От вальса до мазурки

Слышится непрерывный стук копыт по замерзшей мостовой…

Летит по небу птица с письмом, исполняя последнуюю волю хозяйки…

***

      Идет снег, оседая на холодной земле белоснежным ковром. По заснеженной дороге спешит конный экипаж, подгоняемый кучером. За окном повозки проносятся снежинки, сверкая, словно невиданной красоты самоцветы.       Змей молчаливо разглядывает деревья и дома, сидя в карете в своем элегантном темно-зеленом костюме-тройке и теплой шинели. Сейчас его экипаж держит путь в поместье его дорогого друга Шрама. Он уже не раз обещал навестить его и Дороти, и наконец-то смог выкроить день для долгожданной встречи.       Достав карманные часы, он открывает серебряную крышку и бросает короткий взгляд на циферблат.       Еще от силы тридцать минут.       Прикрыв зеленые глаза, он вслушивается в нестройную песнь холодного зимнего ветра и цокот копыт. Есть в поездках свое очарование, но Змею этой романтики, к сожалению, не понять.       И он убеждается в этом, когда карета натыкается на очередную кочку. Наконец смирившись с тем, что поспать в дороге не выйдет, Змей достает из своей дорожной сумки старый сборник стихов, доставшийся от матери.       Его матушки, как и отца, уже давно нет в этом мире. Она ушла раньше своего супруга. Тогда самому Салазару было всего шесть. Он помнит о ней многое, ее слова, ее холодные фразы. Многие черты характера он перенял от нее. Салазар никогда не питал к своей матери горячей любви. Его чувства к ней были скорее болезненной привязанностью, смешанной со страхом.       Он помнит ее, как холодную и властную женщину. Но правильнее будет назвать ее девушкой. На момент смерти ей едва исполнилось двадцать пять. В ее глазах всегда были строгость и леденящее душу безразличие ко всему, что было вокруг нее.       Не было в змеиной природе такой вещи, как «материнский инстинкт». Змеи не заботятся о потомстве. То, что матушка не скинула заботу о нем на нянек и гувернантов – уже чудо. Возможно, всему виной их несколько шаткое финансовое положение, а, может, она всего лишь хранила традиции своей семьи. Но именно от нее Салазар унаследовал свой холодный безучастный взгляд.       Отец дома появлялся не часто, все время пропадал на работе. Супруга не давала заниматься хоть как-то воспитанием их общего ребенка. Полноценно учавствовать в жизни своего сына он смог лишь после смерти жены и трехдневного траура. В их браке не было любви, но его печаль была реальна. Он считал ее своим другом, своей поддержкой и опорой. Потерять ее действительно было больно.       Его отец был редким исключением из множества правил. Всего себя он посвятил не только делу всей своей жизни, но и горячо любимому сыну. Он был хорошим отцом, пусть, как и матушка, не имел никакого представления о родительстве. Впротивовес своей супруге, отец был добр и мягок, пусть временами и строг.       Иногда ему казалось, что смерть матери изменила его жизнь к лучшему, как бы жестоко это не прозвучало.       Через неделю после ее похорон он познакомился со Шрамом. Будь матушка жива, она бы не одобрила. Для нее не существовало дружбы между альфами и омегами. Но Салазар ни разу не пожалел, что решил проигнорировать ее наказы.       Он нашел друга. Не просто друга, а лучшего друга. Друга, который никогда бы не предал.       И Салазар, и Шрам дорожили этой дружбой. Дружили тайно, ото всех скрывали свою дружбу, бережно хранили письма друг друга. До сих пор каждый конверт, каждое послание Змей хранит в деревянной шкатулке, которая надежно спрятана в его тайнике, наравне с самыми прекрасными драгоценностями в его скромной, но необыкновенной коллекции. И Змей знает, что Шрам тоже хранит. Хранит рядом с реликвиями своей семьи, первым мечом, который уже давно не использует, но до безумия любит, и своими излюбленными трофеям – головами сильнейших монстров. И среди всего этого нашлось место для горы бумаг, которые посылал ему Салазар лет семь назад.       Они всегда помогали друг другу в трудные минуты. Шрам был с Салазаром в минуты отчаяния, не давая утонуть в собственной боли. Иногда свою поддержку он выражал в словах на бумаге, а иногда прижимал к себе, пальцами путая жесткие волосы. Одно его присутствие приносило успокоение. И Змей благодарен за это. Благодарен за все…       Полчаса пролетели незаметно, его карета остановилась перед поместьем главы контрабандистов под звонкое фырканье лошадей. Кучер открывает дверь своему господину, по привычке подавая тому руку. Змей одаривает подчиненного холодным взглядом, но с неслышным вздохом принимает чужую помощь.       На встречу к нему из дома выходит Шрам и Дороти, одаривая его своими теплыми улыбками. И Змей улыбается им в ответ. Дороти опережает своего супруга, спеша поприветствовать дорогого гостя, которого уже давно не видела.       –Змей, мой прелестный друг! Давно мы с тобой не виделись…       Она глядит на старого знакомого с нежностью и любовью. Такой любовью, которую сестры чувствуют к родным братьям. И он берет ее за голые, не скованные теплыми перчатками руки, пытаясь сохранить их тепло.       –И я тебе рад, милая Дороти. Но чего ты стоишь на морозе?       Змей качает головой, а девушка на это лишь смеется.       –Дорогая моя, со здоровьем шутить нельзя, особенно сейчас.       К ним подходит Шрам, соглашаясь с другом:       –Ма Люмьер, послушай же нашего друга! Сейчас он прав, как никогда. Идем домой.       Трепетно коснувшись хрупких девичьих плеч, мужчина мягко сжимает их, с беспокойством смотря на супругу. Дороти глядит в любимые глаза и несколько раздраженно вздыхает.       –Ну я же не какая-то кисейная барышня из среднесортного бульварного романа! Я вполне могу позаботиться о себе…       Ее щеки уже были алыми от мороза, а руки ужасно замерзли, пусть она и пыталась скрыть это от пытливых взоров друга и супруга. Змей вновь качает головой. Холодный ветер усиливался, превращая снегопад в буйную метель. Дрогнув от холодного порыва ветра, Змей говорит:       –Давайте зайдем в дом, вьюга все сильней, и сильней.       Они заходят в теплое помещение, передавая верхнюю одежду вовремя подоспевшим слугам. Смена погоды не дает расслабиться. Идя по коридорам, Змей все время бросает короткие взгляды на окна чужого поместья, словно пытаясь разглядеть в них штаб своей гильдии. Наверняка там уже вовсю снуют его люди, тоже беспокоясь о надвигающейся непогоде.       Зайдя в гостиную, гость садится на мягкий кожаный диван, в свой излюбленный угол. Напротив садится Шрам, помогая сесть и супруге. Та принимает чужую помощь, поудобнее устраиваясь на софе.       Теперь они могут немного поговорить.       Первой в диалог ввязывается Дороти, опережая супруга.       –Я давно тебя не видела, мой дорогой друг, но ты нисколько не изменился! Все в тебе мне все еще знакомо. Твое лицо, твои черты, твои глаза… Скажи же мне, как ты? Как прошла дорога?       Змей ей мягко отвечает:       –Со мной все в порядке, мало что переменилось. Когда я был в пути, было не так морозно на улице и вьюга была не так сильна…       Под общий тихий вздох, три пары встревоженных глаз обращаются к большому окну, по которому бьет пурга, словно пытаясь выбить стекло. Каждый думал о своем, но их мысли были схожи:       «Последствия этой снежной бури будут ужасны для простого люда».       Представителям сильных гильдий нет нужды переживать об этом. У них достаточно средств и власти, чтобы разрушительная погода не была для них поводом для сильного беспокойства. Им не нужно волноваться из-за зимних морозов, ведь в их домах всегда тепло. Они имеют все для спокойной беззаботной жизни.       Нельзя сказать то же самое о простом народе. Кркстьяне, мещане, даже некоторые купцы и разорившиеся дворяне… Для всех них зима – самое мучительное время года, а внезапные похолодания – страшнейшее проклятие. И Шрам, и Змей знают об этом не по наслышке.       Глава гильдии контрабандистов происходил из давно обедневшей дворянской семьи. Несколько поколений назад один из его предшественников был обвинен в государственной измене и тогда величие и знатность их древнего рода было безвозвратно утеряно.       Его детство прошло не так, как обычно проходит детство дворянских детей. Он больше был похож на деревенского мальчишку. Из своих детских лет он отчетливо помнит большие пустые коридоры родного, но такого чужого дома… Помнит, как шел по холодному мраморному, местами грязному полу. Их немногочисленные слуги не справлялись с размерами поместья. Помнит насмешки своих ровесников, происходивших из других дворянских семей. Дворяне всегда были в разной степени высокомерны, а дети бездумно брали пример с лицемерных родителей, в жалкой попытке заслужить их одобрение.       В пять лет Шрам жалел себя, огрызался, пытался защититься. В шесть лет он думал о ничтожности своего бытия и о желанной смерти. Он никогда и никому не показывал своих мрачных мыслей, особенно перед другими аристократами. Шрам знал, что эти ублюдки не упустят возможности вогнать его в еще большее отчаяние. Ни за что не упустят возможности сломать его…       А потом он встретил Салазара. Встретил свое спасение.       Шестилетний мальчишка, его ровесник, рожденный в браке скромного купца и разорившейся дворянки. Обедневшие аристократы нередко выдавали своих дочерей и сыновей за торговцев, чтобы жить в достатке. И мать Салазара была одной из них.       В быту купцы зачастую скупы. И отец Салазара был вынужден стать таким же. Их семья была не очень богата, продажа лекарственных трав не приносила много денег. На этом можно было бы хорошо зарабатывать, но глава семьи считал, что лекарства должны быть общедоступны, потому и ставил невысокие цены. Его супруга поддерживала мужа в стремлении помогать простому люду, потому и не спешила вмешиваться. Их дом был небольшим, участок скромным, а хозяйство до ужаса маленьким. Одна горничная, да гувернантка для сына.       Они познакомились, когда каждый из них был на грани.       Салазар смог доказать, что жизнь Шрама стоит хоть что-то… Доказал, что конец еще далеко. Шрам смог показать Салазару, что жить дальше можно. Смог показать, что можно по-другому…       Когда-то Шраму даже казалось, что он встретил ту самую любовь из книг, которые случайно находил в библиотеке. Такой любовью болели герои любовных романов, эта любовь окрыляла выдуманные сердца и заставляла реальные души замирать в восхищении. Но он понял, что язык не повернется ласково назвать Салазара Ма Люмьер, как его собственный отец называл матушку. Понял, что не сможет голосом полным нежности ему сказать «Люблю, Мон Амур, всем сердцем…». Он не сможет, ведь испытывает не ту любовь. Любовь Шрама к Салазару – любовь брата к брату. Ни грамом больше, ни грамом меньше. И Салазар чувствует к нему тоже самое.       Когда речь заходит о Салазаре, то на ум Шраму приходят три вещи – верный товарищ, мастерство многих лет и ядовитый привкус на языке. Он знает, что всегда может доверить лучшему другу свой тыл без опаски. Не понаслышке знаком с его мастерством, как в бою, так и в работе. И прекрасно осведомлен о том, что его друг та еще язва!       Когда Змей думает о Шраме, то в его мыслях лишь три вещи – отвага, храбрость, честь. Иногда чужая смелость переходит границы адекватности, перерастая в безрассудное бесстрашие. Иногда его это пугает. Каждый раз, когда друг детства лезет на рожон, внутри Салазара что-то обрывается.       У них обоих детство проходило в тяжелых условиях. И они оба знают о холоде зимы. Сейчас у них есть все – деньги, сила, власть. Но беспокойства, взращенные с самого детства, никуда не делись. Даже спустя столько лет в предверии зимы они начинают судорожно закупаться теплой одеждой, одеялами, дровами… Их до сих пор пугает возможность умереть от смертельного холода.       И потому они сочувствуют простым людям, ведь знакомы с их страданиями.       Змей качает головой, отбрасывая неприятные мысли.       –Вы лучше скажите, как у вас то дела?       Шрам ему несколько печально отвечает:       –Да в порядке все, потихоньку, да помаленьку. С Дороти, слава Времени, все хорошо.       Он нежно посмотрел на супругу, что все еще не могла отвести взгляд от окна. Обычно девушка не так ярко реагировала на различные события. Но, видимо, из-за того, что она находится в положении, все чувства обостряются, в том числе и сострадание.       Они еще долго говорили. Не собирались вместе они действительно давно. Сколько? Несколько месяцев точно.       Есть столько тем для обсуждения! И экономику они в силах обсудить, и внешнюю политику раскритиковать, да местами похвалить. Так же никто не отменял сплетни, что ходят в высшем свете… Да, быть может, сплетничать – занятие не самое благородное, но это совсем не значит, что они не станут этим заниматься.       Под раздачу попали все, без исключения. Скромные сплетни раздуваются с новой силой, если вы сплетничаете с самим главой информационной гильдии. Он, конечно, сохраняет некую конфиденциальность, но он все еще может поделиться со своими дорогими друзьями некоторыми занятными подробностями.       Но неожиданно в зал влетает подчиненный Шрама. Дорот громко ахнула, схватившись за сердце от испуга. Молодой юноша отдает честь своему главе и громко начинает:       –Глава! Тринадцатый разведотряд передал отчет.       Шрам поднялся с места, строго смотря на подчиненного.       –Они уже вернулись? И к чему такая спешка?       Мальчишка перед ним мнется, опуская глаза в пол.       –Они… Никто не вернулся. Отчет был доставлен сойкой одного из членов отряда.       Сердце Шрама замирает.       Змей беспокойно смотрит на него, касаясь плеча.       В одном из писем Шрам писал, что послал разведотряд в лес Хайку, так как местные жители начали жаловаться на звериные вои по ночам. Туда сходили несколько альф из деревни, но ни один не вернулся домой ни спустя день, ни спустя два, ни даже неделю спустя. Шрам предполагал, что их просто напросто загрызли дикие звери, которые оказались сильнее, чем они думали, и отправил своих людей на разведку. Он был уверен, что опытные воины и охотники справятся с этим, но, видимо, недооценил опасность…       –Что?..       Голос главы дрогнул. Шрам уставился на друга пустым, словно мертвым, взглядом, полным сожалений. Змей вздрогнул. Ему до боли знаком этот надломленный взор…       «Это моя вина…»

***

      –Мэри…       Маленькая птица в клетке встрепенулась, заслышав голос хозяйки. Перепрыгнув с одной жердочки на другую, сойка с интересом наклонила голову. Почему хозяйка выглядит… Так?       Светловолосая девушка, одетая в форму контрабандистов, была уставшей. Под глазами темные круги, а лицо и одежда запачканы алой кровью. Но, несмотря на свое состояние, она смогла найти в себе силы улыбнуться любимой пташке.       Поднеся дрожащие руки к клетке, она открывает ее, дожидаясь, когда птица перепрыгнет на пенек. Мэри, недолго думая, резво вылетела из клетки, чувствуя некоторую тревожность. Девушка лишь чудом привязывает к лапке своей любимицы бумажное послание.       –Мэри… Моя милая Мэри… Прошу, доставь это послание нашему главе…       Каждое слово давалось ей с трудом, но Мэри все поняла.       Взлетев над землей, сойка летит в небесах, неся печальную весть в родной дом.       –Простите, глава… Мы не справились…

***

      Вот уже четверг, время близится к пяти.       Змея не покидают тревожные мысли, но он пытается несколько отстраниться от них на время. Сейчас ведь нужно уделить хотя бы чуть больше внимания встрече, не так ли?       Сидя перед большим зеркалом, он расчесывает свои волосы, пытаясь привести их в порядок. Змей не трогал их с самого утра и поплатился за это. Сущее наказание… Но с горем пополам он смог распутать множественные колтуны, придав волосам более-менее приятный вид.       Он перехватывает волосы черной лентой, заплетая их в низкий хвост. Критично осмотрев себя в зеркале, Змей приходит к выводу, что выглядит он вполне себе сносно. На нем белоснежная шелковая рубашка, такого же цвета галстук, темно-серый фрак. Модель фрака немного устарела, но она так чудно подчеркивает его стройную фигуру. В целом, неплохо. Осталось только синяки от недосыпа скрыть…       Взяв в руки небольшую круглую коробку с пудрой, он набирает немного светлой пыли на пальцы, нанося ее на свое лицо. Немного пудры сыпется с несколько неуклюжих в этом деле рук на деревянное покрытие туалетного столика. Но Змей не обращает на это внимания, ведь он видит в отражении зеркала своего камериста. Темноволосый омега на вид лет тридцати пяти кланяется своему господину. Элеос уже давно стоит за его спиной и ни сколько не изменился за каких-то двадцать лет. Он – человек, заслуживающий его доверия.       –Господин Мускат прибыл.       Как и всегда, ни одного лишнего слова.       Поднявшись со своего места, он мимолетно глядит на свое отражение в последний раз и поворачивается к слуге. Тот несколько критично оглядывает его своими кроваво-алыми глазами и подходит ближе, чтобы поправить шелковый галстук. На недовольное ворчание своего господина он лишь качает головой.       –Раз уж идете в таком пижонском галстуке, так носите его нормально.       Убедившись, что Змей выглядит достойно, камерист разворачивает господина к двери, мягко похлопав того по плечу.       –А теперь вперед, не заставляйте Главу Торговцев ждать.       Кивнув Элеосу, Змей идет в его сопровождении до главного входа. Камерист передает ему привычную шинель, а сам глава лишь выдыхает:       –Поместье оставляю на тебя.       И вот за ним закрывается тяжелая дверь и он теперь на холодной улице.       Перед собой он видит чужую карету, запряженную шестеркой резвых жеребцов, а рядом с ней стоит знакомая фигура, закутанная в теплую шубу из овечьей шерсти. Он неторопливо идет к повозке, с любопытством замечая, что чужие смуглые щеки алы то ли от мороза, то ли от жгуче-ярких румян. Змей на удивление несколько неловко спрашивает:       –Я заставил Вас ждать?..       На его вопрос Мускат лишь отвечает:       –Нисколько! Я так рад Вас видеть.       Глава торговой гильдии улыбается Змею и спешит пригласить того в карету.       В голове Змей с некой усмешкой отмечает, что оборотень ужасно замерз (все же, красные панды, потомком которых и является Мускат, жили в теплых местах), но совсем не желает этого показывать. И все же порыв холодного ветра уносит с собой все злорадные мысли, заставляя вспомнить, что и сам Змей холод не особо жалует. Зайдя в карету торговой гильдии, Змей еле слышно выдыхает. Тепло, но при этом так свежо…       Он присаживается по одну сторону, а напротив садится хозяин экипажа, все так же несколько лукаво, несколько мягко улыбаясь. Но Змей молчаливо и устало качает головой, давая понять о своем нежелании вести диалог.       И Мускат понимает, замолкая, даже не начав.       Поездка проходит в молчании. Но не в гнетущем, как нередко бывает, а в теплом и уютном. Словно так и должно быть…       Навевает воспоминания о таких же молчаливых поездках, которые не были редкостью для него, особенно в детстве.       Его матушка любила путешествовать. И, сколько Салазар помнил, ни разу не проронила ни слова вт время какой-либо поездки. Она лишь молча смотрела в окно, любуясь то опадающими листьями, то падающим снегом, то расцветающей природой, то жизнью, бьющей ключом…       Салазар никогда не решался что-то сказать. Не столько из-за страха, сколько из-за того, что матушка в эти моменты была особенно прекрасна… Ее миртовые волосы рассыпались водопадом по плечам, предавая ей некой небрежности и странного очарования. Изящные платья, не пестрящие лишними убранствами, всегда отдавали темными оттенками, что делало ее образы мрачными, словно скорбными и траурными. Так жестока, но так красива она была в своей печали и тоске.       После смерти матушки они все чаще ездили куда-то с отцом. В тот же театр, например. И всегда отец между делом замечал, что Салазар похож на свою мать. Он говорил, что от него самого в Салазаре нет практически ничего. И бледная кожа, и волосы цвета мирта, и изумрудные глаза, и пустой темный взгляд… Все это так похоже на его матушку.       Отец всегда с таким теплом говорил о нелюбимой супруге… Может ли быть, что брак по расчету обернулся для родителей Салазара чистой искренней и любовью? Нет, точно нет. Это не про них. Не было между ними никогда любви. Они просто смирились.       «Стерпится – слюбится»? Вернее будет сказать «стерпится-смирится». И матушка, и отец терпели. Долго терпели. Но это «слюбится» так и не наступило. Пришло лишь смирение.       Они оба были несчастливы в этом браке. И, наверное, только поэтому никогда не настаивали на помолвке.       А время идет… И вот в окне кареты Змей видит огни Золотого Театра.       –Мы почти прибыли, Господин Змей.       Он обращает свой взор на Муската, что улыбается ему своей приторно-сладкой улыбкой. От этой сладости сводит зубы. Но почему-то она не вызывает неприятия.       Так странно…

***

      Золотой Театр полностью соответствует своему названию. Величественное здание в стиле классицизма, как снаружи, так и внутри, обставленно различными золотыми убранствами, пестря всевозможными видами драгоценного металла. Пол из темного дерева приятно контрастирует с белизной мраморных колонн, стремящихся в самую высь. Алые занавеси так чудно дополняются витиеватыми вензелями, что украшают сцену, ложи и стены.       В одной из лож и расположились наши герои.       Мускат, как знал Змей из своих источников, был заинтересован в Золотом Театре еще с тех времен, когда Театр был всего лишь маленькой труппой.       «Северные ветры» (так называлась труппа) объединились на севере мира и через снега и морозы пришли сюда, в Поэну, чтобы покорить ее своим талантом. Но это государство оказалось холоднее крайнего севера для них. Подняться в этом месте с самых низов сложно. Их яркая труппа не смогла бы найти здесь признания без посторонней помощи… И эта помощь нашлась в виде главы известной гильдии.       Глава торговой гильдии сумел разглядеть в маленькой, особенно на фоне огромного государства, труппе невиданный потенциал. Началось все с простенького, но удивительно задушевного выступления на площади одного городка, куда Мускат приехал от скуки. А закончилось тем, что он вложил немало сил и времени в развитие членов небольшого творческого коллектива и отвалил колоссальное количество денег на постройку здания Золотого Театра. До сих пор он является почетным гостем этого места, главным спонсором всех выступлений.       Хотя, вернее будет назвать его меценатом. Он делал это лишь из праздного интереса, не преследуя собственной выгоды или корыстных целей. Что можно получить от спонсирования театральной труппы? Деньги и чувства. Но материальные блага, в отличии от духовных, мало интересовали Муската. Первых благ у него и так было предостаточно.       Для членов труппы глава торговой гильдии был благодетелем и чуть ли не Святым. Но для самого Муската материальная помощь труппе была не более чем спасением от смертной скуки и способом получить новые, острые ощущения.       Но, пусть Мускат и не разделял взгляд труппы на эту ситуацию, ему более чем прельщало знание, что к его мнению по поводу того, или иного спектакля трепетно прислушивались. И особенная ложа с самым лучшим обзором на сцену ему была предоставлена в тот же день, как закончилась постройка здания. Сюда он и привел главу информационной гильдии.       Мускат помогает своему спутнику сесть на мягкое бархатное кресло, а сам садится рядом. В зале гаснет свет и начинает играть музыка.       Поднимается алая занавесь, открывая вид на сцену, обставленную, как кабинет средневекового ученого. Поздней ночью за столом, заваленным книгами, сидит в задумчивости пожилой доктор Фауст. И начинает актер свой монолог:       –Rien! En vain j'interroge, en mon ardente veille, la nature et le Créateur; pas une voix ne glisse à mon oreille un mot consolateur!       По залу разлетается голос певца.       Слушая речь доктора, что растерял всю свою молодость и былую хватку, невольно задумываешься и о своем собственном смысле жизни. Фауст настолько разочарован в жизни, в своей потерянной молодости, что жизнь его более бессмысленна для него так же, как и наука, в которой он не видит смысла.       –O mort, quand viendras-tu m'abriter sous ton aile? Eh bien! puisque la mort me fuit, pourquoi n'allé-je pas vers elle?       Человек, не имеющий смысла в собственной жизни – не человек.       Жизни больше нет.       Доктор подносит яд к губам, желая покончить с собой, но хор за спиной все время прерывает его нерушимую решимость. Поющие девушки восхваляют Бога, поют для него. Но Бог не может дать Фаусту того, чего он желает. И потому он взывает к самому Дьяволу.       –Mais ce Dieu, que peut-il pour moi? Me rendra-t-il l'amour, la jeunesse et la foi? Maudites soyez vous, ô voluptés humaines! Maudites soient les chaînes oui me font ramper ici-bas! Maudit soit tout ce qui nous leurre, vain espoir qui passe avec l'heure, rêves d'amour ou de combats! Maudit soit le bonheur, maudites la science, la prière et la foit! Maudite sois-tu, patience! A moi, Satan! à moi!       И Дьявол приходит на зов смертного.       –Me voici! – D'où vient ta surprise? Ne suis-je pas mis à ta guise?       Мефистофель появляется из белого дыма, показывая себя во всей красе.       –Eh bien! que me veux-tu, docteur! Parle, voyons!.. – Te fais-je peur?       Сам Дьявол перед Фаустом, как не пугаться смертному? Но Сатана готов служить, готов прислуживать ему. А цена… Цена проста. Мефистофелю всего лишь нужна его душа.       Сатана не позволит с собой играть, не позволит прогонять себя обратно в глубины ада. Он предлагает злато, славу, но все это не тешит Фауста. Его желанье выше! Он хочет молодость себе вернуть!       И Сатане не сложно это дать. Всего лишь нужно подписать контракт…       Но, видимо, старик еще не растерял весь ум, раз все еще колеблется. Но образ прекрасной девушки решает все.       Теперь наш доктор молод и прекрасен, а Мефистофель служит ему.       А в городе ярмарка-краса, спиртное, веселье и другие развлечения. И Мефистофель тут как тут, пьет красное вино. Предлагает тост за Маргариту. И брат ее, славный Валентин, такого не потерпит. Но в один момент люди понимают, с кем имеют дело, а Дьявол лишь смеется:       –Pourquoi trembler, vous qui me menacez?       Он покидает празднество, упиваясь своей безнаказанностью.       А Фауст требует, все требует встречи с Маргаритой, что его очаровала.       Но, найдя ту среди других танцующих людей, получает от нее отказ…       И хор поет, все запевает за сценой, где не видать его:       –Ainsi que la brise légère soulève en épais tourbillons la poussière des sillons. Que la valse vous entraîne faites retentir la plaine de l'éclat de vos chansons. Jusqu'à perdre haleine!.. Jusqu'à mourir! Un dieu les entraîne, c'est le plaisir!.. La terre tournoie! Et fuit loin d'eux! Quel bruit, quelle joie dans tous les yeux!       И вот кончается первое действие…       Падает алая занавесь, раздаются аплодисменты, маги зажигают свечи, был объявлен первый антракт.       –Господин Змей, быть может, Вам что-нибудь принести?       Услышав тихий шепот главы торговцев, Змей еле заметно дергается. Только сейчас он понимает, что все это время не мог отвести взгляд от сцены.       Ловя на себе внимательный взгляд, он вспоминает, что надо что-то все-таки ответить:       –Чаю… Чаю, пожалуйста. И, пожалуй, фруктов послаще.       Его врач бы не одобрил сегодняшнюю тягу к сласти, но сейчас об этом как-то не думается.       Кивнув на эту просьбу, Мускат уходит из ложи, напоследок тихо сказав, что скоро вернется. И Змей сам себе удивлялся, что в таком смущении от чужого шепота. Почему-то это казалось так… Неестественно. Казалось бы, разговор на низких тонах – всего лишь этикет внутри любых театров. Но сейчас чужой голос казался… Слишком интимным. Личным. Не тем, что можно так просто показывать посторонним, вроде самого Змея.       Да простит Бог Времени его за эти мысли, но он как будто попал в комнату к альфе в период гона. Он, видать, сошел с ума… Может, все же стоит навестить врача? Он и так уже минимум три года пропускает ежегодные приемы. Словно в груди кошки скребутся, в животе бабочки порхают, а в легких завелись птицы, что своими крыльями рвут органы.       Из размышлений его выводит его спутник, вернувшийся из буфета.       –Ваш чай.       Мускат все так же улыбается, протягивая Змею блюдце с чашкой горячего черного чая. Тот принимает напиток из чужих рук и, обхватив ручку, подносит к лицу, остужая чай своим дыханием. Не хотелось бы случайно обжечься.       Змей в который раз за вечер ловит на себе чужой изучающий взгляд. Мускат и на балу этим грешил, но тогда Змей решил тактично промолчать. И все же в этот раз он решил тихо, но достаточно громко спросить:       –И долго Вы будете на меня смотреть?       Мускат лишь пару раз неловко моргнул. Видимо, действительно считал, что смотрит лишь украткой, совершенно незаметно… Как он наивен. Чужие щеки обжигает еле заметный румянец, а сам глава торговцев лишь невозмутимо отвечает:       –На Вас готов смотреть хоть целую вечность. Вы и представить себе не можете, как сегодня красивы…       –Только сегодня?       И от чего же Змей решил так неумело пошутить? Он, наверное, предпочел бы промолчать, а может – вырвать себе язык, чтобы больше не нести такой чепухи. Но Мускат тихо рассмеялся, стараясь не привлекать слишком много внимания к их ложе.       –Вы всегда красивы. В тот день Вы были красивы. Сегодня Вы красивы. И в следующую нашу встречу Вы будете красивы. Ваши волосы цвета мирта, похожие на нити самого дорогого шелка, глаза – сияющие изумруды, а голос звучит как шелест листьев ясным вешним днем. И все в Вас прекрасно. Ваши тонкие руки, кисти, словно изваяные самым искусным мастером, Ваши легкие, элегантные движения, как будто сотканные из ветров фена. Наверное, самой большим счастьем было бы видеть вашу красоту каждый день и…       –Постойте… Не стоит.       Змей был смущен. И почему же? Он и впрямь давно не слышал комплиментов, особенно в таком количестве, но неужто всерьез смутился каких-то льстивых слов?       Почему льстивых? Потому что ясно, как день, что он нисколько не так красив, каким его пытаются описать. Шелковые волосы? Бред, да и только. Если и сравнивать, его волосы с чем-то, так с жестким льном. Изумрудные глаза? Змей бы сказал, что ядовитые, как темный, разведенный взрывоопасным порохом, змеиный яд. А голос скорее как ревущие волны, бьющиеся об острые скалы в грозу. Ладони его грубы, все в мозолях от вечных забот, а запястья изувечены ушибами из-за дурной привычки принимать все удары на них.       Проще говоря, самый обычный, разве что змеиная природа, да высокое положение выделяют его из толпы. А Мускат напротив отличался необычной для этих краев внешностью, особой изящностью и харизмой. Потому Змей, не подумав, выдал:       –Если Вам так хочется созерцать что-то прекрасное каждый день, то просто начните носить с собою зеркало.       Опешивший Мускат хотел было что-то сказать, но неожиданно прозвенел третий звонок и свет погас.

***

Начался второй акт…