Репутационные потери (18+)

К хорошему привыкают быстро. К идеальному — ещё быстрее. Хван Хёнджин был идеальным. И это было не только и не столько о его внешности, хотя она тоже была безупречной. Всегда подтянутый, в хорошем, хотя и не самом шикарном, костюме, в рубашках нежных оттенков с тугими и твёрдыми воротничками, ловко обрамлявшими его длинную светлую шею, всегда со свежим лицом, как будто никогда не было в его жизни молодого одинокого отца ни бессонных ночей, ни тревог, ни забот — выглядел секретарь Хван практически безупречно. И это ощущалось как дыхание и дожди в Корее — вечным и незыблемым — всеми работниками, что вертелись теперь вокруг него в офисе Директора Яна. А ведь ещё у Хвана была улыбка. Она стала появляться на его лице не сразу: сначала он весьма напряжённым был рядом с Чонином, чуть хмурил богатые свои брови и щурил в невнятной тревоге свои чудной красоты искристые глаза. Улыбался скупо, вежливо, однако лицо его при этом было всегда очень благожелательным. Ему хотелось верить, а не только смотреть на него. Чонин смотрел. Он старательно уводил глаза от стройной фигуры в тёмно-синем или сером костюме (чёрных Хван явно не любил), от гибкой спины, от тонких изящных запястий и длинных, аристократически тонких пальцев, ловко перебирающих страницы блокнота или быстро печатающих что-то в планшете или на клавиатуре компьютера. Но, отводя глаза от одного, он неизменно натыкался то на пухлые чувственные губы, то на румяный бугорок кадыка, то на невинно розовые мочки ушей, едва видные из-под мягких волн тёмных волос. Так что он смотрел — не мог не смотреть. А потом однажды вышел как-то в неурочное время из кабинета и увидел, как Хван разговаривает с Мин Аюн, миленькой стажёрочкой из маркетингового отдела. Непонятно, каким ветром занесло эту красотку в приёмную, но она стояла рядом со столом, за которым сидел секретарь Хван, опиралась на него рукой, чуть склонив изящное тело в его сторону, и белозубо сверкала улыбкой в ответ на какие-то слова мужчины. О чём они говорили, Чонин не уловил, так как через пару мгновений, Мин что-то негромко проговорила — и Хёнджин засмеялся… Мягкий, грудной, тёплый смех волнами радуги прошёл по душе Чонина, и он замер, боясь дышать, а Хёнджин, отсмеявшись, о чём-то снова начал говорить, и на лице его появилась та самая улыбка… Нежная и добрая, искренняя, сияющая весенним, нежарким, ласковым солнышком. Аюн под этой улыбкой выпрямилась и несколько раз провела по волосам и по шее — явно пытаясь привлечь внимание Хёнджина. И только тогда Чонин, крякнув от неудовольствия, громко позвал Хвана в свой кабинет. Аюн тут же смутилась и, торопливо кланяясь, скрылась за дверью, а Хёнджин перевёл взгляд на своего начальника. И улыбка его тут же стала дежурной и вежливой. — Что вы хотели, господин Ян? — негромко спросил он, вставая и беря в руки блокнот. — Мне сейчас зайти? — Я бы хотел, чтобы вы не отвлекались на рабочем месте, — угрюмо отозвался Чонин, уязвлённый тем, что произошло. — Я уже не в первый раз замечаю, что вы уделяете много внимания делам офиса. Слишком много, а это не входит в ваши обязанности. — Прошу прощения, господин Ян, — легко поклонился Хёнджин, — стажёр Мин пришла ко мне по поручению отдела маркетинга, мы не обсуждали вопросы, не касающиеся работы, однако если вы считаете… — Просто занимайтесь своими делами, секретарь Хван, — перебил его раздражённо Чонин. — И через полчаса подайте мне кофе. Тот, который делаете сами. Кофе секретаря Хвана был теперь особым наслаждением в жизни Чонина. Никто и никогда раньше не мог угодить ему с этим капризным напитком, так что он отчаялся и заказывал кофе из кофейни через улицу. Но Хёнджин… Видимо, начальник офиса не сказала ему о той самой кофейне и он сварил его сам. С первой же поданной им чашки Чонин влюбился в этот насыщенный, густой, пронзительный аромат, чуть сдобренный молочной мягкостью сливок и чем-то горьковатым и сладким, шоколадным. Свой секрет Хёнджин ему не раскрыл, вежливо улыбался в ответ на неловкие потуги Чонина выведать его и отнекивался тем, что всё делает как все. Как обычно. Но разве был только кофе? Каждый день, каждый час, проведённый теперь в офисе, Чонин ощущал себя готовым ко всем превратностям своей нелёгкой работы. Не сразу, но он определил это своё ощущение: с появлением в его приёмной секретаря Хвана он впервые почувствовал надёжный тыл, на который можно было положиться, который всегда был рядом — и никогда не подводил. Всё началось с порядка, который Хёнджин навёл и в приёмной, и в его кабинете. За несколько недель он в своё нерабочее время — он всегда приходил за час до начала рабочего дня, так как водил сына в детский сад, как проговорилась Чонину начальник офиса Мин, — разобрал папки, скопившиеся в туманном беспорядке в кабинете Чонина. Самого его они не напрягали, но когда Хёнджин всё расставил и разобрал по цветам, он вдруг понял, как много времени ему экономит отсутствие необходимости что-то искать. Теперь его кабинет был утром всегда проветрен и чист, на столе был идеальный порядок и на видном месте всегда лежало размеченное чётко и понятно расписание, а справа дымилась первая за день чашка кофе с маленькой шоколадкой на фарфоровом блюдечке. Кофе был всегда тот самый, идеальный, а шоколадки менялись, но всегда были вкусными. На самые серьёзные совещания, тем не менее, Чонин Хёнджина не брал — ходил туда по привычке с руководителем Мин Дохе, которая выполняла обязанности его первого помощника, привыкла к темпу и ритму таких собраний, умело и понятно записывала всё, что нужно, отметая лишнее и эмоции, которые порой выскакивали при обсуждении даже самых деловых вопросов. Потом она передавала свои записи Хёнджину, и тот составлял расписание, а также список предложений, которые надо было рассмотреть в ближайшее время в соответствии с решениями, принятыми на заседаниях. И никогда Хван не упускал важной информации, тщательно проверяя всё, чтобы ни одна встреча не была забыта, ни одно замечание не осталось не рассмотренным. Чтобы директор Ян перед всеми остальными выглядел успешным и успевающим сделать миллион дел — и ни о чём не забыть. Кроме того, секретарь Хван теперь перепроверял документацию, которую подавали директору Яну начальники всех отделов его компании. И после этого Чонин мог всегда быть уверен, что ошибки — нелепые и досадные, которые будут его раздражать своей глупостью, — Хёнджин поправит своей лёгкой и уверенной рукой, перепечатает листы с огрехами, даст пояснения, если что-то было основательно не так в этих отчётах. Вообще-то Хёнджину можно было бы и не делать всего этого: в его прямые обязанности это, конечно, не входило. Но Чонин убедился в том, что просмотренное Хваном было читать в разы приятнее и быстрее, так что не возражал и держал при себе ссылки на должностные инструкции. Он предпочитал считать, что делал это Хёнджин вовсе не от природной своей доброты, в которую Чонин не верил. Просто секретарю надо было во что бы то ни стало произвести на своего начальника наилучшее впечатление, чтобы оправдать данный ему второй шанс. Вот он и выпрыгивает из штанов, чтобы показать себя в наилучшем свете. И, уж конечно, Хёнджину выгодно было и самому, чтобы Чонин не нервничал и чтобы лишний раз по голове не получали подчинённые, которые потом за утешением и помощью всё равно бежали именно к секретарю своего сурового и вспыльчивого начальника. Об этом Чонин знал, это его злило, задевая какой-то невнятной и странной ревностью, но сделать с этим он ничего не мог: Хёнджина в его офисе полюбили все и быстро. Его окликали и зазывали к своим столам. Когда он выходил в комнату отдыха, туда к нему тут же слетались на кофеёк омеги, с которыми он обходительно шутил, варил им кофе и делал легковесные и милые комплименты, заставляя их наверняка чувствовать себя особенными — так, по крайней мере, думал Чонин, злобно кусая губы, когда слышал взрывы их смеха из полуприкрытых дверей комнаты отдыха. Но и альфы тоже хлопали Хёнджина по плечу в благодарность за короткие и ёмкие советы по трудным вопросам, внимательно слушали его объяснения и одобрительно кивали в ответ на его доброжелательную улыбку. Самые смелые и молодые даже пытались с ним флиртовать, однако он сразу и достаточно твёрдо дал понять, что ничего ни с кем у него не будет, что здесь он только работает. А ещё у него есть сын — единственный альфа в его жизни. Это Чонин слышал своими ушами, и отчего-то вдруг остро позавидовал неведомому мальчику-трёхлетке, у которого был такой… папа. Хотя, конечно, сам он Хван Хёнджина в качестве своего папы ни за что бы не стал рассматривать: ему этот омега нужен был… как секретарь. Да. Да, чёрт вас дери! Именно как секретарь! Его собственный, только его секретарь! Потому что все, вот решительно, казалось, все вокруг претендовали на внимание, время и улыбку Хван Хёнджина! Даже чёртов Кан Тэджун всё никак не мог оставить его в покое! И Чонин обвинял в этом в том числе и самого Хёнджина. Ведь вместо того чтобы оторваться на этом предателе, который вроде как столько бед ему принёс, и завалить мерзавца на той самой проверке, которую Чонин устроил специально как акт справедливого возмездия, Хёнджин вдруг решил поиграть в благородство! Он не захотел выставлять напоказ все огрехи — многочисленные! это Чонин видел, он не был профаном или слепым! — своего бывшего любов… начальника, который с такой помпой уволил его к чертям собачьим, лишив возможности содержать себя, ребёнка и пожилого папу, с которым, как выяснил Чонин, и оставлял в трудное время Хёнджин своего сына. Нет! Тихо и быстро всё, что нашёл, секретарь занёс в лист проверки, но рядом подробно напечатал, как быстро можно всё это исправить: какие данные ввести, какие ошибки в программе убрать, чтобы она считала верно. После этого, естественно, сладкая месть — с гневным отчитыванием посыпающего пеплом главу Тэджуна — была невозможна. По словам Хёнджина выходило, что всё поправимо, надо всего лишь недельку посидеть допоздна — и всё выправится. Тэджун, судя по выражению его лица, был готов целовать омеге его золотые руки. На Чонина, конечно, он глаз не решался поднять, и тем не менее этого было невыносимо мало для уязвлённого его предательством сердца Чонина. И благородство Хёнджина взбесило его, так как собственная ярость на его фоне выглядела мелкой и детски нелепой. Кому же это понравится? Но этим всё не ограничилось: видимо, Тэджун решил, что Хёнджин не стал топить его потому, что у него сохранились какие-то чувства к нему. Поэтому с тех пор усердно закидывал Хвана цветами и конфетами, дарил милые подарочки, какие-то записки слал — видел Чонин не раз, проходя мимо секретарского стола, всё это безобразие. Едва удержался от того, чтобы выбросить всю эту лабуду в мусорку. Но судя по всему, Хёнджина всё это задевало мало. Он держался молодцом: конфеты отправлялись в комнату отдыха для всеобщего удовольствия, цветами украшались столы омежек, подарочки же раздаривались тем, кто нуждался в утешении и проявлениях дружеского расположения, приходя к Хёнджину после выволочек от Чонина или начальника Мина. Кто, скажите мне, так поступает? Разумный и взрослый человек, который понимает цену вещам и не склонен к позёрству, — скажете вы. И будет правы. Но Чонину от этого было не легче! Он видел, и не раз, как смотрит на Хёнджина Тэджун! Как тогда, в лифте, когда этот хам откровенно, не стесняясь присутствия собственного начальства, глаз не сводил с задумчивого омеги, сопровождавшего Чонина к машине. Или, например, на том совещании, когда Чонин собрал начальников своего офиса для разработки стратегии выхода из временного кризиса. Хёнджин тогда впервые выполнял роль его помощника и справился с этим просто идеально! Кто бы мог подумать, да? И всё было прекрасно, но после совещания, выйдя из кабинета Чонина, Тэджун вдруг остановился у стола Хёнджина, который сосредоточенно заносил правки в график на экране, и, склонившись к его уху, что-то прошептал. Чонин, наблюдавший за этим с порога своего кабинета, скрипнул зубами и немедленно позвал секретаря Хвана к себе, загрузил заданием допоздна, приказав работать у него в кабинете — якобы, чтобы иметь его в шаговой доступности для консультации по новому проекту. С особой, мстительной радостью смотрел, как нетерпеливо сбрасывает омега загоравшийся зелёным экран его телефона, на котором высвечивалось «Начальник Кан». Наверно, то, что теперь бывший записан у Хёнджина так, немного умирило гнев Чонина, так что он расслабился и отпустил Хёнджина, как только тому позвонил папа с вопросом, когда его ждать. — Да, пап, я… я уже скоро, — замявшись, пробормотал в ответ Хёнджин, смущённо поглядывая на Чонина. — Идите домой, секретарь Хван, — сказал тот, как только омега закончил разговор. — Вы и так поработали сегодня плодотворно. Спасибо, что задержались. Хёнджин радостно и светло улыбнулся в ответ, склонил свою обрамлённую волной шелковистых волос голову — и сердце Чонина болезненно и странно забилось. Почему… Ну, почему опять?.. Не должно быть так, не должно! Он не может, не может, не может!.. — До свидания, директор Ян, хороших вам выходных. — До свидания, секретарь Хван. До… свидания… А когда за омегой закрылась дверь, Чонин прошёл в личную уборную и стал яростно плескать себе в лицо холодной водой, несмотря на то что она заливала ему рубашку и лилась по шее и груди. Потом он поднял голову и угрюмо уставился на своё отражение в большом настенном зеркале. — Опять? — Ухмылка вышла почти истеричной. — Какого хера, придурок? Что с тобой не так? Он закрыл глаза — и перед мысленным взором закрутились картинки из того самого прошлого, которое он так хотел — и не мог заставить себя забыть. Мин Анхён… Красивый, высокий, с гибкой спиной и тонкой талией, накачанным торсом и широкими плечами. Огромные круглые глаза с двойным веком, короткие пушистые ресницы, которые так приятно было… Неважно. Его улыбка была всегда немного насмешливой, его голос всегда был немного вкрадчивым. Он привлёк внимание Чонина очень умело и тонко, воспользовавшись его тогдашней неопытностью в делах, помог выкрутиться на Большом совещании, одном из первых, куда отец допустил его. Чонин попал в неудобную ситуацию: у него не оказалось нужных аргументов, чтобы отстоять до конца свою тогдашнюю позицию перед задирающими его старшими. Анхён помог, хотя был помощником отца и они не были тогда знакомы: подсунул зло и растерянно кусающему губы Чонину бумажку, на которой торопливым почерком были написаны несколько цифр и названия источников, на которые можно было сослаться. Чонин тогда отстоял себя впервые в жизни — и на радостях пригласил помощника Мина на обед. А там… Наверно Анхён тогда и стал подтравливать его. Потому что именно с того обеда постоянно чувствовал Чонин рядом с собой упоительно приятный, заволакивающий ему душу какой-то безмятежной расслабленностью аромат… неповторимый, не воспроизводимый искусственно. Таким мог быть только личный аромат альфы или омеги. Но Чонин думал — правда думал, идиот! — что это всё же духи. И он шёл за этим ароматом, он подпустил к себе Анхёна быстро, стал его добычей с тупым самодовольством самца, который уверен, что именно он — охотник, что жертва — красавчик помощник, и никак не иначе. Потом, пытаясь работать с психологом, Чонин вспоминал: нет, именно Анхён всегда был инициатором их встреч, их бесед о делах компании — перекуры, милая атмосфера, ничего такого же… Именно Анхён попросил его однажды довезти себя домой из-за сильного дождя — чистая дорама, идеально выстроенные декорации и игра, достойная Оскара! — а там позвал к себе в квартиру и, подпоив, опустился перед ним на колени. Анхён всегда отдавался ему страстно и откровенно, любил седлать нераздетым, лишь грубо расстегнув ширинку и достав Чонинов член, в то время как сам обнажался с особой охотой, легко и умело. Омега был требовательным, жадно целовал ему шею и насаживался с силой, словно желал трахнуть себя Чонином. Чонин сходил с ума от восторга, ему казалось, что секс феерически хорош, а аромат — томный, вкрадчивый, завлекающий — усиливал и обострял его ощущения. Он сходил с ума… и болтал после секса обо всем, что хотел узнать Анхён. О чём именно — вспомнить потом было трудно. И неприятности, которые как раз в это время начались у компании, он, естественно, ни разу не связал с этим вот их великолепным сексом, ставшим регулярным. Чонин утонул в своей страсти, он подсел на запах Анхёна, как и бывает, когда омега-мужчина выпускает его регулярно в направлении одного альфы. О том, что такое возможно, все знали — знал и Чонин. Видел ли он, что Анхён течёт, когда возбуждается? Видел, естественно. Почему упорно продолжал считать его… бетой? Альфой? Нет, всё сложнее было. Это был феномен, в котором Чонин и до сих пор до конца не разобрался, хотя упорно пытался это сделать. — Я готовлюсь к нашим встречам, — томно шептал Анхен, когда Чонин медленно, словно в трансе, толкался в него, мурлыча о том, какой мокрый и сладкий его возлюбленный. — Я очень хорошо к ним готовлюсь, альфа… Мне так хорошо… хорошо с тобой, мой… сладкий… И Чонину бы спросить — что это за подготовка такая, но, когда он приходил в себя, когда наступало просветление от плена ядовитого аромата, он сам закрывал себе глаза и рот, запрещая задавать лишние вопросы. «Даже если… — думал он. — И пусть! Может, он боится признаться, может, стесняется… пусть! Он так любит меня, он так старается ради меня! Придёт время — и он сам всё скажет, если… если…» Как он мог быть таким слепым — вопрос на миллион. Как он мог быть таким тупым — вопрос, который Чонин предпочитал себе не задавать. Потому что ответа на него он не знал. Компания потеряла три больших контракта, из неё переманили двух ценных сотрудников — Чонину было не до этого. Он был весь погружён в свою любовь и чувствовал себя по-настоящему счастливым. Пока однажды, в неурочный, поздний час, оставшись для заполнения важных документов, не пришёл к своему отцу в кабинет, заметив там свет. Голый Анхён лежал поперёк стола, а Председатель Ян с гортанными всхрипами драл его, спустив свои штаны до колен. Он прихватывал пальцами молочные бёдра Чонинова любовника, двигался быстро, с силой, жёстко. Глаза Анхёна, сладострастно закаченные, то, как низко и жарко стонал он, принимая грубые и резкие толчки своего босса, не оставляли никаких сомнений в том, что всё происходит ко всеобщему удовольствию и по обоюдному полному согласию. Чонин застыл, не веря себе, но внезапно Анхён открыл глаза и впился в него взглядом, а потом поднял глаза и отец. И тогда Чонин — на один миг, который он не смог забыть до сих пор — увидел его совершенно бессмысленный взгляд, полный похоти, чистой, животной, откровенной. Трахал Анхёна не Председатель Ян — его трахал вырвавшийся на свободу альфа, зверь, который владел человеком. А после на Чонина обрушился аромат такой силы, что его затрясло, залихорадило, обожгло желанием — и он, подойдя к Анхёну с другой стороны стола, расстегнул негнущимися, торопливыми и неловкими пальцами свою ширинку, достал и сунул ему в рот свой звенящий до боли, напряжённый член. Они трахали омегу на пару с отцом — и ни один из них не осознавал, что именно происходит. Анхён удовлетворил их тогда, довёл до конца обоих, а когда они, кончив в него по очереди, осели на пол прямо рядом со столом, он довёл себя и кончил на лицо Чонину, растёр ему по лицу сперму и, склонившись к нему, крепко поцеловал его в губы. — Если бы было всё иначе, — негромко выговорил он. — Ты… — Он усмехнулся. — Ты мне даже нравился. Но комедию пора кончать. На записи с камеры в кабинете отца, которую, цепенея от ужаса и боли, один раз смог посмотреть Чонин, было видно, что он покровительственно похлопал еле ворочающегося альфу по щеке, а потом коротко ударил его, от чего голова бессмысленно водящего по сторонам глазами Чонина дёрнулась и стукнулась о край столешницы. Боли от этого удара Чонин не помнил — она была самым невинным из того, что сделал с ним Мин Анхён. Это — а вовсе не то, что потом он вошёл в систему компании с компьютера Председателя Яна, скачал всё, что смог найти, и навсегда исчез из их жизни. Потери компания восстанавливала два года, выставив все возможные щиты и воспользовавшись всеми связями, чтобы подробности этой позорной истории не вышли за её пределы. Отец смог пережить ситуацию и оставить её в прошлом. Он ушёл в работу и, скрепив сердце и скрипя зубами, обрывал любые попытки Чонина хоть что-то обсудить по этому поводу. Чонин переживал всё это до сих пор. И, как показывала история, всё ещё этой цели не достиг. По крайней мере, кончать с именем Анхёна на губах он не перестал. Хотя последние несколько раз… В последнее время ему казалось, что это проклятое, ненавистное «Хё-о-он…», которое вырывалось у него, как бы он ни достигал оргазма — в омеге или дроча себе, теперь относится не совсем к предателю Мин Анхёну. Был теперь в его жизни другой... Хён.