Репутационные потери (18+)

— С дороги! Охранники переглянулись в замешательстве. С одной стороны, перед ними был сын босса, которого они, конечно, прекрасно знали и который не раз участвовал в семейных попойках в этом ресторане. С другой — босс явно приказал никого не впускать, раз снял эту, самую дорогую здесь, приватную комнату. У Чонина, когда он увидел, где именно отец празднует подписание контракта, сердце сжалось от отчаяния и нетерпения: сюда они, естественно, никогда не ходили вдвоём, здесь отец уединялся со своими ровесниками, такими же солидными и очень богатыми альфами, когда хотел расслабиться по полной. Сюда к нему привозили элитных шлюх, или он сам привозил сюда тех из омег компании, с кем мог себе позволить расслабиться: всегда находились те, кто был не против лечь под босса за весьма значимые бонусы. Чонин это прекрасно знал, у него и у самого до недавнего времени было такое же местечко, только в любимом клубе, куда он звал на свои шикарные вечеринки приятелей и омег, куда не раз водил своих секретарш и помощниц, чтобы самому с ними потрахаться или представить их друзьям как потенциальных содержанок, если девушка была согласна на такое. Всякое бывало, но он и в самом страшном кошмаре не мог себе вообразить, что будет вот так стоять перед этой дверью и молиться, чтобы не увидеть за ней знакомые лица. Он боялся этого — и понимал, что так всё и будет. Потому что машину отца и машину, на которой возили всё это время по Сеулу Хирохито, он уже увидел на стоянке. А ещё — и это было самое ужасное — он уже чуял в воздухе нежный аромат, который уже ни с чем и никогда не спутает: горьковато-кислое яблоко и пугливая трепетная роза, которые, сплетаясь, словно цеплялись за его сердце, заставляя его вздрагивать внутренне каждый раз, когда он их вдыхал. Хёнджин был здесь. Омега, который стал для него таким драгоценным, который открыл ему целый мир переживаний, о которых он даже не догадывался раньше, был сейчас за этой дверью. Чонин не видел его неделю, он всей душой тянулся к этому аромату, но безумно боялся того, что именно его и увидит, войдя к эту проклятую комнату. Однако он медлил лишь пару мгновений. От мысли, которая поразила его только что — о том, что он НЕ ДОЛЖЕН ЧУВСТВОВАТЬ ЭТОТ АРОМАТ хотя бы потому, что Хёнджин всегда тщательно следил за блокаторами! — у него мгновенно всплеснуло огнём по венам, загорелись бешенством глаза и вылезли клыки. — С дороги! — прорычал он. — Вон! И, с силой оттолкнул вяло взбрыкнувшего в его сторону охранника, он в ярости пнул белоснежную с золотыми узорами дверь. На него тут же обрушилась мешанина из запахов, главным из которых был терпкий, солёно-древесный, острый до противности запах альфьего желания. Те, кто был внутри, замерли, уставившись на него. Он быстро обежал их глазами и в бешенстве оскалился на увиденное. По трём сторонам большого, уставленного закусками и напитками стола на пышных диванах сидело пятеро альф. Чонин их всех знал: они были топами в их компании, много лет служили отцу и были в Большой Совете. Самым молодым здесь был Со Канджун, который встретил его появление развязным хохотом, потому что был, очевидно, самым пьяным. Рядом с каждым из альф сидели омеги. По одной или по две. Несколько шлюх — явных, одетых броско и вычурно, с богатым ярким макияжем — остальные — девушки из компании, и их Чонин тоже всех знал! Здесь была Мин Дохе, которая была одета достаточно откровенно и выглядела, несмотря на возраст, до пошлости доступной. Кроме того, Чонин мгновенно узнал О Нидже, которая сидела на коленях директора Чхве, самого пожилого альфы в Совете. Руки Чхве были у неё на груди, он явно лапал её только что, а сейчас с перекошенным от удивления лицом смотрел на ворвавшегося Чонина. Кинув взгляд вправо, Чонин вздрогнул: там, с алого бархата дивана, на него смотрел отец. Распахнутая на груди почти до пояса рубашка, свёрнутый набок галстук, в одной руке у него была бутылка с вином, а другая… стискивала волосы на голове девушки, которая сидела между его небрежно расставленных ног на коленях. Она первая шевельнулась, поняв, кто именно к ним ворвался: торопливо вытерла рот и уткнулась лицом в бедро отца. Но Чонин уже понял, что это была Ли Минсук. И то, что именно она была новой любовницей отца, о которой он слышал от Со Канджуна, он тоже мгновенно понял. Но ему не они были нужны. Он ещё раз быстро оглядел их и снова глубоко вдохнул. Аромат розы и яблока, не по-хорошему сладкий, без привычной свежести, был, а вот Хёнджина он не видел. Снова найдя глазами лицо отца, которое уже перекосила знакомая усмешка, Чонин спросил: — Где он? Отец глотнул из бутылки, а потом, чуть выгнувшись, притянул Минсук за волосы к паху. — Продолжай! — кинул он ей и прикрыл глаза. — Где мой омега? — едва сдерживаясь, выкрикнул Чонин. — Где Хёнджин?! — Убирайся! — властно приказал отец и снова дёрнул рукой. — Ну, сука! Что, любовника стесняешься? Соси, тварь! Неблагодарная сука! Чонин чувствовал, как нарастает в его груди желание убивать, он сжал кулаки и снова окинул собравшихся альф и пьяных испуганных омег бешеным взглядом. — Где. Мой. Омега?! — раздельно произнёс он, пристально следя взглядом за ними. — Я убью всех, если с ним что-то слу… И в это время он заметил, как О Нидже испуганно косится на портьеру за диваном, на котором сидит, и туда же посматривает Мин Дохе, которую прижимает к себе один из стариков-альф. Чонин было рванулся туда, но отец вдруг крикнул во всё горло: — Взять! Ни на что негодные твари! Чонина схватили сзади, начали скручивать ему руки, а он в бешеной ярости вырывался, не спуская взгляда с портьеры. Диким зверем, хрипя проклятия, он выкручивался из рук охранников, но те были банально сильнее его, их было двое, поэтому он был обречён на неудачу. — Пустите! Пустите, блять, пустите меня! — рычал он, пытаясь ударит головой того, кто стискивал ему сзади руки. — Прочь! Все прочь, убью! Всех убью! Он и сам чувствовал, как горит его аромат, заполоняя всё вокруг; все в комнате стали морщиться, продираясь сквозь опьянение, один из охранников закашлялся, но Чонина не выпустил. И вдруг Чонину показалось, что он услышал стон — тоскливый, призывный стон, крик о помощи. Это подействовало на него как удар тока: всё внутри полыхнуло, он рванулся так, что кашлявший охранник отлетел в сторону, а другому он с разворота двинул в челюсть, и он рухнул прямо на стол. Омеги завизжали, альфы заорали, недовольные громкой вознёй, но он уже никого не слышал и ничего не видел, кроме двери, которая смутно виднелась за портьерой. Ткань треснула под его рукой, когда он сорвал её, а дверь послушно распахнулась от напора его плеча. Он влетел в комнату, жадно зашарил по ней взглядом и тут же нашёл то, что жаждал найти. Хёнджин полулежал на огромном сером диване почти посреди небольшой тёмной комнаты, убранной драпировками и подсвеченной скрытыми в потолке и по стенам лампами, которые создавали атмосферу откровенной интимности. На нём были брюки с расстёгнутой ширинкой и без ремня, рубашка была в беспорядке: кажется её порвали, расстёгивая, и светлая грудь его с тёмными кружками сосков была бесстыдно выставлена под облизывающий её мягкий, вкрадчивый полусвет. Голова омеги была запрокинута на спинку дивана, а руки бессильно опущены вдоль тела. Он тяжело дышал и хрипло постанывал, словно ему было больно. Чонин бросился к нему, сжал в объятиях, склонившись, и проговорил срывающимся голосом: — Джини! Мой Джини! Что с тобой?! Хёнджин сжался в его руках, голова его дёрнулась, и он гулко простонал: — Б-больно… Почему так… больно… — Его пальцы слабо заскользили по плечам Чонина, явно пытаясь оттолкнуть. — Нет, нет… не смей, нет… нет!.. Голос его звучал отчаянно жалко, кадык ходил туго: он явно пытался сглотнуть, но отчего-то не мог. Глаз он не открывал, а бледные губы всё шептали, пока он ворочался в руках стискивающего его бездумно и отчаянно Чонина: — Нет, нет, нет… не смей меня… трогать… нена… вижу… только не… так… не… снова так… нет, нет, нет… — Джини, Джини, милый, скажи, что с тобой? — склоняясь к его губам, дрожащим голосом произнёс Чонин. — Что они сделали с тобой, милый мой, омега… мой омега… — Ян Чонин! — неожиданно раздался позади него хриплый голос. Он вздрогнул всем телом и, зарычав, прижал Хёнджина к себе, и лишь потом повернул голову. Рядом с ним, видимо, выйдя из душа, который был в комнате своим, стоял господин Хирохито. Он был бос, на нём был банный халат, а в руках у него было полотенце, которым он вытирал влажные волосы. — Вы! — выдохнул Чонин и, оскалив зубы, стал медленно подниматься, загораживая собой своего омегу. — Мерзавец! Старый пёс! Что ты сделал с ним! Слова срывались с его губ горячими каплями свинца, он сверлил тяжёлым взглядом японца, и то, что тот лишь высокомерно приподнял бровь, меряя его холодным взглядом, взбесило его до зубовного скрежета. Он понимал, что, если сейчас кинется на Хирохито, то всё, над чем он трудился столько времени, пойдёт псу под хвост. Но эта мысль скользила по краю его сознания, теряясь в гневе, который охватывал его буйной алой волной, и ярости, которая заставляла его клыки вылезти почти наполовину, а пальцы сжаться в кулаки. Он едва сдерживался, чтобы не напасть на этого альфу и не разбить ему в кровь его наглую морду. Вдруг сзади снова раздался жалобный высокий стон, и он, скрипнув зубами, разжал кулаки. — Просто скажите, что вы сделали с ним? — раздельно, словно японец мог его понять, сказал Чонин. — Хотя нет. Просто убирайся с дороги! И он уже было хотел развернуться, чтобы подхватить Хёнджина на руки и бежать с ним — скорее, в больницу, куда-то ещё, так как явно омеге было плохо, — но голос Хирохито, размеренный, ледяной, его слова — с большим акцентом, но вполне ясные — остановили его и заставили замереть в ужасе. — Омега моя, Ян Чонин. Он плата. Моя доля в сделка. Всегда есть плата. С тобой — он плата. Я… — Он стал медленно, по кругу, обходить Чонина, не сводя с него тяжёлого, как каменная плита, взгляда. — …хотел ты. Да, хотел, чтобы быть ты. Ты красивый. В моя вкус, очень. Голос японца стал хрипловатым, низким, и неожиданно Чонин почувствовал, как на него волной хлынул тяжёлый сандаловый дух — явно аромат альфы. Тут же чуть повело голову, Чонин зло оскалился, тряхнул волосами и сузил глаза, внимательно глядя на японца, который стоял в трёх шагах, разминая шею и всё так же сверля его своими глазами. — Твоя отец сказал нет, — продолжил скрипуче Хирохито, — сказал: есть омега, мужчина. Быть он. Я не хотел, я хотел, чтобы быть ты. Я трогал ты — ты молчал. Я думал: согласный. Но твоя отец привёл это. — И он небрежно кивнул на Хёнджина, который, словно услышав, снова коротко и мучительно простонал, рождая в груди Чонина всполох боли. — Это мой омега, — сквозь зубы процедил он. — И я тебе его не отдам. Что ты сделал с ним? Почему ему так больно? Ты… — Он задохнулся, хрипло и туго кашлянул, но смог спросить: — Ты изнасиловал его? Ты его… — Нет, — качнул головой Хирохито. — Я ждал. Немного мял. Он вкусный. Тоже. Ты вкусный больше. — Ждал? — тревожно и зло переспросил Чонин. — Чего? — Течка, — пожав плечами, уронил Хирохито. — Сейчас течка. — Что-о?! — снова задохнулся от ужаса Чонин. — Вы что, вызвали у него течку? Японец хмыкнул и легко кивнул. — Омега, — презрительно сказал он. — Гордый. Долго толкал. Но течка быть. Вот он и лёг под… — Сволочи! — в ярости крикнул Чонин. Больше не глядя на японца, он развернулся к Хёнджину и снова схватил его в объятия. Понятно стало, почему ему так хотелось укрыть несчастного омегу в своих руках, накрыть своей одеждой и спрятать ото всех. У Хёнджина началась химическая предтечка, когда омега совершенно переставала контролировать свой запах, была в полусознательном состоянии и… безумно, просто до смерти нуждалась в заботе, объятиях, касаниях. Именно поэтому мерзавцы, которые хотели овладеть непокорной девушкой… или юношей-омегой, всыпали им катализатор течки, своеобразный афродизиак, очень сильный, безотказный и имеющий массу побочных эффектов. Он делал желанную жертву не просто беспомощной — она начинала тянуться к своему насильнику, потому что нуждалась в нём на физическом уровне. Не понимая, что делает, она полностью отдавалась своей внутренней омеге, которую в естественную течку всё же можно было контролировать, но химическая насиловала волю до такой степени, что в предтечку омега полностью теряла человеческие, условные рефлексы и не могла себя защитить. Однако Хёнджин, несмотря на это, первым делом снова попытался оттолкнуть прильнувшего в порыве отчаяния к нему Чонина. Слабо, всё так же не открывая глаз и жалко постанывая, он тем не менее противился ему, вышёптывая сухими губами: — Н-нет… нет, нет… не… смей… те… — Джини, хороший мой, — надрывно выхрипел Чонин, — пойдём со мной, слышишь? Не сопротивляйся, я унесу тебя, я… я заберу тебя отсюда, слышишь? Длинные ресницы дрогнули, и Хёнджин медленно приоткрыл глаза. — Директор… — едва слышно прошептал он. — Помогите… мне… — Ты не забираешь его, — перекрыл его шёпот ледяной и жестокий голос Хирохито. — Омега — плата. Он будет здесь. Ты или он. Будешь ты — омега уйдёт. Нет — я… — Пошёл нахуй, — хрипло выплюнул Чонин, не поворачивая к нему головы, потому что в это время подсовывал руки под Хёнджина, чтобы поднять его. — И сделку свою туда же забирай. Хёнджин был тяжёлым, но он больше не сопротивлялся, вяло привалился к плечу Чонина щекой и лишь дышал по-прежнему тяжко. Чонин развернулся и в упор посмотрел на щурящегося на него японца, у которого от гнева раздувались ноздри, а побелевшие губы были сжаты в одну линию. — Только попробуй меня остановить, ёбаная тварь, — негромко и напряжённо сказал Чонин. — Сейчас я выйду отсюда, и мы больше не встретимся. И знаешь что? Только это спасёт тебя. Если я ещё раз увижу тебя, убью. И никто меня не остановит. Он сузил глаза и шагнул прямо на японца, потому что тот стоял у него на пути. Хирохито отступил. Сделал шаг назад, а потом в сторону и отвернулся, демонстративно зло хмыкнув. Тяжёлыми шагами Чонин прошёл через комнату, подтолкнул ногой приоткрытую дверь и лицом к лицу столкнулся с отцом, который как раз встал ему навстречу с ближайшего дивана. Больше никого в этой комнате не было, в том числе и амбалов-охранников. Но Чонин не обольщался: они точно стояли за дверью. — Остановись, — негромко сказал отец. — Нини, ты хоть понимаешь, что ты наделал. — Что я наделал? — переспросил Чонин с горькой усмешкой. — Это ты что наделал, отец? Ты отдал вместо меня этого омегу, а ведь у него семья, у него ребёнок. — Я не на заклание его отдал, — громко и зло крикнул отец, и Хёнджин на руках Чонина коротко выскулил и прижался к нему. Чонин крепче сжал его и закусил губу, чтобы не выматериться. Отец смотрел на них красными от злобы глазами и цедил слова так, словно они давались ему с трудом: — Ничего с ним не будет. Течку проведёт с Хирохито, получит огромную компенсацию. Мы умеем затыкать такие рты, ты же знаешь. Получит должность в моём офисе, чтобы не светить перед тобой лицом, я двину его пару раз наверх — и будет жить со своим нагулянным непонятно от кого ребёнком себе счастливо! Такие, как он, только рады, когда всё так складывается в их жизни! Он будет получать хорошие бабки, я дам ему всё, чего пожелает! — Так ты себе его присмотрел? — подрагивая ноздрями от ненависти, тихо спросил Чонин. — Что, тень Анхёна не только мне спать не даёт ночами? — Он на него похож, — так же тихо, не сводя с Хёнджина взгляда, проговорил отец. — Ты заметил? Только лицо добрее. И нежный. Я предлагал ему уже перевод к себе, но он не захотел. Было бы проще, если бы ты… — Он поднял взгляд на поражённого Чонина, до которого только что дошло, в чём именно сейчас признаётся ему отец, потому что вообще-то реплику об Анхёне он кинул, почти не думая, желая сделать больно. — Нини… Отдай его мне. Сейчас. Просто отдай. Он нужен нам, нужен компании. Этот контракт поднимет нас на новые высоты, а без него путь на японский рынок нам заказан. Он стиснул кулаки, и неожиданно его лицо исказилось злобой так, что Чонин невольно отступил. — Ты отнял у меня Минсук! Ты и так лишил меня её! Ты трахал её, я знаю, трахал! Просто так ведь, да? — Чонин невольно снова отступил, смятённый его отчаянием. — А я… Думал, что она будет моей последней!.. Я любил её, любил! Доверял, как себе! А она вот так просто взяла — и соблазнила тебя, сука! Сука! Сука! — Он в ярости прошёлся пальцами по своим волосам и впился в Чонина чёрным от злобы взглядом. — Ну, так просто отдай мне этого омегу! Обмен, понимаешь? И забирай её тогда, забирай! Всё равно я больше к себе её не подпущу, тварь неблагодарную! Просто положи Хвана сюда и уходи, забудь его! Я всё сделаю, никто особо не пострадает, я верну Хирохито, я вывернусь наизнанку, но ты получишь свой контракт — просто отдай мне чёртова оме… — Пошёл нахер, — твёрдо перебил его Чонин, осознавая, что ещё немного, и он кинется на старика с кулаками. — И ты. И контракт твой. И Япония твоя, которая мне нахер не нужна. Заявление я напишу, когда… — Он сглотнул и молча пошёл широкими шагами к двери. Пнул её два раза — и она послушно открылась, а охранник, который её придерживал, тут же испуганно отступил, пропуская его. Не глядя ни на кого из косящихся на него людей за столиками, Чонин прижал к себе свою драгоценную ношу и понёс её к выходу из ресторана. — Куда? — боязливо косясь на него, обнимающего укрытого его пиджаком Хёнджина, спросил водитель. — На квартиру, — коротко бросил Чонин и прикрыл глаза. — На квартиру. Потому что я не знаю, куда ещё… Машина тронулась — лишь тогда он смог вздохнуть спокойно, и тут же блаженство растеклось у него по горлу и груди. «Мой омега, — тоскливо и томно подумал он, жадно дыша яблочной розой, нежной, кисло-сладкой и хрустально свежей, — что же теперь нам с тобой делать? Что, а? Я не смогу… Понимаешь? Я ведь… не смогу!»