В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Брайан переживает перемену в своем сердце и изо всех сил пытается примириться с этим, хотя и не желает признаваться. Джастин слишком хорошо понимает, что что-то не так, и настаивает на признании.       — Дорогой… ты вернулся?       Я чуть вздрагиваю от ровного, слегка горьковатого тона Джастина — надеялся, что он уже спит, учитывая, что я приехал домой далеко за полночь. Но он сидит в постели, бодрствует и пристально смотрит на меня. Блядь. Быстро обдумываю варианты во избежание разговора. Я почти уверен, что он голый под простыней, можно попробовать этот очень заманчивый вариант… или я мог бы сказать ему, что уже поздно, и мне нужно выспаться. Оба должны сработать. И то, и другое — лучше, чем тот разговор, на который он нацелился.       И что выбрать? Пока я пытаюсь решить, сажусь на край кровати и тяну время, снимая обувь. Но прежде чем успеваю принять решение, не говоря уже о том, чтобы произнести хотя бы слово, Джастин огрызается:       — Знаешь что? Не волнуйся, думаю, что смогу сам справиться с обеими сторонами сегодняшнего разговора. Давай представим, как это будет происходить… Я спрошу, как ты, и ты ответишь мне односложно. Спрошу о работе — ты будешь ворчать. Я могу говорить все, что угодно, и ты придумаешь предлог, чтобы уйти от ответа, или попытаешься отвлечь меня сексом, или скажешь, что дико устал, и сразу ляжешь спать, не прикасаясь ко мне и не глядя на меня. Ну, теперь моя очередь — я действительно чертовски устал, Брайан. Точка. Ты должен сказать мне, что происходит, черт возьми.       — Ничего не происходит, — пожимаю плечами я.       — Чушь собачья! — он спрыгивает с кровати и натягивает халат, плотно закутываясь в него. Секс явно исключен. Гнев растекается по комнате, когда он срывается с места и встает прямо передо мной. — Бред сивой кобылы. Что за дерьмо? Ничего не происходит? Ты отталкиваешь меня уже несколько недель. Сначала я думал, что работа тебя достает, но, по твоим словам, все «прекрасно». И с тобой в последнее время все «хорошо», но ты почти не разговариваешь со мной, даже не смотришь на меня, ты обращаешься со мной… — он неуверенно вздыхает. — Как будто хочешь от меня избавиться.       — Что?!       — А разве нет?       — Блядь, нет!       — Тогда в чем дело? Что я сделал? Ты что-то скрываешь? Что-то плохое происходит? Ты опять заболел?       — Нет!       — Тогда скажи мне, что, черт возьми, не так?! — голос срывается, когда он восклицает: — Ты меня пугаешь!       Я встаю, отчаянно пытаясь подойти к нему и утешить, но Джастин поднимает руку.       — Не смей этого делать. Никаких прикосновений, пока ты не объяснишь все сам.       Я снова сажусь.       — Ты ничего не сделал. Я совершенно здоров. И не хочу от тебя избавляться.       Он немного расслабляется, потом спрашивает тихо и неуверенно:       — Так что же ты скрываешь?       Теперь отступать некуда. Мне придется сказать ему об этом. Я знал, что когда-нибудь до этого дойдет, но не ожидал, что сегодня вечером.       — Я не знаю, как сказать, — признаюсь я, — это будет звучать абсурдно.       — Что бы это ни было, просто скажи, — умоляет он, — ты не только пугаешь меня, ты делаешь мне больно.       Чувство вины накатывает на меня, как гребаный товарняк. Блядь, блядь, блядь. Что, черт возьми, со мной не так?       — Я не хотел… — я протягиваю руку, и он делает шаг назад, слегка качая головой. Это бесконечно расстраивает, но я не могу жаловаться, сам навлек это на себя. Все что могу придумать — это извиниться и надеяться, что этого будет достаточно, — мне очень жаль. Мне очень жаль.       — Просто поговори со мной, — настаивает он, — скажи, что происходит. Пожалуйста.       Было бы чертовски легче, если бы он не ушел в другую часть комнаты. Мне нужно, чтобы он был сейчас рядом, нужны его прикосновения, чтобы поддержать, как это всегда бывает. Но он отстраняется и, очевидно, закрыт для переговоров на этом фронте. Странное смутное ощущение дежавю, помещенное в другое пространство. Оно встает между нами; мне приходит в голову, что именно так было раньше, когда мы отдалялись друг от друга, и он изо всех сил старался держаться от меня подальше, в то время как меня одолевала, казалось бы, безнадежная тоска. Теперь это вернулось с удвоенной силой. Я ненавижу себя за то, что сделал это с нами. Так больше не должно быть. В конце концов, он мой муж; Джастин всегда заслуживал лучшего, но… теперь он заслуживает самого лучшего. Какого хрена я вообще даю ему меньше?       — Брайан, пожалуйста, — умоляет он, так крепко обхватывая себя руками, что я начинаю беспокоиться о синяках.       Я не могу заставить себя встретиться с ним взглядом. И делаю вид, что ослабляю галстук, как будто собираюсь его снять, но на самом деле мне просто нужно занять свои пальцы, чтобы бороться с тревожным беспокойством, растущим во мне. Не знаю, как это сказать или как он отреагирует. Но всякий раз, когда я ничего не отвечаю, пугаю его еще больше или причиняю еще большую боль, чем уже причинил. Поэтому я просто выпаливаю:       — Я больше не хочу, чтобы мы трахались с другими парнями.       Клянусь, на минуту все замирает. Во всей квартире стоит мертвая тишина. Я не могу услышать даже уличный шум.       Затем бровь Джастина слегка приподнимается, он моргает, и кажется, что вот-вот рассмеется:       — Ты что?       — Я больше не хочу, чтобы мы трахались с другими парнями, — повторяю я, свирепо глядя на него, потому что ему лучше не смеяться. Не сейчас. Кажется, он достаточно внимательно прислушивается к этому предупреждению; полагаю, мне придется притвориться, что я не замечаю, как он кусает себя за щеку изнутри.       — Хорошо. И это все? — он ослабляет хватку на халате, позволяя ему распахнуться, и садится рядом со мной, слава Богу.       Я мгновенно обхватываю его рукой и крепко прижимаю к себе:       — Мне очень жаль.       — Я готовился к самому худшему. Подумал, что, может быть, рак вернулся. Или ты нашел кто-то еще! И это чертовски больно.       — Ты действительно так думал?       Джастин хватает мою руку, подносит к губам, нежно целует и крепко сжимает ее.       — Извини. Ты так странно себя вел! Я никак не мог понять, наверное, становлюсь параноиком.       — Не извиняйся. Я вел себя как засранец, — я тоже сжимаю его руку, — но ты должен знать, что я никогда этого не сделаю, не надо беспокоиться.       — По-видимому, нет, — улыбается он мне, — значит теперь ты весь мой. С чего это вдруг?       — Даже не знаю. В последнее время, с другими это было… по-другому.       «По-другому» даже не близко к моим ощущениям. Что может быть лучше этого слова? Тупо — это первое, что приходит на ум. Бессмысленно — также кажется довольно подходящим. Никогда не предвидел этого, но вот оно случилось. Я не просто устал от других парней, — я выдохся. Так блядски устал от всего, что не могу этого вынести. Все началось с парня из спортзала, пару месяцев назад. Мы поехали к нему домой и по какой-то причине все, о чем я мог думать, — что его простыни пахнут не так, как дома, и я не мог перестать сравнивать его с Джастином. Чтобы убедиться, что это был глюк и ничего больше, я подцепил парня на следующий вечер в баре. Мы трахались, а я думал о Джастине. Я скучал по Джастину. Хотел вернуться домой к Джастину.       Джастин, Джастин, Джастин. И «глюк» продолжался с каждым другим парнем, с которым я пытался трахаться с тех пор. Не было никаких острых ощущений или волнений, которые должны были бы быть. Мы трахаемся, я думаю о Джастине, ухожу неудовлетворенным и чувствую себя виноватым. Не понимаю, уместна вина или нет, ведь это то, о чем мы договаривались. Я не обманываю его. И все же, так или иначе, покидаю этих других парней с мурашками по коже и тошнотой в желудке. На каком-то уровне это похоже на предательство. Так это или нет, едва ли имеет значение, потому что чувство предательства меркнет по сравнению с чувством тоски. В этом, конечно, нет ничего нового, потому что он всегда так на меня влиял. Но сейчас все хуже, чем когда-либо было. Я нахожусь рядом с другими людьми, но не с ними, потому что все, что я делаю — это скучаю по тому, как Джастин прикасается ко мне, по его знаниям о том, что мне нравится и как нужно. Я скучаю по его ощущениям, его запаху, движениям его тела под моим. Скучаю по признаниям в любви, потоку слов, который льется из него, когда он кончает, и иссякает, пока мы обнявшись отдыхаем. Я скучаю по ощущению — осмелюсь сказать — интимности. Близости. Эта связь у меня есть с ним и только с ним. Все остальное с кем-то другим кажется пустым.       После того, как все, наконец, открылось, я признаю:       — Я больше ничего не получаю от этого, полагаю.       — А как насчет того, что я трахался с другими парнями в последнее время? — спрашивает Джастин.       Я пожимаю плечами.       — Если ты хочешь продолжать в том же духе…       — Я хочу, чтобы ты сказал мне, что чувствуешь по этому поводу.       — Это развлекало, когда я с тобой.       — А когда нет?       — Раньше мне было на это наплевать. Даже нравилось об этом слушать, — я опускаю голову и тихо признаюсь: — Теперь — нет.       — Брайан, — выдыхает Джастин, хлопая меня по колену, — почему ты мне ничего не сказал?! Я бы перестал!       — Я говорю сейчас.       — После нескольких недель молчаливых переживаний!       — Я бы не назвал это «переживанием», — угрюмо возражаю я.       Джастин разочарованно вздыхает.       — Как бы ты это называл или не называл, ты должен был сказать, если тебя напрягает. Черт бы тебя побрал, тебе сорок четыре года. Мы занимаемся этим уже пятнадцать лет. Я люблю тебя, но ты уже давно перешел ту грань, за которой можно так себя вести.       — Не хочу, чтобы ты жертвовал собой…       — Я бы не назвал это жертвой. Даже близко нет. Я думал, ты это уже понял… — он замолкает, растерянный и явно взволнованный. — Блядь, не могу поверить, что ты держал это в себе.       — Может быть, я держал это в себе, потому что звучит блядски смешно. Как эти слова слетают с моих губ, а? Как ты вообще можешь воспринимать их всерьез? Я имею в виду, сколько гребаных лет я потратил, пытаясь внушить тебе и всем остальным педикам со своей железной настойчивостью, что моногамия — это смешно?       — Я бы не назвал это внушением. И с радостью решил присоединиться к тебе в нашем нетрадиционном образе жизни, и наслаждался, пока это продолжалось, — он стукается своим коленом о мое, — но люди меняются. Отношения меняются.       — Один из способов выразить это, — я прислоняюсь к нему, крепче прижимая к себе. Отчаянно хочется прикоснуться как следует. Запускаю пальцы под халат и глажу его бок, — ты можешь себе представить, как я говорю то же самое десять лет назад?       Он громко смеется.       — Десять лет назад ты даже не позволял мне угостить тебя выпивкой.       — Именно.       Джастин вздыхает, подавляя смех.       — Брайан, мне кажется, я констатирую очевидное… но сейчас не десять лет назад.       Очевидно, в этом есть смысл. Я пробегаю пальцами по его волосам, надеясь, что он поймет. Пытаюсь загладить причиненную боль. Джастин закрывает глаза и наклоняет голову ко мне, позволяя зарыться пальцами в его светлые локоны. Я вдыхаю аромат шампуня — того самого, который ищу в запахах других парней. Даже если их запах имеет какое-то слабое сходство с ароматом Джастина, это никогда не кажется правильным — хочу только его. Проклятье. Я практически чувствую, как мое прежнее «я» пенится у рта. Вот он я, обнимаюсь со своим мужем, говорю о чувствах, и слабею в коленях из-за гребаного кокосового шампуня. Тот Брайан Кинни прошлых дней, вероятно, свихнулся бы из-за того, во что я превратился. Блядь, он бы, наверное, организовал убийство из милосердия.       — Иногда я думаю, что если… если бы я встретил сегодня свое прежнее «я», мы бы даже не узнали друг друга.       Глаза Джастина остаются закрытыми, но на лбу появляются морщинки, когда он слегка хмурится.        — Как ты считаешь, что он подумает о тебе настоящем?       — Думаю, он бы презрительно усмехнулся, — говорю я, слегка улыбаясь, — был бы шокирован и потрясен. Он бы настаивал на том, чтобы мы не менялись, он бы вонзал в меня шпильки и без устали издевался надо мной. — Губы Джастина кривятся. Я касаюсь его подбородка, проводя большим пальцем по мягкой выпуклости нижней губы. Теперь он открывает глаза, глядя на меня с этим невероятно любящим выражением на лице. Тепло разливается внутри; никто еще не смотрел на меня так, как он. Очень тихо, я продолжаю: — Думаю, что под всем этим он бы безумно ревновал. И надеюсь, что однажды он придет к этому. К тебе и ко всему, что у нас есть. Это дало бы ему то ради чего стоит жить. Ты же знаешь, у тебя всегда был способ справиться с этим. — Он улыбается так, что может осветить весь гребаный город. Я целую его, с удовольствием ощущая его улыбку на своих губах. — Ну а что ты думаешь?       — Что я думаю о чем? — изображая смущение, спрашивает Джастин.       — Ты знаешь о чем.       — Я хочу, чтобы ты произнес это. Ты должен это сказать, — сверкая глазами, шепчет он.       Я бросаю на него кислый взгляд и выдавливаю из себя (как будто мне тяжело это говорить, хотя на самом деле слова просто стремятся вырваться наружу):       — Должны ли мы стать… эксклюзивными?       — Да, — говорит он, прыгая ко мне на колени и обнимая меня, — да, да, да.       С его четырьмя восторженными «да» я вспоминаю, как делал предложение. Счастье заполняет меня оживляюще и опьяняюще. Джастин обхватывает мое лицо руками и целует. Он поглощает меня — его мягкие губы и сладкое дыхание, скольжение языка по языку. Пятнадцать лет, а я все еще не могу насытиться этим, или смириться с тем, как чертовски здорово и как, черт возьми, правильно — чувствовать себя с ним.       — И еще, — неожиданно смеется Джастин, — я должен сказать, что знал об этом.       — О, ты действительно так думаешь?       — Да, — ухмыляется он и радостно повторяет, — я же говорил тебе, Брайан Кинни. Я знал, что рано или поздно ты сдашься и станешь стопроцентно моногамным.       — Ты никогда не позволишь мне забыть об этом?       — Никогда, — Джастин скользит рукой под мою рубашку, поглаживая грудь своими ловкими пальцами, — это вступает в силу немедленно?       — Если ты этого хочешь.       — Я не хочу торопить тебя. Хочешь последнюю ночь разврата?       — Ни капельки, — мгновенно отвечаю я, даже не задумываясь. Тут не о чем думать. Он может торопить меня, сколько угодно, я хочу, как можно скорее полностью завладеть им, — а ты?       — Все, что мне нужно, находится прямо здесь, — говорит он, широко улыбаясь, — ты — весь тот разврат, который мне нужен. Ты ведь понимаешь, что это значит?       — Хммм?       Он целует меня в шею, в подбородок, в щеку.       — Хорошо… мы могли бы пойти в клинику. Сдать анализы. Проверить, чисты ли мы. А затем… — он выгибает на меня бровь с намеком. — Если мы чисты и если мы эксклюзивны…       — Вот почему я люблю тебя.       — Из-за того, как быстро я могу перевести серьезную дискуссию о будущем наших отношений в разговор о том, чтобы трахаться без презерватива?       — Точно. Я не могу придумать лучшей причины.       Он смеется и достает презерватив из кармана, затем снимает халат и отбрасывает его в сторону. Джастин поднимает серебристый квадратик и соблазнительно шепчет:       — Почему бы тебе не показать мне, на что это будет похоже? Возьми меня для тренировочной пробежки. Покажи, как ты будешь трахать меня, когда мы сможем сделать это без преград.       Я выхватываю презерватив, разворачиваю его и бросаю на матрас. Джастин сдергивает с меня галстук и в спешке практически разрывает рубашку. Пуговицы разлетаются по комнате, но мне плевать. Я прижимаюсь губами к его губам и целую изо всех сил.       — Кстати, — внезапно произносит Джастин, и его губы соприкасаются с моими, — ты… можешь передумать.       — Хм?       — Если ты когда-нибудь захочешь вернуться к тому, как все было, это нормально. Мне просто нужно, чтобы ты сказал об этом, — он слегка ударяет меня по руке, — ты бы удивился, насколько все было бы проще, если бы ты просто поговорил со мной!       Как бы я не был благодарен ему за разрешение, оно мне не нужно, что я и сообщаю. Джастин смотрит слегка сомнительно, поэтому я напоминаю:       — Я был сексуально активен и анти-моногамен на протяжении тридцати лет. Думаю этого достаточно, с меня хватит. — Почему-то он снова смеется. Я толкаю его в бок: — Что?       — Просто подумал, что выражение «сексуально активный» абсолютно не подходит для описания тебя.       — Очень смешно, — я убираю волосы с его лица, и по какой-то причине это странное чувство дежавю возвращается. Мне требуется секунда, чтобы вспомнить момент, а затем он поражает меня; ночь, когда мы снова были вместе в моем кабинете, после того как он избавился от скрипача. Я помню, что не мог насытиться им, как хотелось схватить его и заявить, что он мой. Волосы у него тогда отросли, стали длинные и шелковистые, и я продолжал гладить их руками. Они падали ему на лицо, и я убирал их назад, а он смотрел на меня снова с такой любовью, какой я никогда не знал. Он был прав — мне не следовало позволять ему уходить. Надо было сказать, что я люблю его и не перестану любить.       Даже не могу сосчитать, сколько «должен был» преследует наши отношения, а потом еще бесконечное количество из «не должен был». Порой я не понимаю, как он все это выдержал рядом со мной. Иногда утром, просыпаясь и обнаруживая его рядом, думаю про себя: как? Почему? Кто-нибудь другой менее решительный, менее жизнерадостный, менее энергичный — покинул бы корабль много лет назад.       Осторожно запустив пальцы в его волосы, я спрашиваю:       — А что, если бы я встретил прежнего тебя сейчас?       — Ты имеешь в виду молодого меня? — Джастин ухмыляется. — Я и есть прежний.       — Если ты прежний, то какого хрена я тебе нужен?       — Древний, конечно.       — Отвали.       Джастин утыкается носом в мою шею.       — Что ты спрашивал обо мне молодом, о прежнем?       После недолгих угрюмых раздумий я решаю продолжить эту тему.       — Ладно, молодой ты. Семнадцатилетний, восемнадцатилетний, девятнадцатилетний Солнышко. Что, если бы он встретил меня? Что бы он подумал?       — Думаю, ему пришлось бы ущипнуть себя, — говорит Джастин, лениво поглаживая мои руки, — подумать только — однажды он ущипнул себя с полдюжины раз, конечно, он почувствует облегчение. А может быть, просто немного самодовольства, потому что — и позволь мне сказать это еще раз, с выражением — я же тебе говорил. — Я игриво шлепаю его, и он со смехом выкрикивает извинения. Затем улыбается и продолжает: — Я надеюсь, он будет с надеждой ждать, зная, что это придет к нему. А потом он помчится обратно к своему Брайану с нетерпением, чтобы наблюдать, как они превращаются из них в нас.       — А он не хотел бы проскочить вперед? — спрашиваю я, снова думая обо всех тех, «должен» и «не должен», думая, что он, вероятно, очень хотел бы пропустить все это.        Улыбка Джастина становится шире, и снова этот взгляд — взгляд неизмеримой любви, к которой я привык как к тому, без чего не могу обойтись, с чем ничто другое не может сравниться. Он не колеблется:       — Ни на секунду.