый государственный орган задуман еще лет шесть назад, раз должность Велесского именуется главный государственный советник. Он своего положения не меняет, должностей также, но получает в контроль еще один государственный орган — в деятельности Кабинета реформаторов он участвует и как член, и как управляющий, а вот с Собранием советников будет несколько иначе — он будет лишь контролировать их деятельность и, достаточно редко их посещая, запускать внутренние процессы преимущественно через почту или посыльных. Ему явно не скучается — Велесский посещает Совет, хоть и не обязан, полноправно членствует в Кабинете реформаторов и теперь управляет Собранием советников. Только ему Андрей доверяет так сильно, что может передавать столько власти в его руки, не ощущая опасности и не выжидая предательства. Откровенно говоря, реформа проводится наскоро, длительно не обсуждается, хотя имеет немалый вес для империи, и оказывается озвученной сейчас именно из-за того, что Андрею и Велесскому необходимо в скором времени отправиться посетить Сибирь, углубиться в работу местных Региональных комитетов, осмотреть места для закладывания и строительства железных дорог английскими мастерами, да и авторитет их значительно поднимется, если они вдруг приедут в глухую часть империи и вспомнят про глубинный народ. Оттого Совету выдаются некоторые полномочия, разрешающие еще большую самостоятельность в разрешении не самых главных, но достаточно серьезных вопросов. А для уравновешивания сил и преимущества Андрея вовремя создается Собрание советников — в конце концов, в памяти еще свежо восстание Анны Федоровны при помощи члена Кабинета реформаторов и полков. А если разделить полномочия и оставить себя всюду управляющим, государственные органы скорее уничтожат друг друга, чем самого императора, будут искать сначала союзников против соперников, а потом уже против него — а в таком случае до него рук не дойдет, все будут уничтожены еще на этапе подковерных игр. Из-за возрастания интереса к России — и экономического, и политического, и культурного, и всех иных — после военной победы над Турцией и фактическим самоуничтожением (никто не звал турецкого султана воевать, он сам принял решение, сам напал и сам этим самым добился потери власти и свержения династии) там местной династии Андрею необходимо делать все, чтобы европейские страны видели в Российской империи союзника, который стремится к свободам и ценностям, отличным от прежних. Мировая память еще больше, чем человеческая, и все припоминают Андрея Четвертого, который, вступив на престол после свержения родной сестры, начинает борьбу со всем тем, что устанавливает Алексей Второй, его отец и дед Андрея, и превращает империю в захлебывающуюся в болоте избушку на курьих ножках — очень быстро эти ножки обкусываются, ломаются, и избушка начинает тонуть, хорошо, что из нее выбрасывают балласт в виде дрянных ценностей, жестокости из-за мысли и ненависти ко всему иному и непохожему. Если бы он правил дольше, не скончавшись от болезни, и если бы к власти так скоро — после семи лет правления Андрея Четвертого — не пришел Андрей Пятый, то Россия, вероятно бы, быстро утопла, начала трещать по швам из-за внутреннего напряжения и внешней агрессии Турции и разлетелась бы, создавая бесчисленное количество конфликтов. И из-за тех семи лет, что во главе России стоял бредивший всей властью и мировой славой достаточно пожилой мужчина, отношение оставалось настороженное. Переход престола к Андрею, молодому реформатору, просто спасает империю, а его дальнейшие решения и действия развивают страну и умножают ее авторитет в глазах других государств. Потому сейчас — победа в русско-турецком противостоянии, как уже сказано, также вносит свой вклад — отношение к России меняется в лучшую сторону.

***

8 марта 1813 года.

В Сибирь они приезжают для того, чтобы удостовериться в работе местных Региональных комитетов и осмотреть общую обстановку, а в достаточно больших для этого расположения городах или поселениях даже останавливаются на несколько дней. Бессмысленно делать государственный орган в небольших селениях, а уж тем более набирать в него штат и выплачивать им за службу столько же, сколько начисляется членам Региональных комитетов крупных населенных пунктов. Откровенно говоря, создаются мелкие администрации, назначения в которые производит лично Андрей, — ясное дело, что после смерти главы администрации письмо будет ехать до столицы с неделю, а потому обычно устанавливаются временные начальники, о которых Андрею не сообщается. Они, объехав достаточное количество мелких населенных пунктов, чтобы утомиться, наконец добираются до Омска, города не самого большого, но и не самого маленького. Им предоставляют лучшие дома с великолепными комнатами, пусть и в них они будут оказываться лишь несколько раз — когда вернутся из Регионального комитета и утром, когда проводятся сборы в поездку, а та часть штаба, что не обязана быть в постоянном нахождении с Андреем и Велесским, останется в поместье их ждать и готовиться к новому переезду. С места на место переезжать, конечно, утомительно до безумства. Андрей и сам на это сетует, когда в ночи выходит из кареты в Омске, а затем еще и велит высчитывать маршрут, чтобы не оказываться в ситуациях, когда теряется время, а оно у него драгоценное, золотом исчисляется. Ему бы в Москву вернуться быстрее, чтобы управлять и поддерживать образ главы, а то какой император отдает приказы из глубинки и основной массе народа не показывается? Хорошо, что реформы проведены до поездки, и Совет может управиться с большей частью государственных дел, обращаясь изредка к Собранию советников. Андрею радостно только от того, что он посещает давно не виденные им места и при этом возит с собой Велесского, который до того здесь не бывал — сначала из-за службы в войсках, а затем из-за государственной работы и постоянно нуждающегося в нем Андрея. Теперь, выходит, оба довольны. И вопросов не возникает — все логично, с императором ездит главный государственный советник, а созданное заранее Собрание советников заменяет его и их деятельность в столице. Радостно: Андрей всегда счастлив, когда Велесский с горящими в его стиле глазами с ним путешествует, узнает новое и видит невиданное. В Региональном комитете, здание которого выглядит совсем не презентабельно, Андрею не нравится, его члены кажутся ему подозрительными и что-то утаивающими от него, потому, пробыв там с час, он приказывает подогнать карету к главному выходу, и они уезжают. Члены Комитета уверены: они еще вернутся. Вспыльчивость, резкость Андрея — черты, о которых известно всем в империи, к сожалению. Это не считается недостатком или причиной для уважения, просто этими словами легче оправдывать его некоторые поступки. В конце концов, его вспыльчивость очень хороша с тем, что он проводит реформы, побеждает в отложенной дважды войне и возвращает авторитет стране. А тем временем каретный состав, которому из-за роскоши и вензелей все кланяются, движется по основной дороге города по направлению к церкви. Он совершенно не набожный, за молитвами ночи не проводит без особенной эмоциональной нужды, в государственные дела церковь не пускает, но в каждом населенном пункте обязательно заезжает в какую-нибудь из церквушек, говорит с ее управляющим и ставит свечи по желанию. После венчания с Велесским отношение к церквям несколько меняется — только Андрей входит в любую из них, так ему на ум приходят воспоминания с одного из самых счастливых дней его жизни, и высказывать свой скептицизм (особенно при том, что он называет и считает себя Божьим посланником) уже и не так сильно хочется. И это очередное доказательство того, что Велесский влияет на Андрея и, если захочет, может многое проворачивать, но это из веры, клятвы и любви не делает. Помимо поднятия авторитета, им необходимо еще и осмотреть места, которые английские специалисты предлагают использовать для прокладки железной дороги. Первая будет соединять Москву и Санкт-Петербург, с этим споров, очевидно, нет и не будет, а последующая должна облегчить жизнь глубинному народу — с их-то дорогами, длительностью поездок и тяжелыми условиями для продвижения на лошадях, повозках или, уж если очень повезет, карете! — Куда мы направимся теперь? — Выходя из дверей церкви следом за Андреем, Велесский привычным жестом надевает обратно треуголку и накидывает на нее сверху капюшон своей черной шубы. — Ежели нет больше приглашений, так, может, возвратимся в дом? В Региональный комитет рано устраивать посещение. — Может, и в дом. Только чем там скучать? А без дела ведь нельзя сидеть теперь. — Андрей спускается по лестнице, очищенной ото снега и льда прямиком к их приезду, первым и на идущих позади даже не оглядывается, только на Велесского, всегда оказывающегося слева, посматривает своим фирменным ласково-требовательным взглядом и, весь из себя размеренный и спокойный, шествует далее. — Хочешь куда упросить? — Уже бы сказал. Только они хотят свернуть к скорому выходу за территорию церкви, за которым уже стоит каретный состав, готовый к отъезду, к ним и соответственно процессии позади них подваливается хромой пожилой мужчина с проседью и надломленной по центру тростью, которую он, вероятно, использует для ориентации в пространстве, видимо, от слепоты, хотя ее состояние говорит о том, что и проку от нее никакого, только лишний вес в руках. Андрей останавливается так, что шествующие позади удивленно врезаются друг другу в спины и приподнимаются на носки, чтобы увидеть, почему стоят. Не отошедший никуда Велесский склоняет голову к плечу, осматривает этого мужчину с ног до головы спокойным ровным взором, щелкает языком и хочет обернуться, чтобы отдать приказ отсыпать ему монет, но не успевает — его прерывает на половине движения голос, скрипящий, но при этом невозмутимо к возрасту теплый и спокойный. — Та не сыпь, не сыпь денег, не для того я из Красика топал, чтоб монеты твои несчастные под снегом собирать, — мужчина одергивает Велесского слишком резво, чересчур спокойно и по-приятельски, словно они давно обращаются друг к другу на «ты», а не видятся первый раз в жизни на территории этой уже и Богом забытой церкви, о которой-то и через десяток лет никто не вспомнит, не то что через сотни. — Сказать я вам хочу, весточка такова будет, уж больно любопытна. Ему никто не отвечает: все пытаются определить степень его сумасшествия на глаз и достаточно сбиты с толку его простотой в отношении первых лиц государства. Его легкость в обращении к Велесскому всех поражает мгновенно: никто в здравом уме не позволит себе подобного, особенно при Андрее. Значит, вывод соответствующий — здравого ума нет. Получается, и смысла считать этого старика провидцем нет. — Тебе, государь-батюшка, негоже дурную кровь по венам гонять. Кровь, она-то ничаго не решает. Человек сам себя строит. И у Иуды сын может быть честным малым, отчего же, государь-батюшка, не получится? Все получится, все уложится... Андрей смотрит на него неприязненно-тяжелым взглядом, каким будет смотреть любой альфа при неприятном упоминании. К тому же, его раздражает эта напускная близость в обращениях, и нижняя губа его подергивается от накатывающей ярости. На лбу мгновенно пролегает морщина, прочерчивающая все негодование, и среди придворных, слуг и охраны идет шепоток о том, не стоит ли быстрее убрать этого старика с глаз долой. — Это я к тому, батюшка, что не вся кровь, что в тебе, тебя-то определяет. Господь миловал, Господь простил, а теперь и ты себя прости, коли Россию хочешь великую. — Словно чувствуя их расположение, мужчина уводит стеклянный, мыльный взгляд на замершего и замолчавшего Велесского, хочет, видно, от нервной болезни начать жевать губу, но только шлепает — одного переднего зуба нет, неудобно. — А ты знаешь, чего хочешь. Огненная вода, полная ветра и насыщенная землею русскою, на коей мы стоим теперича. И нечо больше говорить, все сказал. Да, вода огненная... Это нужно считать, впитать, чтобы уж чувствовать это и понимать, о чем слова. — Губы его снова неприлично шлепают друг о друга, но Андрей, поборов неприязнь, продолжает смотреть на него долгим, строгим взглядом. — Водою и огнем закалился, от землицы получил небывалого, ветром окутался... Да... Великою жизнь быть должна, с годков малых это можно знавать было. И послан только во имя России, чтобы... Чтобы цвела и не дурнела, пока есть вода огненная, полная ветра и насыщенная землею. И терять нельзя, и заново не придумать, да... — И что ты хочешь этим сказать? — Юродивый... — Раздается среди слуг, выглядывающих из-за спин друг друга, чтобы рассмотреть раскрывающуюся картину поближе. — Та как хотите, так и называйте, мне-то не жарко и не холодно от того, что говорите вы все! Это уж Богу решать, кто я пред вами... Быть может, что шуты здесь вы, шуты для меня и Бога, вас создавшего на потеху... Да, лишь воду он создал во благо другой, уже живущей, но неокрепшей тогда силе... Да... Не умеющий совладать с собой в нужный момент, Андрей не в ступоре, но удивлен немало, а потому в очередной раз осматривает старика с ног до головы своим взглядом свысока, в котором так и читается возвышение и решительность. Он пилит своим взором нешуточно, им можно выжигать на дереве рисунки и плавить металлы. Именно Андреев взор имеет достаточно сильное влияние на всех, кто с ним сталкивается, и заставляет замолкать и ждать — чего или кого, неизвестно, люди просто замирают в ожидании. — Говори дальше, — скорее просит, нежели требует Велесский, оттого что знает о том, как не стоит говорить с юродивыми, у которых в голове, откровенно говоря, сотни сумбурных мыслей и обидчивость, иногда переходящая все границы разумного и понимаемого. — Нечо говорить. Вода огненная, ветровая, земляная, всякая! И то, не для всех она такая! А кровь-то и попить можно, чтоб не мешалась. Или пустить, коли совсем невмоготу, чего б не, батюшка? Лечат же так, почему ж... Опешивает даже Велесский. Он, конечно, собирает какие-то детали, стыкует их, как плохой потрепанный пазл, но все-таки не видит полной картины и поразительно выдержанно смотрит на мужчину, для чего-то — опасается и перестраховывается — сделав короткий шаг назад. Чувствующий эту неуверенность, Андрей прихватывает его плечо, берет его под руку и всем своим видом сообщает окружающим, что с этим человеком шутить нельзя, что Велесский — его человек, защищаемый не только охраной, но и самим императором. Едва заметив эту силу в Андрее сейчас, Велесский ищет что-то, что даст подсказку, во внешнем виде юродивого, в его загоревшихся, однако слепых глазах, но, к своему удивлению, сталкивается с какой-то внутренней стеной и прищуривается осторожно, точно пытается эту стену пробить и прочесть человека против его воли. Но не получается, и он только стискивает руку Андрея, как будто это может предотвратить все, что может созреть в отчаянном уму этого юродивого. Ясное дело, речь не про покушение — если юродивый добавит агрессии в свои действия, его тут же уведут под белы рученьки члены императорской охраны. Отсутствие набожности не предполагает полный отход от традиций — в проклятье можно и поверить, начиная медленно сходить с ума. От этого-то Андрея точно не спасут никакие члены императорской охраны. — Ступай с Богом, — требует Андрей, смотря на юродивого сверху вниз, пусть и создается впечатление, что последний сейчас с большей властью и способен на многое этим. — Ступай, ступай. В знак окончания разговора Андрей делает шаг в сторону (Велесского пошатывает, ведь он тянется за его рукой, но он делает широкий шаг за ним и слегка прижимается своим плечом к чужому), намереваясь юродивого обойти, но тот отзеркаливает его и улыбается, хлопая редкими седыми ресницами и бессмысленно водя глазами по сторонам, будто бы он может уничтожить слепоту и определить человека не только силой, данной ему, или безумием, приобретенным им. За спиной у Андрея тут же возникает адъютант, кичащийся своим положением и намеренно говорящий достаточно громко. У него на алых щеках, на высоком чистом лбу, на ровных линиях глаз и скул написано, как ему хочется отличиться теперь, заставить старика уйти и повлиять собою на кого-то. И Андрей, считающийся лучшей фигурой для подражания у этого адъютанта и многих его братьев по роду службы, должен оценить это проявление и хотя бы одобрить. — Ваше Величество, арестовать? — Оставь, — чеканит Андрей, порывисто осматривает юродивого, все так же стоящего перед ним, и приподнимает бровь, мол, «и почему ты еще стоишь здесь передо мной?», но вслух произносит только лишь это: — Просьба человеческая — не высшая для вас просьба? — Человеческая — высшая, императорская — низшая. Не принимаю я титулов этих, все из мяса и костей, одинаковые... — И как все это так спокойно говорится в лицо Андрею, не знают все окружающие их в момент разговора. — Если хочешь, так советы мои запомнишь. Кровушку пускай, а водой упивайся — и никак не наоборот, грех страшный. Страшный грех... Вода-то послана для силы, для жизни, а кровью брезгуй без сомнений, без страха... Кровью питаются одни только страшные люди, им отдельные земли после смерти приготовлены, отдельные... Дослушивая такого же порывистого, как и при первых мгновениях встречи, юродивого старика, который на первый взгляд кажется умиротворенным и божественным, а после беседы выходит каким-то бесом с ангельскими крыльями, Андрей хмурится — чувствительно сводит брови на переносице, темнеет взглядом, смотрит исподлобья, с угрозой, но на все это не получает никакой реакции — юродивый даже в плечи голову не вжимает, так спокоен за свою жизнь в данный момент, да и вида ему не испугаться — Андрея-то не видит, только ощущает. А в ощущениях только непонимание, опасение и вопросы, нет никакой внешне демонстрируемой злости. — Кровушку-то не пей, а воду не упускай. Смерив осудительным взглядом старика в последний раз, Андрей рывком обходит его, взмахом свободной от Велесского, который следует точно за ним, руки указывает свите не заострять внимания на остающемся позади мужчине и быстро оказывается в карете, дверь в которую ему открывают с такими почестями, с какими обычно открывают перед чтением манифеста или важной поездкой в Совет. Всем слугам кажется, что этого достаточно для побитого самолюбия. Уже на ступеньке Велесский оборачивается, находя глазами серое лицо обернувшегося старика, поджимает губы в раздумьях, на реплику Андрея оборачивается и, ведомый его ладонью, так и не отпущенной, входит в карету. Внутри он опускается на мягкое сиденье-диван, осматривает лицо Андрея читающим простым взором, подается к его плечу и, как только каретная дверь бесшумно закрывается, целует его в щеку, ближе к губам. Принимая, Андрей сбрасывает с его головы капюшон, снимает треуголку и простым, изведанным движением гладит его по примятым волосам, точно находит в касаниях успокоения больше, чем в вине. Когда он слегка отодвигает штору на ближнем к нему окне, то старика уже не видит, но старается отыскать взглядом. Его все же от этого отвлекает Велесский, ластящийся чересчур сильно, и он покорно обращается весь к нему, отвечает на поцелуи и оглаживает голову, уши и шею, скрываемую платком.

***

— Ты понял же, о чем он говорил? Только они оказываются вечером одни, совсем одни, Велесский задает этот вопрос, остановившись у Андрея за спиной и скользнув по его плечам ладонями в достаточно опошленном и читаемом только одним образом жесте. Спинка у кресла ниже, чем в кабинете в Андреевском, и Велесскому удобнее опираться на нее. В моменте даже кажется, что эта короткая спинка — признак сокращения количества государственных дел, исполняемых за столом. Плечи, подставляемые рукам, приятно сдавливаются пятернями, и Андрей спокойно уточняет: — Этот безумец? — А кто ж еще? — Соблазняет, хоть бы сам не соблазнился, и тягуче разминает чужую шею, чувствуя под пальцами тяжелые мышцы и горячую приятную кожу. — А ты? Если интересуется, значит не понимает, но очень хочет узнать и не показать своей заинтересованности и своего незнания. Не ему-то, императору Всероссийскому, который управляет такой мощной империей и отчасти держит мировую ситуацию в своих руках, слушать юродивого старика и верить его словам. Спьяну и не такого наговорить может, а Андрею с его положением негоже задумываться о подобных встречах и том, какой смысл закладывается в набор связных слов. — Знаешь, я в юродивых не специалист, — ерничает Велесский для самого факта высокомерности, но затем сменяет направление поведения и ласково вплетает пальцы в волосы, которых едва касается седина и которые кажутся такими же кудрящимися, как и несколько лет назад, такой шевелюре любой театральный актер позавидует. — Мне показалось, что он говорил и про тебя, и про меня. Такой своеобразный крестьянский безумный перенос. Кровь — влияние отца на твое восприятие, на твою жизнь и твои планы. Ее надо пустить — дурь отцовскую нужно погнать навсегда, чтобы она не травила. А вода — это я. Да, звучит самовлюбленно, но иначе Велесскому не объясниться. Он действительно так считает и лгать для услужливости или создания своего невинного образа точно не намерен. Ему льстит то, что говорит старик, но об этом он не скажет: это глупо для главного государственного советника. Если уж их союз запланирован еще до их встречи, а вся жизнь вела их друг к другу, то это самое прекрасное и дорогое, что может быть у Велесского, несмотря на то, каких сумм стоит Алексеевский и все лошади, псы и книги, им собираемые. — Я занимаюсь огромным количеством государственных дел, у меня много забот, а ты мною упиваешься. Но путать тебе нельзя, а то станешь тем кошмаром, каким был твой отец при жизни, и, соответственно, меня потеряешь, отпустив. Понимаешь направление мысли? Кивнув или скорее покачнув головой, чтобы не мешать ласкающим его затылок пальцам, Андрей отставляет перо в блестящую от близости свечей подставку, окидывает взглядом уже запечатанное им письмо, отодвигает сургучную печать в сторону от себя — тем самым отдаляет себя от продолжения разбирательства государственных дел — и прищуривается — то ли в задумчивости, то ли от приятных ощущений, вызванных ладонями Велесского. Его, очевидно, мало волнует юродивый — где он, а где Андрей, в конце концов? Но какая-то некоторая тревога в душе накапливается, и ее уничтожение отводится Велесскому, которому не привыкать бороться с подобной мысленной и словесной саблей, которая может ранить поглубже действительной. Велесский — эталонный супруг императора. Он понимает его суть, его желания, выполняет его поручения, при нужде спорит, ставит на место, если Андрей вдруг ударяется в какую-то демагогию, занимается империей столько, сколько она того требует, чуть трагически не погибает и приходит к высшему своему положению. У Велесского отличный набор качеств для государственного лидера, но в условиях монархии они мало ему пригождаются — решает и представляет всегда Андрей, несмотря в большей степени на Совет и в меньшей на Велесского. Но его устраивает это положение, он принимает его с пониманием толка и постепенно точит камень, без особенного внимания к тому добиваясь необходимого. И Андрей, который нуждается в человеке, способном без страха за положение его одернуть и поставить на место, полностью доволен и удовлетворен. — Быть может, ты и прав. — Это все? — в непонимании уточняет Велесский, ожидающий длительную лекцию, которые являются частью всех их бесед на самые различные темы: от государственных дел до цвета платья Арсения. — Ты прав. Мне нечего добавить. Почему я должен еще что-то говорить, если мой муж уже все сказал? — И, помолчав мгновение, добавляет тише: — Муж, посланный мне Богом с самого малолетства. Верно ведь? Коротко улыбнувшись, Велесский кивает с удовольствием, обходит кресло и стол, забирает один из канделябров и переносит его на кофейный столик, намереваясь тем самым показать, что, в целом, готов перейти из плоскости разговоров об империи и Сибири в отдых. Тем более, они оба этот отдых заслуживают — завтра ехать в Региональный комитет, где Андрей, вероятно, станет рвать и метать, и это не самая лучшая перспектива, конечно. Иногда Велесский не знает, как усмирять эти бури, оттого и сносят все и всех на своем преднамеренном пути. Оказывается вдруг, что в отдаленных от центра регионах все складывается иначе и, по мнению Андрея, совершенно неправильно, из-за чего он согласен всю систему переворошить ради полного соответствия нормам и собственным представлениям. И чем дальше регион от столицы, тем больше в нем недочетов и минусов. Если куда-то Андрей направляет проверенных людей на губернаторские и членские места, то в Омске все оказывается запущено, несмотря на то, что такого размера город должно быть легко удержать. Даже под управлением Александра Разумовского, отца Сергея Разумовского, Петербург не развалился и не превратился в труху из когда-то мощной и красивой архитектуры, а Омск под командованием Славина и выстроенным Региональным комитетом трещит по швам и едва не разваливается, медленно оседая. А на улицах еще и юродивые на императоров бросаются, дикость полная и безумная! Андрей всецело считает себя императором, посланником Божьим, царем-заступником, а потому хочет разрешить этот вопрос до своего отъезда — еще не хватает того, чтобы без него Москва начала рассыпаться, как этот несчастный Омск посреди сибирской части России. Заступаться придется не за Славина и не за членов Регионального комитета, а за людей, которые здесь живут и за которых он в волнении, несмотря на численность и отдаленность от центральной России. Это странно, что в нем внезапно загораются чувства к далеким, глубинным людям, но это и должно управлять императором во время его правления — и от того, направлялся ли он этим или нет, зависит то, было бы правление славным или бесславным и дурным.

***

9 марта 1813 года.

Региональный комитет с этого дня не нравится Андрею еще больше, а его члены, откровенно говоря, вызывают самую настоящую неприязнь и почти что ненависть, питающую его разум и взывающую к решительным действиям. Но он-то не опускается до подобного греха, прощает им в своей душе все проступки, пусть и своего решения не меняет. Есть в нем что-то от фразы «Прости, но отомсти», и оттого лишь дурно складывается чей-то жизненный итог, а не путь империи, к счастью. Само здание Регионального комитета совершенно не нравится Андрею, и он уверен, что это не от его стремления к высокому и прекрасному, как, например, в Москве или Петербурге, а от внутренней атмосферы и от ожидания. Его члены что-то утаивают, смотрят чересчур верно, как собачки, которых человек приходит топить, и стараются во всем показать себя достойными своих мест. Андрей молча их слушает, за ними наблюдает тяжелым взором, но симпатий не высказывает и на сближение не идет, хотя всегда старается по-отечески, по-царски относиться к тем, кого делает косвенными управленцами. Сравнивать членов Комитета им не с кем, и они просто между собой, за несколькими дверьми обсуждают, что, наверно, так со всеми ведется беседа, а ежели нет, то батюшка-император просто не с той ноги сегодня поднялся и недостаточно полюбился (все, к кому они приезжают, догадываются об их отношениях), вот и видом своим сообщает лишь о неудовлетворении. В общем, они испытывают достаточное количество иллюзий, чтобы Андрей их удивил каждым своим решением и словом. Собрание, фактически, проходит в штатном режиме, если не считать того, что на нем присутствуют двое главных лиц империи — император и главный государственный советник. Это всегда придает местному собранию важности, серьезности и государственности. Нельзя, впрочем, сказать, что собрание от этого меняется кардинально. Андрей не реагирует ни на какие вопросы к себе и молча оценивает ситуацию, испытывая при этом достаточно отрицательные эмоции. С одной стороны, при правлении нельзя опираться только на чувства, ощущения и пожелания человеческие. С другой, опасность того, что члены Регионального комитета играют перед ним роли, чтобы не лишиться мест и званий, существует, а Андрей рисковать не может — из регионов складывается империя, а если хоть один регион захочет отделения и самостоятельного существования, это будет красный свет для остальных и невероятный, продолжительный взрыв, последствия которого годами будут устраняться и о котором не забудут уже никогда. Андрею необходимо принимать решение здесь и сейчас. А потому он сейчас, достаточно внимательно слушая беседу, вспоминает разговор с Велесским по поводу роспуска этого Регионального комитета. Как и полагается, Велесский дает советы разумом, тем самым ограждая Андрея от принятия эмоционального решения. Легче всего сейчас распустить Региональный комитет, назначить временных руководителей, основываясь на своем доверии, и по приезде в Москву отправить кого-то известного и верного служить в Сибирь, повысив жалование и зарегистрировав лучшие условия из лучших. Всем, кто от природы способен чувствовать запахи и оценивать состояния альф и омег по ним, отлично ощущают теперь то недовольство, накопленное в Андрее, и стараются не показывать этого понимания ни взглядом, ни жестом, ни словом. Присутствующие альфы, конечно, пытаются оставаться в своем обыкновенном состоянии, в отличие от бет, ничего не слышащих, но трудно, слишком трудно противостоять той энергии, идущей от Андрея. Он непроизвольно давит на них не только как император, но и как мощный, повидавший альфа, силы которого, несмотря на возраст, хороши и дают о себе знать в моменты злости и ярости. Эти альфы даже боятся думать о том, каков он в гневе на самом деле, и единогласно, но молча делают один и тот же вывод — на жизненных ступенях он стоит где-то под небесами, им до него далеко, дойти невозможно и за несколько жизней. Как альфа Андрей для своих лет кажется чересчур ярким и живым, особенно в своем недовольстве. Как прекрасный муж и как самый чуткий бета Велесский различает его злость, пускай запахи ему и закрыты, и незаметно касается его локтя кончиками пальцев. Касается так, словно оглаживает бутон цветка или перед сном поправляет волосы ребенку. Андрея он пытается успокоить: даже ему, бете, очевидна та нарастающая катастрофа, что уж говорить об альфах, у которых на лицах написано все самое тревожное и беспокойное. — Я распускаю вас, — наконец озвучивает Андрей, поднимаясь из кресла и видя побелевшие лица членов Комитета, которые по учености собачьей подскакивают следом. — Определю временное начальство, позже пришлю сюда проверенных лиц. Свои членские билеты можете сдать сейчас мне, чтобы не гонять посыльного до столицы. — Ваше Величество, Бога просить будем, не распускайте! Ежели против воли Вашей где пошли, так Вы не гневайтесь, объяснитесь, ведь мы-то... мы-то люди подневольные, маленькие, нам бы Ваши приказы, так исполним!.. — Нет необходимости в лести. Я распускаю вас бесповоротно. Все вы можете быть свободны, когда сдадите билеты. Не поднявшийся от удивления и не чувствующий на себе взглядов непонимания (император-то встал, значит и он обязан) только из-за того шока, испытываемого бывшими членами Комитета, Велесский снизу вверх смотрит на Андрея, опускает обе ладони на колени и отворачивается, когда на часть стола перед ним со шлепком кожи падает билет и выводит его из того легко-туманного состояния. Медленно он встает, стараясь не заострить на этом внимания, опирается сжатыми кулаками на стол и опускает голову, чтобы не ловить взгляды отдающих билеты мужчин. Он бы решил этот вопрос иначе, но Андрей радикален в некоторых своих идеях — и как любой император, переживший один мятеж в близком кругу, будет опасаться другого, нового, не менее опасного для него и его власти. До невероятного ужаса он, конечно, не пойдет — в кареты неугодных не будут влетать разбойники на дорогах, дома не будут гореть ярким пламенем, жены или дети останутся неприкосновенны. Но подозрительные во всех смыслах этого слова люди станут лишаться мест, положений и чинов: так безопаснее. Это даст понятный сигнал всем сомневающимся — за богатством нечестным путем лезть нельзя, будет полный откат или заточение, как было с Владимиром Павловичем. Когда все бывшие члены Комитета сдают билеты и выходят, не глядя ни на кого от стыда и поражения, считающегося показателем слабости и мягкотелости в нужные моменты, Велесский берет Андрея за локоть, разворачивается к нему и заглядывает ему в глаза тем своим нежным взглядом, дающим и понимание, и любовь, и поддержку. — Ну, чего ты? — Andreas, ты знаешь, я... — Я знаю, — перебивает Андрей, ответно к нему разворачиваясь. — Я знаю все, что ты хочешь мне теперь сказать. Но ты, конечно же, знал, что я поступлю именно так, никак иначе. — Знал. — Тогда ты не удивлен мною. — Он жмет плечами и обвивает одной рукой его пояс. — Считай, что я просто не дал тебе права голоса и принял это решение сам. Не бери на себя, я знаю, ты это любишь. Я знаю, что это — единственно правильное решение. Wie ein Kaiser знаю. — Пускай. Ухмыльнувшись той краткости, непривычной в подобных ситуациях, Андрей подается вперед, склоняет голову и целует его в губы, чувствуя мягкость и ласку ответа, которого хочется не меньше, чем хотелось распустить этот Комитет. Недвижимый, Велесский придерживает его локоть парой пальцев лишь из-за того, что не желает шевелиться, и прикрывает глаза в знак полного согласия, покорности и признания его силы, которую он так любит, невзирая на эти резкие решения, основанные на ощущении.

***

Пока Андрей и Велесский углубляются в положение дел в Сибири, преимущественно, конечно, в Омске, в Москве особенно ничего не меняется. Разве что... В Алексеевском дворце с раннего утра то знакомое придворным, гостям и слугам движение. Антон, который фактически остается в столице за главного из-за выезда Андрея и Велесского, приказывает подготовить дворец к приезду цыганского табора, с которым он хочет встретиться якобы для дальнейшего обеспечения их безопасности и раскрытия их истинных лиц. Лгать плохо, но ради Арсения Антон отдает именно такой приказ и заставляет держать его в тайне. Не то чтобы Антон боится реакции вернувшегося или получившего письмо Андрея, просто он стремится оградить Арсения от достаточно дурной в российском обществе девятнадцатого века славы и не дать поводов задеть его или, в целом, династию. А перед Андреем можно оправдаться: он отец, он поймет, его успокоит Велесский в случае бури, последствий не будет. Но беречь репутацию Арсения Антон обязан перед Богом. Цыган приезжает много — все в нарядах, но не вычурных, а обыкновенных, несмотря на фактический протекторат Андрея над ними. А Антону как единственному прямому наследнику никто не возражает — цыгане так цыгане, хорошо, что не бал для крепостных или еще какое безумие, например, переодевания мужчин в женщин и женщин в мужчин. Хотя, судя по тому, какие решения принимаются Антоном в моменте, можно сказать, что он способен и к подобному приказу с той же легкостью, с которой Андрей меняет все в государственном устройстве, не ведя бровью. Залы для балов и высоких государственных встреч наполняются свободной летящей музыкой, которую Арсений помнит из табора, к потолку, к блестящим дороговизной люстрам, поднимаются воодушевленные голоса, просящие то о вине, то о новой песне, то о танцах, то о просмотре конюшен, которые являются достаточно интересным зрелищем для них (и не потому что они конокрады, цыгане просто любят лошадей, скорость и силу, от них исходящую). Антон пьет с Дромом, стараясь не выглядеть по-юношески своими наполовину наполненными бокалами, но при этом не мутить себе разум, пока Арсений танцует с сестрами, Павлой и Ильиной, в цыганских юбках и в золоте. С одной стороны, позволять подобное в одном из императорских дворцов, который фактически принадлежит Велесскому и который все равно считается императорским, — не лучшая затея. С другой, Антон не в силах отказать беременному Арсению, который, ко всему прочему, скучает за своей семьей и, в целом, за табором с его атмосферой, с его живостью и с его народной красотой. Да и отказывать ему совсем не хочется. Чтобы стать отличным императором, необходимо держать любое свое слово — а какой Антон может быть император, если даже обещания, данные супругу, не сдерживает? Для того, чтобы выйти из позиции лжеца для супруга или супруги и в государственных делах проявить честность, необходимо быть невероятно сильным человеком. Как Андрей. Но Антон точно не может этим похвастаться: он чрезвычайно домашняя розочка, распустившаяся под десятком свечей и отклоняющаяся от солнца. К тому же, Антону самому нравится табор, он к цыганам как-то привыкает за летние поездки и сейчас относится к ним так же, как и ко всем своим друзьям и приятелям из высшего света. С ними Антон чувствует себя душевно спокойно, будто ему каждый раз подсыпают успокоительные порошки в вино или шампанское. На деле же, Антон просто-напросто восхищается цыганами — по крайней мере, этими, которых он знает и чувствует, которых видит перед собой и которые дают ему такого супруга, как Арсений. Не может по-другому — и из-за любви к широте души и воле, и из-за Арсения, который так полыхает при виде приемной семьи. К вечеру в Алексеевский дворец приезжают и Волковы-Разумовские, которые, несмотря на доступность поездки в табор, не посещают его сами и решения такого не принимают. С Антоном всяко спокойнее — если Сережа и доверяет цыганам, то Олег достаточно скептичен, хоть и относится к свободному народу с уважением и любопытством, понимаемым каждым. В конце концов, Арсений когда-то станет императором, и вся страна будет считать его выходцем из дворянского сословия, не зная про достаточно продолжительный этап его жизни, прошедший в цыганском таборе. После венчания Антона и Арсения Волковым-Разумовским пришлось явиться во Андреевский дворец и подписать некоторые бумаги о неразглашении тайны Арсения, потому что это, несомненно, — дело государственной важности. Андрея они, конечно, не видели, аудиенция его им не нужна, да и кто бы им ее мог позволить? Они просто оставили свои подписи, соглашаясь на наказание в случае того, если откроют тайну Арсения. Хорошо хоть в своем желании все контролировать и учитывать Андрей не требует подписи Антона на точно таком же документе. — А станцуй еще! — просит Сережа, когда Арсений начинает заметно скучать и бросает тоскливые взгляды в центр зала, сидя на диванчике рядом с Антоном. — Хочешь, вместе пойдем? Очень быстро Сереже находят специально пошитые к приезду цыган наряды, он примеряет несколько, останавливается на ярко-оранжевом платье, цвет которого становится глубже, если тщательно рассматривать ткань. Чулок он не снимает — цыгане цыганами, а этикет необходимо соблюдать. Обувь только сменяет, чтобы не плясать с Арсением, обутым в удобные ботинки на каблучках. А в его огненно-рыжие волосы вплетают несколько красных лент для образа, пусть цвет и теряется. Украшения ему также выдают, и он без каких-либо сомнений все примеряет на себя и кружится перед зеркалом в гостевой спальной комнате, которую ему выделили для переодевания. Олегу он показывается всего несколько раз, когда не может определиться с выбором и просит его ценного совета. У них выходит жизнь намного проще. — Сережа не находится за спиной Олега, не находится на полшага позади, а стоит вместе с ним, является ему равным — Олег им не командует, не ищет мгновения для утверждения себя как альфы. Это несомненно приятно и современно. — Не кажется, что Его Величество чересчур строг, раздумывая, отправлять ли вас на юг? Арсению будет нелегко, как Его Величество этого не понимает! — замечает Олег, стоит Арсению и Сереже уйти в центр зала, к танцующим цыганкам и уж очень красиво играющим на цимбалах и гитарах цыганам. — Тем более, через месяц-два. — Он думает, в первую очередь, об империи. Сам на юг ехать не хочет — надолго покидать Москву в очередной раз он не решится. Сибирь-то и правда хорошая кампания для напоминания, кто в России царствует. В кулаке держать всех — дурость, кому это хоть раз помогало? Мой дед умер своей смертью лишь потому, что не успел достаточно придушить народ. Так бы — был бы убит его же методами. А показаться, удостовериться в честности Региональных комитетов необходимо, это поднимет авторитет Papa. После этого юг покажется всем недостойной поездкой, вот меня и отправляют. А Арсений, как и полагается, со мной. — Разве это правильное решение? Арсению необходим как минимум покой, как максимум лучший состав медиков. — Арсений и покой? — Антон смеется, привлекая внимание цыган, и тут же поднимает бокал, обозначая тост, и те понимающе гудят и продолжают гуляния, утягивая в танцы и развлечения Сережу, проникающегося их жизненной силой. — Конечно, Арсению... Арсению тяжело, он много жалуется на свое состояние, но и от постоянного отдыха отказывается, ездит со мной во Всероссийскую Университетскую Комиссию и от приемов с Papa не отказывается, выходит к гостям. Не может он усидеть: скучно ему. — Когда, говорят, все случится? — Летом, положено летом. — Наблюдая спокойным, влюбленным взглядом за Арсением, Антон улыбается одними уголками губ. — В середине лета, более нечего говорить. — Его Величество хочет, конечно же, наследника, а что ты? — Я буду рад любому хорошему исходу, — уплывает от ответа Антон, не переставая глядеть за Арсением, привлекающим взгляд. — Но я буду более счастлив иметь первенца-сына. Альфу, если заходить дальше, но это узнается лет через десять-двенадцать, пока что об этом и разговоров не идет. К престолу Papa станет всех готовить, ты сам понимаешь, Олег... Согласно кивнув, Олег поддерживающе хлопает его по плечу свободной от бокала руки, улыбается доброжелательно, мило и, как только Сережа оказывается на подлокотнике около него, отвлекается на его слова и жесты. Он читает его, кажется, даже глазами — и улыбка приобретает те оттенки, доступные только при взглядах на любимого человека.

***

Цыгане, народ свободный от обязательств и планов, гуляют до ночи и без отдыха — пьют вина и шампанские, танцуют уже те танцы, которые знает лишь часть из-за их неизвестности, много поют и изредка выходят из дворца на улицу, чтобы продышаться, набрать полную грудь холодного ветра и обрести новые силы к движению. Никто, кроме Арсения, не замечает, что Антон уходит куда-то на несколько часов, а возвращается уже переодетый в легкое, невыездное и несколько уставший. Из своего кабинета он таким обычно и возвращается, а сейчас, в отсутствие Андрея, ему приходится принимать некоторую часть почты, выносить решения и посещать Государственный совет, чтобы его члены чувствовали надзор за собой со стороны императорской семьи. В конце концов, Антон является цесаревичем, главным наследником, а потому не обратить на него внимания нельзя — в свои восемнадцать — а через ровную неделю ему станет уже девятнадцать! — он предостаточно умен и при этом допущен к государственной службе. Ко дню рождения Андрей и Велесский обязуются вернуться, а приказы по его устройству передают большими письмами через посыльных, которые стирают лучшие конские подковы, чтобы успеть в назначенный срок. Празднование готовится, и вряд ли в этой суете Андрею сообщат про цыган в Алексеевском дворце. А если уж и сообщат, то Антон объяснится, во-первых, тем, что он может принимать любых гостей в Алексеевском, потому что у него есть разрешение на то Велесского, а во-вторых, тем, что беременному Арсению хочется чаще видеть цыганский табор, ведь он считает всех в нем живущих своей семьей, своими близкими и не может быть им не благодарен, хотя у него и имеются некоторые сомнения насчет причастности их к смерти его родителей. Арсений, вымотанный, но не уставший, быстро находит взглядом вернувшегося в залы Антона, оставляет веселье, извинившись и пообещав скоро возвратиться, и пробирается к нему сквозь танцующих с улыбкой на лице. Он Антону бесконечно благодарен за этот прием, хоть ему и тяжело долго танцевать — по этой причине его не увлекают так часто, как остальных, пусть и не боятся никакой эмоции Андрея, который, кажется, лично насадит на саблю того, кто навредит еще не рожденному наследнику престола. — Тебя вызывали? — заинтересованно спрашивает Арсений, принимая поданную Антоном руку. — Необходимо было разобраться с некоторыми документами вместо отца. Не скучал без меня, надеюсь? Антон звучит иронично, потому Арсений морщится и молча кладет голову ему на плечо, не переставая хватать воздух губами. Несмотря на наблюдающуюся к нему осторожность, никто в танце ему не отказывает, и сейчас он не может прийти в свое спокойное состояние, продолжает часто вдыхать и держится за предплечье Антона, словно бы оно его единственная опора сейчас. — Не проводить тебя во двор? Тебе полезно будет вдохнуть свежего воздуха, вон как тяжело дышишь, — Антон не советует, Антон просяще требует, и это совершенно разные выражения лица и интонации. — Без тебя танцы не остановятся. Им всем уж очень весело. Всю ночь здесь пробудут. А после? В моем приглашении указана еще и завтрашняя дата, но, видит Бог, я боюсь за твое здоровие. — Останутся, пускай останутся. Мне не станет хуже. После стольких танцев и песен им точно будет нужен покой, как и мне. — Славно слово, ежели ты его с чистотой на сердце говоришь. Эту фразу часто говорил Антону Велесский, приезжавший лет восемь назад к Андрею с военных сборов и встречающийся на тренировках с тогда еще юным цесаревичем. А Антон млеет до сих пор от Велесского, который всегда знает, что сказать, как произвести необходимое впечатление. Эталонный воин, эталонный государственный деятель и эталонный член семьи. По крайней мере, Антон так считает, а его разубедить очень тяжело — на это способны несколько членов Совета, Вернандский и, конечно же, отец. В первую очередь, отец. А ему-то нет смысла разубеждать Антона в идеальности Велесского, он сам мыслит точно так же. — И все-таки проводи меня на улицу, — просит Арсений, и, коротко улыбнувшись, Антон удобнее берет его под руку и ведет вон из зала. Когда они находятся уже на выходе из зала, пред возвышающимися над ними дверьми, Арсений оборачивается на цыган, бегло осматривает всех, ловит взгляд Павлы, с извинением пожимает плечами, указывает глазами на танцующих Волковых-Разумовских, мол, «пойди к ними», и вновь глядит разом на всех. Внутри него взрываются эмоции, ему начинает казаться, что сейчас он покидает табор навсегда, отрывает себя от этих свободных и гордых людей, а потому замедляет шаг, якобы от усталости, и закусывает губу, прибавляя сцене необходимого, прекрасного трагизма. Уходя сейчас из зала, Арсений мысленно прощается со своим прошлым, разрывает его с настоящим и сильнее держится за сгиб Антоновского локтя, точно это может помочь ему устоять, не сорваться, не вернуться к танцам и принять на себя всю ответственность, которую до этого момента он не хотел видеть и чувствовать. Больше убегать от настоящего не выйдет, он уже другой — великий князь, цесаревич, супруг единственного прямого наследника престола, будущий отец внуков действующего императора. Больше не цыганский мальчишка, танцующий на деревянном возвышении после ужина под звон гитары и цимбал. Теперь великий князь.