В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Пришло время вернуть себе имя. Гас       Позвольте мне прояснить одну вещь: я не такой мудак, каким все меня считают. Я не хотел расстраивать людей. В мои намерения никогда не входило причинять кому-либо боль. Это было просто неизбежно. Прискорбная неизбежность, если хотите. Я пытался найти способ обойти это, но… что есть — то есть. Некоторым людям всегда будет больно. Лучше бы все было не так. Не то чтобы я хотел причинить им боль. Я не садист, ясно? И не плохой человек, или дитя дьявола, или еще что-нибудь, за кого люди могут меня принять. Клянусь, весь этот скандал с псевдонимом не из-за того, что я пытаюсь быть жестоким или хочу обидеть кого-нибудь. Речь идет о другом, о чем-то гораздо более важном, чем оскорбленные чьих-либо чувства.

***

      — Гас Кинни, — произносит мама, повторяя имя, напечатанное на моей последней рукописи.       Черт, я так хотел этого. Ждал момента, чтобы показать им. Экземпляр, привезенный в Торонто — это переработанный вариант книги, переделка; усталая старая пачка бумаг, истекающая зелеными чернилами (ненавижу работать с красными, всегда так делал).       В этой стопке нет ни одного аккуратного края или угла — все они помяты или порваны, так что все выглядит побывавшим в аду. Блядь, зачем я показал это сейчас? Почему не подождал? Через несколько недель правильные экземпляры пойдут в печать. Я мог бы избавить себя от неловкости. Блин, мне действительно надо было подождать. Все идет не очень хорошо.       Мама смотрит на меня, побледнев, и снова повторяет:       — Гас Кинни.       Она переводит взгляд на Мелани с выражением паники на лице. Та хватает смущающе потрепанную рукопись и всматривается в нее. Блядь, Мелани меня убьет. Я вижу это по ее глазам. Так вот значит как я умру.       — Зачем тебе псевдоним? — требует Джи-Ар, пуская в меня стрелы из пылающих арбалетов. Может быть, я встречу свой конец не от рук Мелани — моя младшая сестра совершит этот подлый поступок. Я наблюдаю за ней скривив губы, и она презрительно спрашивает: — А что не так с твоим настоящим именем?       — С моим «настоящим» именем все в порядке, — отвечаю я, пожимая плечами, — это просто не то имя, которое я хочу публиковать.       Это не успокаивает сестру. Она продолжает хмуро смотреть на меня. Я игнорирую ее всеми силами, но Джи-Ар упряма, как осел. Она не собирается стирать это мерзкое выражение со своего лица — нет, если только я не возьму обломки моей рукописи и не сотру Гаса Кинни с обложки. И с каждого нижнего колонтитула в документе. Блядь, я почти забыл о них, но теперь Мелани, пролистывая ее и глядя на каждую подпись, пребывает в шоке. Это должно быть похоже на то, как в тебя выпускают скорострельные пули из пулемета: ГасКинниГасКинниГасКинниГасКинниГасКинни. Четыреста страниц подряд. Ой.       — Это совсем не твое имя, — бормочет Джи-Ар, сурово качая головой. Господи, она ведет себя, как восьмилетка, а не двадцатилетняя взрослая девушка.       — Дорогая, это выбор Гаса, — говорит мама, ее голос немного дрожит, взгляд отскакивает назад и лихорадочно мечется между рукописью и Мел, — э-э, верно, Мел?       Неправильно. Это неправильно. Мелани сейчас взбесится и убьет меня. В аду нет такой ярости, как у Мелани, когда ее презирают.       — Гас Кинни, — роняет Мелани, нахмурившись. Я готовлюсь к тому, что будет дальше. Ее лоб морщится от напряженного хмурого взгляда, но внезапно выражение меняется на более спокойное. — Думаю, это зависит от твоего желания, малыш. Мы гордимся тобой, несмотря ни на что.       Малыш. Сынок. Гасси. Я думал, что избавлюсь от этих имен к настоящему времени, но они не исчезли ни в восемнадцать, ни в двадцать один, ни даже двадцать четыре. Они, скорее всего, последуют за мной в тридцать, сорок, пятьдесят… черт возьми, они будут со мной всю вечность.       — Это довольно грубо, — огрызается Джи-Ар, все еще хмурясь, — ты же знаешь, что это не твое имя, верно?       — Я знаю, что это имя, которым я хочу подписать свою книгу, — огрызаюсь я, — и это все, что имеет значение.       Джи-Ар смотрит на наших мам с негодующим выражением лица. Похоже, она ждет, что они положат этому конец. Возможно, когда-то это и сработало бы, но не сейчас. Мне уже двадцать четыре, мать вашу! Пришло время самому принимать решения насчет такого дерьма.       Мелани кладет рукопись на стол и пододвигает ее ко мне. Она не смотрит на меня, а это не очень хороший знак. Думаю, она очень расстроена. Черт. Мама, с другой стороны, кажется, повеселела.       — Гас Кинни, — повторяет она, улыбаясь про себя, — звучит приятно.       — Я тоже так думаю, — ухмыляюсь я.

***

      Это действительно звучит красиво. И чертовски проще, чем «Гас Петерсон-Маркус», вроде набитого чем-то рта, что необходимо прожевать. «Гас Кинни» — это круто. Коротко. Звучит быстро и гладко.       Мне чертовски нравится. Если это делает меня мудаком, так тому и быть. После моей судьбоносной встречи с мамами и Джи-Ар слухи распространяются довольно быстро. Мне не удастся долго их контролировать — я не хотел, чтобы отцы узнали не от меня. Но поскольку я сделал остановку в Питтсбурге прежде чем отправиться в Нью-Йорк, весть дойдет до них раньше. И Боже, неужели мне позволили это сделать? Мои грехи, как они подчеркнуто изложили, заключаются в следующем:       Я не думаю о том какую боль причиняю мамам.       Я потенциально создаю разногласия внутри семьи.       Я не проявляю должной чуткости к людям, которые меня вырастили.       Я не думаю о своих действиях и позволяю себе показаться эгоистичным и неблагодарным.       Позвольте мне прояснить еще одну вещь: каждый из этих так называемых «грехов» — это гребаная чушь. Даже не собираюсь утруждать себя перечислением причин, почему они являются чушью. Честно говоря, нет смысла. Но в Питтсбурге это ни к чему не привело. Никто не хотел слушать мою точку зрения. Для них имело значение только то, что я отказался от Петерсон-Маркус в пользу Кинни. Они уже приняли решение: мамы и Джи-Ар ранены, и я — причина этой боли. Так я и удостоился прославленного звания «мудак». На самом деле никто этого не говорил вслух, но уверен, они все так думают.       Но знаете что? Люди ожидают, что я буду мудаком, они ожидали этого с того дня, как я родился. Блядь, может быть, даже раньше. Может быть, они начали ожидать с того момента, как отец согласился помочь маме забеременеть. Да, держу пари, что все началось именно тогда, и они настроены на это с тех самых пор.       Вот что я вам скажу: меня тошнит от того, что все думают, будто я точная копия отца. Да, мы похожи. Да, мы думаем одинаково. Ладно, иногда мы даже ведем себя одинаково. Но нет, мы не один и тот же человек. Нечестно, что все пытаются отнести нас обоих к категории «мудаков»! Да, у отца есть свои острые углы и он прошел определенный путь… но он не плохой парень. На самом деле, самый лучший парень из всех (ну, он и Джас). Это блядски оскорбительно, что все убеждены, что он мудак, и я биологически обязан им быть. Хуже всего то, что на этом все не заканчивается. Все ожидали, что я займусь рекламой. Все ожидали, что я буду педиком. Все ожидали, что я буду каким-то распутным, нетрадиционным, почитаемым и прославленным богом секса.       Бог. Черт возьми!       Честно говоря, они отпустили первые два ожидания. Теперь всем совершенно ясно, что я сделал свой собственный выбор в карьере и сексуальности. А последнее? Но не тут-то было. Все по-прежнему адски стараются втянуть меня в эту роль. Если бы мне давали доллар за каждый неуместный вопрос или комментарий, что я был вынужден выслушивать, у меня было бы достаточно денег, чтобы уйти в подполье навсегда. Бог — звучит заманчиво. Тогда мне никогда не придется иметь дело со всеми этими толчками и подначиваниями, никогда снова. И, если они хотят услышать грубые истории от высокомерного любителя поболтать, они должны поговорить с отцом. У него нет абсолютно никаких проблем с тем, чтобы рассказывать о себе и Джасе. Но обо мне? Тьфу. Нет, ни за что. Я не хочу говорить о своих партнерах. Не хочу, чтобы меня спрашивали о сексуальных наклонностях. Я бы очень хотел, чтобы меня оставили в покое.       Думаю, псевдоним «Гас Кинни», не поможет с этим. Скорее всего так и будет существовать давняя семейная мифология о том, что я — демоническая копия отца. Но это еще не все. Я могу рискнуть подкрепить идиотские предположения. Дело даже не в том, как звучит имя. Да, «Гас Кинни» звучит неплохо. Но есть и другие важные вопросы для рассмотрения. В первую очередь, это то, что имя означает.

***

      Сначала я подумывал взять совершенно новое имя для подписи. У меня сохранился целый список имен, которые мы с Руби придумали для себя, когда нам было лет по девять. По какой-то причине я был одержим именем Стивен. Джейкоб Стивенс. Стивен Маркус. Лиам Стивенс Младший. И так далее, и так далее, и так далее. Даже не могу вспомнить, почему мы с Руби так зациклились на идее нового имени. Может быть, это было во время одного из наших частых приступов заговора с целью побега из дома или дело было в чем-то другом? Я потратил чертовски много времени, просматривая этот список, и еще больше — на составление нового. Ни одно из них никогда не подходило по размеру. Тем не менее я продолжал поиски: я искал во всех книгах и старых журналах, думая, что могу случайно наткнуться на то, что меня устроит. Я должен был его найти. И вот, наконец, нашел. Не имя, а ответ — запись в моем дневнике через неделю после свадьбы Молли и Ноа.       «Сегодня мы с папой еще немного поговорили. Он пригласил меня на ланч, только вдвоем, и сказал, что я могу спросить его о чем угодно. Я даже не знал, с чего начать — вопросы накопившиеся у меня с прошлого раза кажутся бесконечными. Я был бы готов поспорить на гребаную кучу денег, что девяносто пять процентов из них абсолютно «незапрашиваемые», то есть не неразрешимые. Или, возможно, такие, на которые я не хочу слышать ответ. Не знаю. Никак не могу собраться с мыслями обо всем этом дерьме. Я спросил папу, много ли Джастин знает о нашей семье, и он ответил: «Много». Когда я спросил почему я знаю не все, он вроде как притих, а потом сказал, что «такие вещи требуют времени». Я ничего не понимаю. Они вместе уже шестнадцать лет, разве этого времени недостаточно? Типа, усыпите меня и разбудите, когда это начнет иметь для меня смысл. Я просто не понимаю их. Еще я спросил, как он думает, захотят ли его мама или сестра познакомиться со мной. Он мне сказал «нет», в упор. Ой. Ох, мать твою. Я имею в виду, что не хочу их знать. Мне просто интересно что они подумают обо мне. Не так уж много, я полагаю.       Потом я спросил, не думал ли он когда-нибудь сменить фамилию. Например, почему он вообще ходит с этим большим жирным индикатором, связывающим его с этими больными? Будь я на его месте, я бы так и сделал — сменил фамилию, как только мне исполнилось восемнадцать. Или, по крайней мере, когда женился! Только когда я спросил об этом, они посмотрели на меня, как на сумасшедшего и начали смеяться, а Джас такой: «Ты можешь себе это представить?» Как будто об этом не могло быть и речи. Брайан Тейлор, или Брайан Кинни-Тейлор, или Джастин Тейлор-Кинни, или как там еще с этими двумя. Все равно. Папа сказал, что думал об этом, когда был ребенком, но не когда повзрослел. Я указал на то, что это их имя, так почему же он хочет сохранить его, и он стал защищаться, говоря, что это и его имя тоже, и тут уж ничего не поделаешь.       «Кроме того, — сказал он, — тебе всегда нравилось это имя. Раньше ты писал его на всех своих школьных учебниках и прочем дерьме. Не позволяй им отнять его у тебя».       Я не позволю. Они уже достаточно у меня забрали. Тогда-то я и принял решение. Я не собирался публиковаться как Гас Петерсон-Маркус, или Гас Стивенс, или Стивен Маркус, или как-то еще. Я немного подумал над идеей Гаса Кинни-Тейлора, хотя бы для того, чтобы увидеть выражение на отцовских лицах, но все же решил не усложнять: Гас Кинни. Остро, точно, быстро и плавно. И это наше. Моё и папино. Это самое главное. Черт возьми, неужели кто-то собирается отнять его у нас.

***

      — Гас Кинни, — улыбается Джас. Клянусь, он сейчас разрыдается, — Гасси, это так мило.       Я в замешательстве. С одной стороны, это действительно хорошая смена темпа — не хмуриться, не психовать, никаких умопомрачительно необоснованных обвинений. С другой стороны, Джас, по-видимому, пытается меня смутить, черт бы меня побрал. Неужели он не понимает, что мы на публике? Чтобы мы еще раз пришли в этот ресторан через месяц? Он не может врываться сюда, называть меня «Гасси» и говорить, какой я «милый». Так не пойдет. Я не могу выглядеть как ребенок-переросток — ни здесь, ни сейчас, ни где-либо еще, ни когда-либо.       — Это не мило, — бормочу я, сурово глядя на него. Несмотря на все усилия, я чувствую, что щеки покрываются пятнами, — речь идет о другом.       — О другом? — Джас понимающе улыбается мне. — Ну, каковы бы ни были твои мотивы, я думаю, это идеально. — Он снова и снова вертит в руках мою книгу, потом с трудом сглатывает. После вдоха и выдоха Джас осторожно возвращает книгу и просит: — Подпиши ее для меня?       Теперь мое лицо действительно горит. Я достаю из сумки ручку и открываю книгу. Она не попадет на полки еще целую вечность, но когда я вернулся в Нью-Йорк на прошлой неделе, мне удалось стащить несколько экземпляров для семьи. Правильные экземпляры — никаких рваных краев или чернильных пятен. На экземпляре Джаса, я подписываюсь своим именем или, скорее, псевдонимом: Гас Кинни. Я вывожу подпись, и это кажется правильным. Гас Кинни, определенно, подходит мне как перчатка. По крайней мере, я так думаю. Но мне интересно как отреагирует отец? Мне необходимо добраться до него раньше, чем кто-либо другой.       — Я еще не сказал отцу, — я хмуро смотрю на Джаса и предупреждаю: — Так что держи на замке свой поганый рот.       — Так мой рот «поганый»? — Джастин усмехается и качает головой. — Ты невыносимый маленький пизденыш, ты это знаешь?       — Интересно, откуда я это взял? — ухмыльнувшись в ответ, парирую я.

***

      Если уж все остальные в курсе, остается рассказать отцу. Я знаю, что Джас не сможет держать свой поганый рот на замке долго, так что мне лучше побыстрее с этим покончить. Даже если Джас сумеет поджать губы, есть и другие риски. Несмотря на все мои усилия сгладить ситуацию, семья до сих пор чувствует себя довольно неловко. Мамы все еще немного шокированы и обижены всем этим. Джи-Ар — дуется. Народ в Питтсбурге злится из-за моих многочисленных «грехов». Кто-нибудь из этих людей рано или поздно все равно проболтается. Да, лучше уж укусить пулю и покончить с этим. Я хочу, чтобы отец услышал это от меня, а не от кого-то еще. Может быть, мне следовало сначала сказать ему? Не знаю. Скорее всего, это ничего бы не изменило. В конечном счете, я просто хочу, чтобы он знал, как сильно я ценю его поддержку. Не имеет значения, узнает он сейчас или мог бы узнать несколько недель назад. Имеет значение только то, что он знает. Это еще одна причина, чтобы взять его имя. Речь идет не о том, чтобы забрать его у наших обеспокоенных родственников, а о том, чтобы отплатить за то, что отец сделал для меня.       Пока лифт поднимется в офис «Киннетика» на верхнем этаже, я думаю о книге, которая спрятана в сумке, и как отец помог воплотить ее в жизнь. Когда мне было девять, и я приехал в Нью-Йорк на лето, я увидел дневник в кожаном переплете в одном из книжных магазинов и влюбился в него. При ближайшем рассмотрении он оказался антикварным и безумно дорогим. Джасу и папе пришлось оттаскивать меня от стеклянной витрины. Они настаивали на том, что я не могу получить его, поэтому, как только они вытащили меня из магазина, я постарался забыть о нем. Слишком поздно, сказал я себе (хотя моя девятилетняя сущность была раздавлена), и слишком дорого. Забудь об этом.       Через несколько месяцев, на мой десятый день рождения, папа подарил мне этот дневник. Все отчитывали его за то, что он тратит слишком много денег, но ему, похоже, было все равно. И мне тоже. Я сказал, что это самый лучший подарок на все времена, и использовал его, чтобы написать свой первый настоящий рассказ.       Когда мне было одиннадцать, я закончил писать ту историю, заполнив весь дневник от одной старинной обложки до другой. И подарил его папе на Рождество. К Новому году он закончил читать. Вернув дневник обратно, он обнял меня и сказал, что это невероятно. Позже я нашел внутри записку: «Продолжай». И принял те слова близко к сердцу.       Это не всегда было легко. Меня отвергли три агента, прежде чем я нашел того, кто хотел все, что связано со мной. Мой первый черновик был уничтожен. Так же как и второй, третий, четвертый, пятый… тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый. «Продолжай», конечно, звучит неплохо, но трудно придерживаться его, когда издатели продолжают избивать вас до бесформенной, безжизненной массы.       Когда мой шестнадцатый черновик был отвергнут, я провел выходные в своей квартире, плача. Отец появился в воскресенье без предупреждения — ему нужна была помощь с подарком на день рождения Джаса или что-то в этом роде — и увидел мои слезы. Он не заставлял меня рассказывать. Он позволил сохранить мою тайну при себе и просто держал меня в объятиях пока я рыдал. Потом велел взять себя в руки и идти дальше. Буквально, тоже слово: «Продолжай». Я имею в виду, каковы шансы? Он бы ни за что не вспомнил записку в моем дневнике. Это было чистое совпадение. Но эти слова придали мне сил. И я продолжал идти.       Мой семнадцатый черновик привлек внимание небольшого местного издателя. Это было не совсем то, что предполагалось, когда я впервые планировал переехать в Нью-Йорк и заняться писательством, но уже что-то. И это было реально. Они хотели меня. Как только я это понял, сразу же захотел писать снова — больше, чем когда-либо.       Мы работали над рукописью вместе почти два года. Наконец-то она стала выглядеть менее похожей на бесполезный набор слов и больше — на настоящую книгу. Думаю, теперь это так и есть.       Отцовский экземпляр сейчас у меня в руках. Входя в «Киннетик», я смотрю на него и сглатываю. Мне казалось, что смотреть в лицо мамам было страшно. Отцу — просто ужасно. Я нахожу его в конференц-зале, он просматривает папки в глянцевых обложках, разложенные на столе. Стучу в дверь, чтобы привлечь его внимание.       — Сынок, что привело тебя в эти края? — улыбается он.       — Не та фамилия, — бормочу я, но папа остается невозмутимым. Псевдоним прилипнет, как и все остальные — это я знаю. Я закрываю за собой дверь и запираю ее, — у тебя найдется минутка?       — Для тебя? У меня есть гораздо больше времени.       — Спасибо, — я улыбаюсь и сажусь напротив него, — ты говорил сегодня с Джасом?       — Нет, а что?       — Так, ничего, — я всматриваюсь в него и пытаюсь понять, не слышал ли он чего-нибудь? Не думаю, что слышал. Это уже кое-что. — Так вот, на прошлой неделе я взял несколько книг в издательстве. Они все готовы к выпуску.       У отца загорается лицо. Ухмыляясь, он с энтузиазмом выпаливает:       — Дай-ка посмотреть. Я протягиваю книгу обложкой вниз. Он нетерпеливо берет ее у меня и переворачивает. Мое сердце начинает бешено колотиться в груди. Я вижу, как его глаза слегка расширяются. Через несколько секунд вспоминаю те ужасные вещи о людях, которых я могу формально назвать бабушкой и дедушкой, тетей и двоюродными братьями. Думаю о том, как он плакал, уткнувшись в мои волосы на свадьбе Молли, о кошмарах, которые мучили меня в течение нескольких месяцев после.       — Гас Кинни, — медленно произносит отец. Он смотрит на мой псевдоним, потом на меня, — что это?       С чего мне вообще начать?       Представляю, как отец, должно быть, чувствовал себя в детстве: нелюбимым, неуверенным и в постоянной опасности. Думаю о том, как он всегда старался дать мне прямо противоположное, позволил двадцать четыре года чувствовать себя любимым, защищенным и уверенным. И как бы мне хотелось однажды пойти по его стопам. Не с точки зрения моей карьеры или сексуальности, но с другими вещами. Я бы хотел быть таким же мужем, как он, таким же отцом, как он. Хотел бы иметь семью и дом, как у него.       Я думаю о том, что он значит для меня и что я значу для него. «Это будет значить для него все, — сказала Нанна, увидев книгу, — так же, как и всегда». Думаю обо всех годах, которые мы провели порознь и о том времени, когда воссоединялись, и он всегда приветствовал меня бесконечными проявлениями любви: улыбки, поцелуи, объятия. Я думаю о том, в каком восторге он был, когда я переехал сюда, и как сильно я его любил за усилия, которые он прилагал, чтобы я чувствовал себя как дома. О том, что он был моим героем с тех пор, как я себя помню. На самом деле он не рыцарь в сияющих доспехах, в которого я верил, когда был маленьким, но все равно потрясающий. Я думаю обо всем, что делает его собой; обо всем, что делает меня мной; обо всем, что делает нас нами.       Мы смотрим друг на друга, и это похоже на один из тех моментов, когда мы видим друг друга с совершенной ясностью. Он начинает улыбаться, и когда я предлагаю полностью уверенное объяснение для моего новоиспеченного псевдонима, улыбка превращается в искреннюю усмешку.       — Пришло время вернуть себе имя.