Репутационные потери (18+)

Хёнджин опирался на него тяжело, он закатывал глаза, словно теряя сознание, облизывал губы и тихо, глухо стонал. Содрогаясь всем нутром от накатывающего на него яростного возбуждения и желания прижать омегу к ближайшей стене, содрать с него едва застёгнутые брюки и грубо отыметь, Чонин стискивал горло собственному внутреннему альфе и вёл Хёнджина от машины по парковке к лифту, а потом поднимался к своему пентхаусу. Омега словно испытывал его, жестоко, изощрённо: он цеплялся слабыми руками ему за грудь и бёдра, лепетал что-то невнятное, дышал тяжело и невыносимо сладострастно пах жаждущей розой, полностью забившей в его аромате теперь и свежее, нежное яблоко, и спокойное дерево. Лифт вёл прямо в квартиру, так что не нужно было открывать дверь, но это сделало всё лишь сложнее: Хёнджин так и не пришёл в себя, и, стоило им войти, стоило ему почуять стойкий альфий аромат, которым, естественно, была пропитана квартира Чонина, он застонал громче, водя носом и жадно вдыхая напоенный этим соблазном воздух, а потом совершенно ослаб, едва не повалив Чонина на пол вслед за собой. — Джини!.. Джини, мой Джини… — Чонин перехватил его поудобнее. — Сейчас, сейчас… мы в ванную, да? Тебе надо в ванную, там… там полегче… — Альфа… — простонал Хёнджин. — Нет, п… пожалуйста… — Что? Что, любимый? — тут же, беспокойно взглядывая на него, спросил Чонин. — Пожалуйста… хотя бы… немного… тебя… И Хёнджин неожиданно навалился на него самого, разворачивая и впечатывая в стену. Внезапно очень сильный, он стиснул Чонина так крепко, что тот лишь кудахтнул от неожиданности — и тут же утонул в жарком, властном, как цунами, поцелуе. С хриплым стоном Хёнджин вылизывал ему губы, торопливо толкнулся в рот — и нырнул туда языком, сводя Чонина с ума своей горячей, ароматной, обильной влагой. Они захлёбывались, жадно пробуя друг друга, и Чонин чувствовал, что его внутренний альфа рвёт поводок, что он готов прямо сейчас, прямо здесь, на полу, взять этого омегу без жалости, без стыда, без мысли о том, что будет дальше. «Наплевать! — яростно рычал его зверь, пока сам он вылизывал духовитую, влажную от пота шею омеги, которого уже сам прижимал к стене со всей дури. — Наплевать! Мой! Мой! Мо-о-о-ой!» Что его остановило, он и сам не понял. Может, жалобный, хриплый стон «Подожди-и-и…», который ему почудился посреди всего этого безумия, когда он уже рвал с омеги и без того лишённую пуговиц рубашку, а может — невыносимо чужой аромат сандала, из-за которого у него на мгновение в памяти вспыхнули жгучие, полные яростной похоти глаза Хирохито. Он замер, ощущая, как крепко стискивает его Хёнджин, и вслушиваясь неожиданно испуганно в то, как слабо и сладко он стонет. Омега был полностью покорен: он едва стоял на ногах, держась за плечи Чонина, голова его была повёрнута в сторону, а шея, уже покрытая алыми следами, беспомощно открыта воспалённому взгляду альфы. Может — это? То, как послушно Хёнджин, гордый, неприступный в своей потрясающей мягкости Хван Хёнджин был сейчас готов принять от него всё? «Это не он! — обожгло Чонина горечью осознания. — Это не он! Это… Прекрасное, но обезумевшее существо, которое одурманено самим собой и своими… нет! Даже не своими желаниями!» — Джини, — прорычал он, перехватывая омегу так, чтобы можно было вести его, — мы идём в ванную, ты меня понимаешь? Обопрись, ну же, давай! Сердце колотилось как бешеное, член грозил разорвать ширинку, но он лишь стискивал до скрежета зубы и тащил Хёнджина до ванны, попутно кляня неудобную для него сейчас планировку собственной квартиры и пытаясь отвлечься от того, как маняще зазывал его аромат омеги, как призывно постанывал своё сладкое «А-альфа-а» этот потрясающий мужчина — как хотелось плюнуть на всё и взять, взять, взять уже своё! — Милый, погоди… вот так. Порожек, вот так… Стой вот так. Сейчас я наберу… Джини? Сейчас, сейчас… погоди… Руки тряслись и пальцы не слушались, дикое желание туманило разум, зубы так и норовили оскалиться в жадную гримасу хищника, но он упорно двигался к своей цели: быстро ополоснул ванну, заткнул пробкой, открыл краны и отрегулировал воду. Однако когда повернулся, увидел, что Хёнджин бессильно сидит на полу, облокачиваясь спиной о стену, и держится за живот, бледный и мокрый от пота. Предтечка заканчивалась. Под химией она часто была быстрой и тяжёлой. А потом подступали настоящая боль и похоть, с которыми справляться омеге было всегда крайне тяжело. Чонин не то чтобы много об этом знал, как и все — из школьного курса анатомии, да пару раз везло и он попадал на начинающих течь прямо под ним омег. Они рассказывали между страстными приступами о том, что чувствуют, говорили, что так у всех — отсюда и невеликий, но опыт. «Он не сможет сам, — понял Чонин. — Ванна не вариант, он просто упадёт, а боль будет лишь нарастать. Ему нужен… — Он зажмурился и несколько раз ударил себя по щекам. — Соберись, блять! Соберись!» — Джини, — дрожащим от напряжения голосом выговорил он, — ты меня слышишь? Понимаешь? Словно сжалившись над ним, Хёнджин медленно открыл полные мути глаза. Увидев это, Чонин зачастил, чтобы успеть в просветление: — Сейчас я тебя в душ, хорошо? Ты сможешь сам раздеться? Сможешь? Надо тебе, надо, все говорят, что тёплый душ помогает, что немного хотя бы время оттягивает, а? А потом я тебя в спальню, сам в аптеку за деблокаторами и криотечкой, хорошо? — Мне нельзя, — глухо прошелестел Хёнджин, с трудом, на дрожащих руках, стараясь подняться. — Крио… Мне нельзя… Иначе я не смогу… больше… Нельзя мне… Чонин растерялся. Препараты криотечки давали возможность заблокировать проявления нежелательного гиперактива, это он знал, так как пару раз его просили их купить. Омеги по разным причинам откладывали течку, например, когда хотели именно это время провести в особых условиях. И, честно говоря, он очень рассчитывал на крио, когда волок сюда полутечного омегу. Он ведь отлично осознавал, что Хёнджин, очнувшись, ни за что не простит ему, если он воспользуется его состоянием и кинется «помогать», так что хотел лишь дать омеге время до утра, чтобы жар выкипел с крио — да, было бы очень нелегко, но это же лучше, чем три дня химозного гиперактива, когда внутренности выворачивает, а реально помочь может только одно — именно то, за что потом Чонина не простят! — Джи… ни, — рвано выговорил он. — Ты… уверен… Может, один раз можно? Хёнджин закрыл глаза, и у него задрожали губы. Чонин тут же поспешно склонился над ним и обнял за плечи. — Ладно, ладно, хрен с ним, обойдёмся без крио. Давай, милый, давай, тем более надо поторопиться, надо душ… скорее в душ надо… Он понимал, что время на исходе, что он, рассчитывая на лекарство, непростительно долго возился и сейчас Хёнджина ударит по-настоящему. Но омега, опутанный своим полувменяемым состоянием, двигался едва-едва. За то время, пока Чонин менял режим воды и спускал набравшееся из ванны, он смог лишь наполовину стянуть с себя рубашку и, словно под гипнозом, стоял, покачиваясь, вяло пытаясь расстегнуть пуговицу на ширинке. Обернувшись, Чонин коротко выругался, быстро помог ему избавиться от остатков рубашки, а потом, стиснув зубы, опустился перед ним на корточки и осторожно потянул с него брюки вместе с боксерами. Он не хотел смотреть, не хотел дышать рядом с Хёнджином, но не мог: глаза прикипели к невыносимо притягательному виду, что ему открылся. Этот мужчина был совершенен везде. Его гладкая кожа, обтянувшая крепкие бёдра, его идеальной формы задница, его напряжённый член на уровне Чонинова рта — всё это било в голову почище виски. Чонин не был ангелом, он и приличным-то человеком был через раз. Выдохнув со свистом и тихо замычав от наслаждения, он повёл руками по ногам замершего и даже стонать переставшего Хёнджина, огладил ему голени, колени и повёл назад. Прижавшись плечами к его бёдрам, зарываясь носом в нежные завитушки волос в его паху, он жарко выдохнул: — Джини! Мой Джини… Как же я тебя хочу… Содрогнувшись от волны возбуждения, он стиснул в ладонях упругую задницу омеги и с низким жарким стоном приник губами к его подрагивающему члену у основания, там, где пахло так пряно и вкусно, что слюна наполнила ему рот. Мокро облизав напряжённую плоть, он снова стал целовать её. — Директор… Ян… — неожиданно услышал он и тут же отпрянул от желанного тела, едва не давясь этой слюной. Вскинув глаза, он увидел, что Хёнджин смотрит на него смятенно, но не с испугом, а с изумлением. Они замерли, впиваясь друг в друга взглядами, а потом Чонин, не отрывая глаз от него, медленно встал, и Хёнджин тут же отступил, хватаясь пальцами за раковину. — Идите в душ… Хёнджин… — тихо сказал Чонин, начиная дышать тяжело от того, что всё внутри разрывалось в желании выплеснуться огромной волной страсти. — Идите… Сами сможете? Хёнджин кивнул, но не двинулся с места, продолжая смотреть на него во все глаза. Чонин развернулся и заставил себя выйти из ванной. И закрыть за собой дверь. Он успел даже сделать несколько шагов в сторону двери из квартиры, решив уйти и просто оставить омегу проводить течку здесь, в его доме, где он точно смог бы найти себе безопасное и пахнущее силой альфы место, где ему будет, возможно, не так страшно и мучительно, но… Но в это время из ванной раздался звук падения, жалобный вскрик и стон: — Альфа-аа-а! Помоги-и-и… Не помня себя, Чонин развернулся и ворвался в уже наполненную паром ванную. Рывком отдёрнул занавеску и зарычал: Хёнджин стоял на коленях спиной к нему, опираясь одной рукой о бортик ванны и привалившись к стене виском. Вода скатывалась по его телу, блестя в электрическом свете и одевая омегу прозрачно-серебристым плащом. Второй рукой Хёнджин держался за низ живота и стонал, явно не в силах подняться. Как был, прямо в одежде, Чонин шагнул в ванну, опустился рядом с омегой на колени и обнял его со спины, прижимая к себе. — Больно? — громко, надрывно спросил он. — Тебе… больно, Джини? — Больно! — В голосе омеги слышалась мука. — Я… умру… сейчас… Чонин скрипнул зубами и потянул его на себя, выпрямляя на коленях и прижимаясь к нему сзади теснее. — Тише, — проговорил, приблизив губы к уху Хёнджина, — сейчас будет легче… Уверенной рукой он нащупал член омеги, взялся сразу основательно, крепко и стал водить размеренно, даже грубовато, не с целью приласкать — с целью довести до оргазма. Он нужен был сейчас Хёнджину как воздух — этот оргазм. И лучше не от своих рук. Так что Чонин обнимал его через грудь и дрочил ему остервенело и быстро, чувствуя, что и сам близок — так отзывчиво подрагивало тело в его руках, так сладко стонал Хёнджин, забывая обо всём. Не выдерживая собственного напряжения, Чонин впился губами в шею омеги, и тот вскрикнул жалобно и нежно, и у Чонина всё потемнело перед глазами, он стал терзать его шею зубами, прикусывая, всасываясь и лаская его всё быстрее. Понадобилось очень немного, чтобы Хёнджин задышал рвано, стиснул ногу Чонина до боли и выгнулся, кончая ему в ладонь. Тело его трясло и потягивало судорогой, и Чонин не спешил отпускать мокрую плоть — водил и водил по ней, сжимая теснее, от чего Хёнджин дышал уже со всхлипами, но не вырывался. Ему явно было хорошо — слишком хорошо, чтобы просить альфу прекратить. Чонин прекратил сам. Трясущимися руками обмыл омеге живот и уже чуть обмякшую плоть, потянул его вверх за плечи, поднимая на ноги и понимая, что сейчас его собственный член разорвётся. Надо было уходить. Срочно уходить! Но Хёнджин, словно в полусне, мял ладонями ему ноги и тяжело налегал на его грудь. А потом Чонин почувствовал, как рука омеги повела по его бедру и накрыла колом стоящий член. Он тут же попытался отстраниться, но Хёнджин сжал его крепко, не пуская. — Джини… — Голос предательски сипел, выдавая едва сдерживаемое желание. — Пожалуйста, отпусти… меня… Я ведь не… железный… Мм… что ж ты… Отпусти, глупый… — Нет, — прошелестел Хёнджин и начал мять его, забирая в ладонь больше плоти. — Не-ет… Я тоже хочу тебя… Так хочу… — Он повернул голову и нашёл пьянеющий взгляд Чонина, который уже просто не мог заставить себе вырваться, двинуться — да даже просто снова начать нормально дышать. — Поцелуй меня… Чонин снова обнял его и приник к полуоткрытым губам. Рука Хёнджина между их телами двигалась медленно, а вот башню у Чонина снесло очень быстро. И когда Хёнджин оторвался от его губ и опёрся на мокрый кафель стены, прогибаясь в спине и оттопыривая задницу, всё внутри у него вспыхнуло и занялось ярким пламенем, топя его в страсти — необоримой, неодолимой, страшной в своей неотвратимости. Он расстегнул ширинку, достал звенящий от напряжения член, мокрый и скользкий от смазки, и несколько раз провёл по нему, не сводя взгляда с половинок омеги, на которые падала вода, отскакивала от молочной кожи и делала её ослепительной. Хёнджин опёрся виском о стену и, взявшись за ягодицы, раздвинул их, открывая горящему взгляду выбранного альфы самое драгоценное. Ни о чём больше не думая, Чонин толкнулся в него с ходу глубоко, насадился по основание, проникая почти без сопротивления в обильно увлажнённое смазкой нутро, и зарычал яростно и громко от невероятного наслаждения. Ухватив Хёнджина за бёдра, вышел почти полностью и снова толкнулся в него — в сладкое, упругое тепло, где было так хорошо, что он едва не кончил тут же. Хёнджин снова опирался на стену руками, выгибался в спине и стонал — хрипло, высоко, откровенно. А Чонин трахал его долгими и медленными толчками, умело сдерживая себя, чтобы дольше испытывать это невероятное наслаждение: тело омеги, которого он столь давно желал, было в его в руках послушным, Джини принимал его член и отзывался стонами, полными искреннего удовольствия. — Божественный!.. — выстонал Чонин. — Мой прекрасный… Мой горячий… омега… Я… Я так хочу… — Узел!.. — перебил его долгий и требовательный стон Хёнджина. — Узел, а-а-альфа-а-а… Туманом накрывало настойчиво, всё тело прошивало от судорожного желания немедленно кончить и насадить омегу ещё глубже, на узел, чтобы накачать его семенем и сделать полностью своим, только своим — навсег… — Узел, альфа-а-а!.. Чонин выгнулся и с силой вошёл глубоко в нутро, так, что омегу дёрнуло на его члене, но потом так же резко он вышел из Джини, отстранился и, сжав ствол ладонью и яростно зарычав, кончил ему на мокрые половинки. Тяжело дыша, он смотрел, как вода быстро смывает белые следы с жемчужной кожи омеги, и пытался прийти в себя. — Почему? — услышал он тоскливый всхлип. — Почему… Я хочу тебя… альфа! — Джини, — прошептал он, перехватывая омегу двумя руками, — любимый, я сейчас… сейчас… Он ловко развернул вяло хнычущего Хёнджина, усадил его на бортик ванны, прислонив к стене, и быстро опустился перед ним на колени. Хёнджин капризно заныл и попытался его оттолкнуть, когда он обхватил его бёдра и приник губами к напряжённому члену. Но Чонин не шелохнулся. Он насадился глубоко и стал ласкать омегу языком, а потом, с восторгом слушая его сначала неуверенные, а потом всё более звонкие стоны, стал умело сосать ему, беря до основания и выпуская, облизывая головку и снова опускаясь почти до горла. Надолго Хёнджина опять не хватило: он вцепился Чонину в волосы, несколько раз насадил на себя, поддавая бёдрами, и кончил ему в рот, дрожа чуть выгнутым телом и дыша бурно и хрипло. После этого, ослабевшего совершенно, Чонин вымыл его, быстро обтерев гелем, обернул вокруг его бёдер пушистое полотенце и, подхватив на руки, понёс в спальню. Сам он был насквозь мокрым, с него текло на пол, но ему было не до порядка: он держал в своих объятиях самое дорогое, что было у него сейчас в жизни — какая нахрен разница, в каком виде была его одежда и волосы? И только когда Хёнджин, свернувшись калачиком, тихо засопел в его постели, на время оставленный жестокой течкой, он встал с пола около кровати, куда опустился без сил, и, спотыкаясь, пошёл в ванную, чтобы хотя бы немного привести себя в порядок и обдумать, что ему, твою мать, делать дальше?