Репутационные потери (18+)

— Давно ждёшь? — Нати улыбнулась своей фирменной смелой улыбкой, но глаза её бегали и лицо было напряжено. — Нет, пришёл минут двадцать назад. Чонин подозвал официанта, и Нати сделала заказ. Он следил за ней внимательным взглядом и пытался угадать, насколько она будет откровенной, когда поймёт, что он видел Мисоль. — Как ты? Акклиматизировалась? Нати легко выдохнула и пожала плечами. — Я прилетела два месяца назад, Нини, так что вполне себе. А… ты? Ну, то есть в смысле — как ты? Ты так поспешно убежал с вечера, что я не успела ничего тебе объяснить. Да ты и не рвался слушать мои объяснения. — Ну, теперь я готов. Начинай. Нати снова вздохнула и принуждённо улыбнулась. — Ты остался прежним, да? Прямолинейным до ужаса, совсем не в корейской традиции. — Нати?.. — Нет, нет, я… понимаю. Мы ведь выросли, Нини, разве нет? — Чонин приподнял брови, но она поспешно продолжила: — Я имею в виду, что все наши попытки отстоять свои границы… эээ… были до ужаса… ммм… незрелыми? Мы почему-то думали, что брак обяжет нас быть вместе до гроба — ну, по крайней мере… мм… Не знаю. Мне предложили хорошую возможность замужества, я тебя знаю, так что я подумала: почему нет? Да, ты в курсе моих предпочтений, а я знаю… эээ… на что, а вернее, на кого засматриваешься ты, всё так, но разве это не сделает наш брак ещё более выгодным? Никто не будет в претензии, открытые отношения — и главное просто не попадаться. Зато и отцы счастливы, и компании в выигрыше, и никто больше… эээ… не пристаёт… Ну, знаешь? Мы что — одни такие будем? Нет ведь… Она пыталась говорить легко и смотреть прямо, но у неё это выходило до ужаса плохо. Глаза так и убегали в окно, пальцы нервно теребили ручки кресла, нога подрагивала под столом, а поза была очень напряжённой, хотя она и возилась, пытаясь устроиться поудобнее. Возможно, Нати даже обдумывала этот разговор: то, что она говорила, было похоже на обрывки аргументов, которые она, видимо, выстроила для себя. Однако сейчас девушка никак не могла сосредоточиться, делала паузы, получалось рвано и совершенно нелогично. Кажется, встреча с Мисоль выбила её из колеи всерьёз. А значит… Она не была запланирована? Не всё так гладко между ними? И апеллировать к их отношениям не стоит? — Нини, я просто устала от скандалов. Папа ноет, что от меня одни неприятности, что они дали мне всё, о чём я просила, как будто я на самом деле просила их об этом! — В голосе Нати внезапно зазвучала настоящая горечь, и Чонин насторожился, меряя её внимательным взглядом. — Они забыли обо всём, жили себе счастливо, вынудили меня свалить в Штаты, а теперь выставляют это едва ли не как моё спасение от семейных проблем! Только я-то всё помню, у меня память чуть длиннее, чем у рыбки, так что… — Она захлебнулась чувствами и умолкла, поджав губы. — У твоего отца настоящие проблемы с бизнесом, верно? — тихо спросил Чонин. Нати медленно кивнула, и он продолжил тем же тоном: — Поэтому он и вернулся к мысли о нашем браке? — Снова медленный, словно нехотя, кивок. — Они потребовали, чтобы ты вернулась сюда? Или ты сама приехала? — Сама, — едва слышно обронила она. — Хотя и они тоже хотели этого, но дело не в них… — В ком же? Девушка молчала. Ресницы её подрагивали, губы были снова поджаты, а пальцы нервно сжимали салфетку. Чонин тяжело вздохнул и спросил: — Мисоль? Нати вздрогнула и вскинула на него взгляд, полный изумления и страха. — Я видел вас сейчас, — спокойно сказал Чонин, отметив для себя, как побледнела омега. Значит, говорить ему о своей… кем была для неё Мисоль? Неважно. Говорить о ней она не собиралась. Решила обмануть? Странно, ведь это как раз работало на версию о свободном браке, без претензии на что бы то ни было, кроме документальной связи. — Что ты видел? — выдавила Нати. — Что? Что ты видел? — Голос её сорвался на крик шёпотом, и Чонин изумлённо выгнул бровь. — Ты ничего не мог видеть! Она тут ни при чём, не впутывай её! Она и так пострадала из-за меня! Тяжело дыша, Нати явно едва держалась на грани истерики. Чонин нахмурился, взял её руку, которой она стискивала салфетку, сжал и сказал негромко, но твёрдо, глядя прямо в мокрые от невыплаканных слёз глаза: — Расскажи мне, Нати. Я не хочу проблем вам с Мисоль, я и тогда, и сейчас на вашей стороне хотя бы потому, что это мне выгодно. Ты же знаешь: я не буду осуждать, я не… — Да при чём тут осуждать! — рвано выдохнув, перебила его Нати. — Эта девочка… Она сирота, за неё некому было вступиться! А она ведь прекрасная художница! Она талантлива, мила, добра до ужаса. Она рождена была для счастья под крылом какого-нибудь доброго и сильного альфы, но на её пути я попалась, понимаешь? Я соблазнила её тогда — и она влюбилась в меня так, как только она может любить! — Глаза Нати горели болью, а голос звенел от нежности. — Моя семья сделала всё, чтобы нас разлучить, всё! Они поставили мне условие: я уезжаю в Штаты одна, бросаю её — тогда они её не тронут. Только наврали мне! Я уехала — и они перекрыли ей все пути за то, что она-то им отказала, когда они пытались её подкупить! Она жила два года в нищете, потому что не могла пробиться нигде: ни как художник, ни как кто-то ещё! Я за эти два года едва не сдохла от тоски, терпела ради неё, а потом приехала на Чхусок — и не выдержала. Нашла её — больную, одинокую, умирающую! Всё высказала отцу, поклялась, что рву с ними связи и забрала её с собой. Нати задыхалась, и Чонин поспешно налил ей воды и подал стакан. Она дёрнула рукой, отказываясь, и закрыла лицо руками. Грудь её вздымалась от тяжёлого дыхания, но через несколько мгновений напряжённого молчания она снова выпрямилась и, глядя отчаянным взглядом в лицо напряжённо смотрящему на неё Чонину, продолжила: — Я на ноги её подняла, прощение вымолила — только без толку всё! Не смогла она жить в Штатах! Тосковала, плакала, на родину проклятую, чуть её не погубившую, рвалась! Рисовать у меня в Нью-Йорке не могла! Ничто её не радовало, ничто не помогало! Уехала через полгода. А потом… Нати махнула рукой и быстро вытерла выскользнувшую слезу. Взяла стакан с водой и залпом выпила половину. В это время подошёл официант, ловко поставивший тарелки перед ней. Когда он ушёл, Нати шумно выдохнула. — Так мы с ней и жили всё это время — она на две страны, а я — от встречи до встречи, — продолжила она тише, с невыразимой тоской. — Ни дышать, ни есть, ни пить толком без неё не могла. Всё думала, что отец здесь доберётся до неё, не оставит в покое. На поклон к нему пошла, отношения восстановила. Лишь бы не преследовал. У Мисоль начало что-то получаться, но… — Нати прикусила губу и снова стёрла слезу. — Но всё это не то было. Совсем не то, что нам обеим было надо. Я не выдержала первой, вернулась. Тут меня отец и поймал. И снова, снова он грозит ей, снова она под ударом! Что мне делать, что? Она смотрела на застывшего в ступоре Чонина с мольбой, слёзы текли по её лицу, и она уже даже не стирала их. — Нини! Я должна сделать то, что требует отец, тогда он оставит нас! Он сказал, что тогда я стану твоей проблемой, а ему будет наплевать, с кем я делю постель! Я ведь знаю: ты милый и добрый, ты не будешь со мной… — Она рвано завздыхала, всхлипывая и заходясь в сухом спазме рыдания, а потом с силой сжала его руку. — …жестоким! Ты меня поймёшь, да? Ты не бросишь? Я не знаю, не знаю, что мне делать! — А что она? — едва слышно спросил Чонин. Он нахмурился и сосредоточился, пытаясь продраться сквозь сумбур чувств, охвативших его — самых разных: от возмущения явным эгоизмом Нати до жалости к ней, от злости на её жестоких родных до умиления её искренними слезами, от страха перед навязываемой ему ответственностью до чисто альфьего желания укрыть девушку, которую знал так давно и так плохо, защитить… спасти… Сердце его билось гулко и болезненно, в груди теснилось и переворачивалось всё колючками и впивалось в и без того истерзанную своими собственными переживаниями душу, но он уже понимал: Нати он не бросит. Не сможет сейчас встать, сказать пару подбадривающих слов и уйти, забыть обо всём, начать разбираться со своими делами — и выкинуть из головы ту ужасную ситуацию, в которую попала эта омега. Он никогда не был благородным рыцарем, презирал белоснежные плащи тех, что жертвовал собой без страха, не думая о своём будущем. Он был дельцом — и гордился этим. Брал от жизни то, что мог взять, и старался не прогадать, старательно избегал сложностей там, где можно было их избежать, и шёл коротким путём, даже если по пути мог замарать свой собственный плащ. Всё это к тому же он прекрасно осознавал и не видел в этом ничего плохого. Но сейчас… Впервые, наверно, на его обозрение была выставлена истинная несправедливость. Да, обыденная, да, ничем не выделяющая тех, с кем она случилась, из ряда таких же вот невезучих, кто не сумел выкрутиться с изяществом из очередного дерьма. И тем не менее сейчас выход из этой ситуации — относительно приемлемый для всех, это тоже он понимал — был в его руках. Он мог согласиться — и ничего не потерять. Ну, будет у него фальшивая семья. Ну, придётся пожертвовать кое-каким временем и сотней лживых улыбок на свадьбу и разные приёмы в их честь от любезных родственничков. Что же. Дело, как и сказано было выше, житейское. Однако что-то внутри него вставало на дыбы от одной мысли о том, чтобы назвать эту девушку своей женой. Чтобы пойти на поводу у отца, который распорядился им без его согласия, даже не поставив его в известность о своих столь далеко идущих планах. Чтобы угодить отцу Нати, всегда с лёгким высокомерием смотревшему на семью Чонина из-за того, что сам он принадлежал к старым деньгам, а компания Янов своё богатство получила относительно недавно. — Нини! — Нати сжала его руку двумя своими и с мольбой снова заглянула ему в лицо. — Пообещай мне, что ты хотя бы подумаешь о том, чтобы дать нам шанс? Дай мне надежду, потому что я умру, если с Мисоль… — Она снова захлебнулась во всхлипе. — Она умоляет меня не делать этого, она так и не поняла, насколько всё серьёзно! Она просится уехать, теперь она согласна на всё — лишь бы я не выходила замуж. Приехала сюда, хотя пыталась скрыть, что еду к тебе, видишь, чуть на колени прямо на улице не повалилась, она так наивна! — Нати горько улыбнулась. — Я умоляла её попробовать снова в Штатах — она и слушать не хотела, а вот теперь… это просто невозможно теперь! У неё здесь уже есть какой-то мир, который я не смогу разрушить, увезя её. У неё только начало хоть что-то получаться! Прошу: всего лишь надежду, Нини! — Я не стану оскорблять тебя надеждой, Нати, — негромко сказал Чонин и сжал её руку в ответ. — Я даю тебе слово: если я… то есть мы не найдём иного выхода из этой ситуации, то я сделаю тебе официальное предложение и мы поженимся. — Ты… Ты обещаешь? — Из глаз Нати снова полились слёзы. — Ты… уверен? О, если ты меня обманешь… если передумаешь… — Я сказал, что сделаю это, если мы не найдём иного выхода. — Чонин нахмурился и резко выдохнул, пытаясь освободиться от ощущения тяжести, которое всё настойчивее охватывало его. — Но мы будем его усиленно искать. Скажи мне, в этом твоём… в этой просьбе — только желание быть с Мисоль? Её будущее и творчество? Или ты всё же хочешь угодить отцу и тебе важна его компания? — Нет! — тут же страстно ответила Нати. — Если бы я могла, я бы исчезла, лишь бы он меня не нашёл — и пусть расхлёбывает все свои проблемы сам! Сам ищет деньги, которые раздал своим любовницам и любовникам! Их бесстыдство безмерно! Они обратились ко мне, чтобы спасти свой комфорт, тогда как меня едва не лишили возможности быть счастливой, но… Они ведь даже не понимают этого, Нини! Они не понимают, представляешь?! — Понимаю, — кивнул Чонин. — Хорошо. Ешь, Нати. Здесь вкусно кормят. А я… Мне надо идти. Я услышал всё, что должен был услышать, верно? — Нати смотрела на него беспомощно и робко, и он, поднявшись, ободряюще похлопал её по плечу. — Мы попробуем справиться с этим, омега. В прошлый раз у нас получилось ведь, верно? — Нати быстро опустила глаза и сжала губы. Чонин блекло усмехнулся и вздохнул. — Ну, с браком-то получилось. Так что опыт есть. Что-нибудь придумаем. Ну, а если нет… — Он снова усмехнулся. — В свадебное путешествие отправимся в любимое место. Я — на Чеджу. Вы с Мисоль — в Испанию. Ты ведь по-прежнему её любишь, не так ли? Кивнула ли в ответ Нати, оценила ли его глупую и несмешную шутку, он не увидел: пошёл к двери, не оглядываясь, на ходу натянул плащ и быстро вышел, глубоко втянул вечерний холодный воздух и закрыл глаза. Хреново. Что ж всё хреново-то так, а?