Клубничные духи

      Лёжа на последней парте, мне не хотелось ничего. Ни рисовать, ни с кем разговаривать, ни с кем разбираться, а находится в школе и учиться подавно. Отец вчера вернулся очень поздно, и застал меня «бодрым». Я даже не услышал как распахнулась дверь в комнату. А отец устроил скандал, какого я не сплю в час ночи. Орал так, что звенело в ушах ещё долго. По-видимому, был тяжелый рабочий день, и он решил сорваться на мне. Я ещё долго ворочался и уснул под утро. Проспал будильник, и из-за этого быстро напяливал бадлон со старым батиным пиджаком, мятыми штанами и носком с дыркой.       Было максимально противно от всего: прежде всего от себя и от окружения. Ещё и одни технические предметы в этот идиотский день.       Учителя как с цепи сорвались: осознали, что скоро «тунеядцы» уйдут на каникулы, и решили дать немеренное количество контрольных, диктантов и прочих проверочных. Да и запугивали экзаменационной комиссией, что билеты будут такими сложными, что мы улетим за дверь сразу после первого вопроса. Я окончил восьмилетку с двумя тройками: по алгебре и геометрии. Именно эти предметы и учитель меня больше всего раздражали. Терпеть меня не могла Галина Юрьевна, в простонародье «Щука».       — Петров, сладко спится? Марш к доске.       Я вздохнул и печально поплелся к доске, на всеобщий позор. Класс грустно на меня смотрел, уже сопереживая моему расстрелу.       — Определение прямоугольного параллелепипеда.       Я поправил покосившиеся очки, пытаясь вспомнить хоть что-то:       — Параллелепипед называться прямоугольным, если… его рёбра параллельны и представляют собой… квадраты. — что-то выдавил из себя я.       — И что это за бред сивой кобылы? Ты хоть понял, что сказал?       Я промолчал, устало смотря на Щуку.       — Параллелепипед называется прямоугольным, если его боковые ребра перпендикулярны к основанию, а основания представляют собой прямоугольники, — громко отчеканила училка, начинаясь заводиться, — Ты хоть учебник открывал?       — Да, читал. —сказал я, умолчав, что бегло прочитал за пару секунд до урока.       — А надо учить! Чтобы от зубов отскакивало! Свойства прямоугольного параллелепипеда.       — В прямоугольном параллелепипеде все грани — прямоугольные, — бодро сказал я.       — Второе свойство.       — Не помню.       — Нет, ты не знаешь! Как можно знать свойства, не зная определения! Ты элементарно геометрии не знаешь, не говоря о тригонометрии. Иди спи дальше Петров, скатывайся до двоек.       Да плевать! Я прям умру без этих знаний. Рыдаю в три ручья! У меня сейчас глаза закатятся так, что я череп изнутри увижу.       Урок проходил на иголках, то есть как обычно. Щука периодически называла мою фамилию и унижала перед всем классом, объявляя меня позорным примером. Я даже не шелохнулся. Даже записывать ничего не стал, ибо меня всё достало. Злость накапливалась с самого утра, а сейчас будто расковыряли этот прыщ, откуда сразу вместо гноя полилась злоба.       Выйдя наконец из этой пещеры с дьяволом, я направился к прекрасным кожаным диванам, где мы с пацанами любили валяться и отдыхать, растекаясь как моржи. Я лёг на диван и накрыл учебником лицо, будто я в домике. Ромка с Бяшей вскоре тоже подошли:       — Тох, ты это, забей на Щучку, она всегда такая, ей же надо вечно на кого-то сорваться. — пытался Пятифанов.       — Да, это в её репертуаре, на.       — Да похер на неё, понимаете? Чё вы как лоха меня успокаиваете? Я же не стану рыдать от её слов. И так настроение было никакое, так она всё соки выжила до капли последней.       — А чё так с настроением? — удивился Пятифан.       — Не с той ноги встал.       — Понял.       Вообще сейчас не в том состоянии, чтобы слёзно делится с кем-то своим дерьмовым настроением, только нагружая пацанов.       Провалявшись пару минут на диване, я морально отдохнул и расслабился, забывая какие-то проблемы. Ноги болели, и я выпрямил их во всю длину.       Краем глаза заметил Шашку Лазинова и Катю, сидящих на лавочке в конце коридора. Катька что-то ему объясняла, тыча пальцем в зелёную тетрадь. Мимолетно касаясь плеча Лазинова, и подвигая ноги вплотную. Она мило улыбалась, что-то шепча на ухо.       От ненависти я сжал челюсть так, что зубы вот-вот раскрошатся. Испепеляя взглядом этих двоих, вскоре бы прожог дыру в Лазинове. Смирнова обернулась на меня и по-лисьи улыбнулась, а мне стало дурно и тошно.       Я поднялся с дивана и на ватных ногах добрался до туалета, чтобы умыть лицо ледяной водой. Руки начали трястись от злости и бессилия. Снова начали лезть мерзкие мысли, и я ударил себя по щеке, чтобы привести в чувство.       Уже опаздывая на физику, я шёл обычным шагом, наплевав на всё. Раскачивая портфель вокруг своей оси, я пытался отвлечься и успокоиться.       Я постучался и зашёл в класс, физичка окинула меня неодобрительным взглядом и рявкнула:       — И где ты пропадал?       — В медпункте. — соврал я.       —Петров. К тебе ещё один вопрос, — ледяным тоном обдала молекула, — Что это такое?! — она взяла со стола своими короткими пальцами-сосисками ту самую шпаргалку, с моим, сука, вариантом.       Я округлил глаза. Я же помню, что в карман её засунул! Как она могла в её руках-то оказаться?!       — Сейчас ты либо пишешь другую работу перед мои ясным оком, либо я ставлю тебе кол!       — Пишу.       Женщина кинула мне на первую парту листок с тетрадью, в которой красовалась перечеркнутая пятёрка, а внизу жирная и красная, как кровь, единица с надписью «Списано!»       Листок с контрольной будто был написан на арабском. Ладно, если бы она дала мне просто другой вариант, я бы вспомнил что писал в шпаргалках, но тут была полная чепуха. Я пытался выдавить хоть что-то, вспомнить законы и какие-то формулы, но всё тщетно. Голова не соображала, будто отключилась. От бессилия я рухнул на руки.       Прозвенел звонок и одноклассники начали второпях собирать портфели и выныривать из класса, чтобы поскорее оказаться на свободе, длящуюся десять минут. Я кинул тетрадь с контрольной на стол учителю и тоже вышел. Поднимаясь на третий этаж один.       — Антон, стой, на! Что сегодня происходит? — Бяша подбежал ко мне, глазея своими добрыми карими очами.       — Не знаю, — безэмоционально пробурчал я.       — Слушай, я что хотел тебе сказать… Спасибо, что не подставил меня, на. По-пацански поступил.       — Да сдались мне твои подставы…       — Это… Я походу знаю, кто тебе свинью подложил, на. Перед уроком, когда ты где-то пропадал, я видел гадюка чё-то трётся возле кабинета с мелким огрызком. А потом в класс заходит, где физичка уже сидела.       — Как же мне это всё осточертело!       Я со всей силой швырнул портфель на диван. Скривив губы я направился к этой паршивой змее. В животе начало неприятно крутить. Я шёл сверля взглядом каждого, кто попадался на пути. Стены. Окна. Свет. Шум начал стихать. Только Смирнова с Лазиновым продолжали так же мило болтать, не замечая ничего и никого.       Я взял за плечи Смирнову и грубо развернул к себе. Она удивленными глазами окинула меня, открывая рот.       — Ты на хера меня на физике подставила?!       — Буреешь, Мазепа! — вклинился Лазинов, скидывая мои руки с плеч девушки.       — Не лезь, Шашка! Между прочим, она и тебе нагадила.       — Как же, Антошка? — тихо и едко уточнила Смирнова, ядовито улыбаясь и прищуривая взгляд.       —Ты мне зубы не заговаривай! — прорычал я, начиная разрывисто дышать. —Отвечай! — я снова схватил её за плечи, смотря в лисьи турмалиновые орбиты, которые сверкали острыми краями, впивающимися в кожу.       Толпа зевак собралась немалая. Все школьники сбежались на мой рёв, образовав круг вокруг нас. Сама царица сплетен была в центре, явно что-то интересное!       — ПЕТРОВ С КАТУШЕК СЛЕТЕЛ! — завизжала во весь голос Смирнова, отчего я протрезвел. Со всей злобой я закрыл ей рот ладонью, чтобы она наконец заткнулась.       — Я тебя сейчас в асфальт закатаю! — вдруг неожиданно раздался оглушающий удар в лицо. Очки моментально слетели. Я отшатнулся на метр.       Расфокусированным взглядом я посмотрел на размытые два пятна впереди меня, и тяжело дыша, я взялся за пульсирующую скулу. Посмотрев на кисть, я увидел кровь, ещё сильнее закипая от поглощающей ярости.       — Вот как значит…       Зыркнув на него из-под бровей, я со всего маху ударил кулаком в лицо высокого пятна. Я услышал громкое шипение. Лазинов накинулся на меня, повалив на пол. Штанина задралась, и я пытался перевернуть противника, чтобы тот не придавил меня всей своей тушей в лепёшку. Пользуясь моментом, со всей силы зарядил по челюсти, отчего Паша куда-то улетел, освобождая моё тело.       «Петров! Шашка! Вреж ему! В живот! В глаз!» Толпа орала со всех сторон, давила со всей силы на уши. Кто-то что-то визжал, но я не разобрал ни слова. Это был какой-то другой язык, звериный. Все улюлюкали и истерично дёргались. Уши разрывались от бесконечных криков, а Лазинов снова вцепился в меня, хватаясь за рубашку.       На вопли сбежались учителя, расталкивая стоящих зевак. Это были географ и Щука. Они схватили меня и Лазинова под мышку и потащили в кабинет директора.       Уже там мы писали объяснительную, выслушивали укоризненные лекции директора о том, что ещё одна такая выходка, и мы стоим на учёте. Что мы оба язвы для школы и портим и так пошатанную репутацию, висящую на волоске. Как мы скатились до такого и много чего. Затем нас отправили в медпункт, где обработали ушибы и приложили лёд, у Лазинова шла кровь из носа и распухла губа, а у меня сбитые костяшки и разбитая левая скула.       — Почему идиот директор нас сразу в медпункт не отправил? Чтобы мы подольше в муках посидели, обливаясь кровью? — хрипло и отрешённо буркнул Паша.       — Ума не хватает. Только за репутацию переживает.       — Верно…       Нас выгнали из кабинета в коридор, где мы сидели в неловкой тишине пару минут. Я был весь вздёрнут и помят: без очков, весь в ссадинах, с гнездом на голове и нахмуренный. Лазинов выглядел не лучше: с ватками в носу и нахохлившийся.       — Сильно скула болит?       — Немного.       — Петров.       — Что.       — Ты извини, что ударил. Не знаю, чем тогда думал. Как видишь, я от этого выгоды не получил… — я обернулся на него. Паша сгорбившись смотрел в стену.       Снова настало неловкое молчание, но Шашка опять его нарушил:       — А чего ты как дикий-то накинулся? Всегда же как удав был спокойный.       — Помнишь, ты дал свою тетрадь с контрольной по физике, я сделал себе шпаргалки. Списал всё. А эта гадюка где-то нашла эту самую шпаргалку и наябедничала молекуле, за что мне кол влепила.       — Мда… Глупо вышло. И ты из-за этой чуши так взбесился?       — Не только из-за этого, сегодня весь день уже так. Да и она своими выходками достала.       — Понял. В общем, зря я тебя ударил. Теперь сидим как лохи все в ранах, будем как собаки зализывать.       Я хохотнул, забывая о случившейся драке, понимая, что оба виноваты во вспыльчивости.       — Ты это… Шашка, тоже меня прости. Подрались из-за девчонки.       Пашка тоже хмыкнул и протянул руку, означающую мир.       — Тох, ты на неё не сердись, — я удивлённо изогнул бровь, смотря в чёрные глаза, будто дырки от пуль.       — А что теперь, уважать что ли её?       — Как минимум, не быть таким грубым по отношению к девушке… Катя хороший человек. Живет только с матерью, а она постоянно на работе пропадает. Устраивает истерики по поводу поступления, оценок и прочего. Если раньше как-то баловала, то сейчас уже нету такого и подавно. Поэтому у неё тоже жизнь не малина, как кажется.       Мне стало стыдно. Стыдно, что так грубо схватил Катьку, схватил за рот. Это всё было очень некрасиво, даже если считать, что она сделала. Я не должен был опускаться до такого уровня, чтобы так обращаться с девчонкой. Да и речь Лазинова меня поразила: рассказывать, как Катьке плохо живётся, когда в основном у каждого в этом посёлке проблемы либо с семьёй, либо с башкой, поэтому тут и спиться недалеко.       Из-за драки мы пропустили два урока. Сейчас шёл шестой и оставался последний — география. Я очень любил этот предмет. Географ был весёлый светлый мужичок, с очень добрыми глазами. Он был нам как второй отец, у которого можно спросить всё что угодно, не стесняясь быть осужденными. Отлично рассказывает и доносит материал, умея заинтересовать. Даже всякие проверочные и зачёты у карты я воспринимал со спокойствием, потому что всё запоминал ещё на лекции.       Я попрощался с Шашкой и продолжил сидеть в коридоре на мягком диване, не желая подниматься и тащиться на третий этаж. Да и без того больные колени только сильнее ныли от катания по полу. Но скрепя как дед, пришлось встать и плестись на верхний этаж, который всегда был тёмный, с узким коридором и какой-то приятной атмосферой. Будто погружён в вечный сон.       Прозвенел звонок и из кабинетов начали вываливаться ученики, снося всё на своём пути. Моя же стая обезьян примчится не скоро, ведь училка по английскому их вечно задерживает. Поэтому я расслабился и достал «Крокодильский весёлый кроссворд». Я был без очков и клевал носом, начиная упорно думать над тупыми формулировками автора.       Например: «Военный, свалившийся на голову как снег». Однозначно — Шашка. Но Шашка, к сожалению или, может быть, к счастью, не военный. Да и в слове девять букв, значит — десантник. Но формулировку «Сусекин сын» я не понял ни черта. Вписав слова, я все думал над этим тупым сусеком и ждал, пока появится Ромка и я у него спрошу.       Тут уже послышались шаги родного племени. Ромка с Бяшей увидев меня, тут же бросились расспрашивать, будто я прошёл войну:       — Тоха, ну ты даёшь, на! Такое утроил!       — Да… Ну как, живой без окуляр?       — Как видишь, не очень… Ну, карандаш в руке держу — это главное, — побито улыбнулся я, ведь скула всё ещё ныла.       Ромка хмыкнул.       — Ром, тут вопрос тупой в КВК: «Сусекин сын», я сижу тут башку ломаю…       — Сусекин… Может сукин? — усмехнулся хулиган, забирая из моих рук журнал.       — Су-се-кин.       — Без понятия. — нахмурился Пятифан.       Давай тогда другие слова впишем, может по буквам понятно будет. Может, на уроке попробуем, — Ромка заинтересованно присоединился ко мне, ведь тоже любил кроссворды. Поэтому он плюхнулся возле меня прямо у двери.       Географ никогда не пускал нас в класс, дожидаясь только звонка на урок, ибо проветривал свой священный класс. И всегда орал как бешеный, когда кто-нибудь сунет свой нос в щель, или не дай боже, зайдёт в класс во время перемены. Поэтому мы всегда толпились возле двери, дожидаясь урока. Мы с Ромкой были предельно заняты: отгадывали оставшиеся слова. Отгадали почти всё, и в сусеках появились три буквы О.       — Да они издеваются! Великолепные подсказки! — возмущался я, уже закипая от злости.       — Тихо, Тох, давай наугад: жопорот, молокот, моноблок, а, не… Восемь букв…       — Это ужас, давай тогда у географа спросим, моя душа спокойна не будет, если не напишем.       — А вдруг это мат какой-то? — не в своей манере взволновался Пятифанов.       — Да не, я уверен, что чушь какая-то будет.       Географ открыл дверь и все начали кидаться к первым партам, скорее занимая, чтобы другим не досталось. В этот раз он впустил нас раньше, чтобы мы меньше копались. Это был единственный предмет, где первые парты занимались быстрее всех. Мы с Ромкой сели за четвертую, продолжая решать кроссворды. Ромка всегда сидел на географии со мной, ибо географ отсаживал его от Бяши за передние парты, ведь «Бяша на него плохо влияет и отвлекает»       Мы подошли с Ромкой к географу, держа кроссворд в руках.       — Борис Саныч, извините, но у нас проблема, — начал Ромка, — Мы не можем отгадать последнее слово.       — Ну давайте. — не отрываясь от проверки тетрадей, сказал географ.       — «Сусекин сын» 7 букв, и 3 буквы О, вот, смотрите.       Саныч оторвал взгляд и направил на бумагу, сощуривая глаза.       — Сусек — это полки амбара на которые просыпается мука или зерно из мешков.       — А причём тут сын? — тупо спросил Пятифан.       — Ну, значит там слепили… ко-ло-бок, — по слогам сказал географ.       — Серьезно?!       — Спасибо, Борис Саныч, вы гений!       — Формулировка конечно на высоте… — ухмыльнулся географ.       Господи! Колобок! Да, мат какой-то… И из-за этого стоило так ломать голову…       — Мда, извилинами шевелить мы не умеем, — хмыкнул Пятифан.       — Дак кто знал вообще, что такое вообще этот сук…сек…?       Ромка ничего не ответил и вдруг завопил:       — Тоха, смотри, окуляры твои!       И правда. На столе лежали мои очки в тонкой металлической оправе, с немного треснувшим стеклом.       — Треснули… Ну ладно, хоть вижу.       — Тох, ты как безумный гений. С перекошенными очками и всклокоченными волосами.       — По-моему, как побитый маргинал…       — Ну если и маргинал, то с такими очками и пиджаком только в 1920-х.       — Кстати, интересно, кто очки подкинул…       — Точно тот, кто присутствовал на вашем поединке с Шашкой.       — Да там немеренное количество людей собралось… Значит кто-то из наших.       — Не факт, мог передать через кого-то.       — Ну ладно. Тогда этот человек очень добрый.       — Ха-ха, твой тайный поклонник. — Пятифан заливисто засмеялся, а я нахмурился:       — Тогда уж «поклонница…»