Репутационные потери (18+)

Чонин смотрел в монитор, пытаясь сосредоточиться на документе, который был открыт перед ним. Это было заявление об отставке. На самом деле, когда он посылал отца по всем известному адресу, он не задумывался, насколько кардинально поменяется его жизнь, если всё на самом деле будет разрушено его словами и действиями. Тогда он вообще ни о чём не мог думать, кроме спасения Хёнджина. А вот сейчас, глядя на текст этого черновика, он начал осознавать размер того пиздеца, который намечался в его жизни. На самом деле он ведь вообще не имел представления о том, как жить без всего того, что сейчас составляло его жизнь: деньги, которые не приходилось считать, свобода, которую дают эти самые деньги, работа, которая нравилась и приносила внутреннее удовлетворение и ощущение, что жизнь не проходит зря и мимо. Знакомые своего круга, клуб, где его знали щедрым клиентом и стелились перед ним дымом по земле. Что из этого всего останется у него, если он, как совсем недавно хотелось и казалось необходимым, вильнёт хвостом и нырнёт в свободное плавание? Нет, конечно, запасные варианты у него были: мир огромен, на его счетах много денег, их вполне достаточно, чтобы или уехать куда-то и начать всё совсем заново, или прямо здесь, в Сеуле, попробовать своё дело открыть. Да, это грозило весьма серьёзным геморроем, но на крайняк подходило. А ещё можно было затолкать свою гордость глубоко в задницу и пойти на поклон к отцу. Всё-таки уход Чонина ударит не только по нему самому, но и по компании. Отец… Ну, поорёт, пару раз закроет перед его носом дверь, но они оба будут знать, что в конце концов и он тоже почти в безвыходном положении: заменить сына полноценно ему на данный момент некем. Даже если не выгорит с Японией — особенно если не выгорит — компании нужна будет и деловая хватка Чонина, его связи, и его капитал в акциях, в конце концов. Своего Чонин добился: Хван Хёнджин спал сейчас в его постели и никуда из неё он не собирался его выпускать. Он взял этого омегу в бою и дал твёрдо понять всем заинтересованным, что Хёнджин — его, что трогать его себе дороже, что Чонин будет драться за него. Он рвано выдохнул, успокаивая тревожное сердцебиение и мгновенную горячку в паху от мысли об омеге. Не сейчас. Слишком много всего надо решить, прежде чем снова можно будет… Чонин откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Хёнджин был вымотан их последним разом, когда он сам напал на прикорнувшего рядом с ним альфу. Чонин прилёг на самом деле лишь на пару минут после душа, собирался прикрыть глаза и отдохнуть чуть-чуть, а потом одеться и пойти готовить им еду. Но ушёл в сон мгновенно, а проснулся от того, что его целуют и дрочат ему со страстью, так, что член уже звенит от напряжения. Он громко зарычал, ухватил обнажённые сильные плечи и перевернул Хёнджина на спину. Только тогда, распахнув глаза, увидел его искажённое страстью и новой болью лицо. — Пожалуйста! — выдохнул омега ему в губы. — Да! — отозвался он рокотом и, приникнув к его губам, направил себя в его нутро. В этот раз всё было грубее и жёстче, он вбивал омегу в постель, едва жалея, но не забывал целовать его приоткрытые в жарких стонах губы, кусать уши и шею, пока долбил мелко и быстро, ласкать грудь, когда, перевернув на живот, толкался с силой в самую глубь, чтобы забрать его — исходящего высокими и сладкими криками — всего полностью, до сердца, до самого истинного, что было в нём. Но вынуть вовремя успел, едва-едва, но всё же. И противостоять слёзным мольбам омеги об узле тоже смог. Правда, далось ему это с гораздо большим трудом: оргазм был крышесносным и вызвал огромное желание продолжить, остаться в тугих объятиях горячего и мокрого счастья подольше, лучше — остаться там навсегда. Но что-то внутри настойчиво толкало и скреблось: это перебор, этого простить и главное — понять Хёнджин никак не сможет. Сам же Хёнджин в этот раз не злился, не хныкал, но и доводить его минетом не нужно было: он кончил вместе с Чонином, обильно и мощно, залив всё вокруг и ароматной смазкой, и спермой. Поняв, что Чонин снова не будет брать его с узлом, он просто жалобно заплакал, но Чонин прижал его к себе, гладя по голове и шепча слова любви, и он уснул быстро и тихо в его руках чистым и светлым сном младенца. Чонин приготовил мясо и куриную лапшу, нагрел воду для чая, а потом пошёл в кабинет размышлять о своём будущем. Составил заявление об уходе, прикинул варианты и, когда снова подумал об омеге, который сейчас отдыхал в его комнате, вдруг замер с широко открытыми глазами, внезапно поражённый одной мыслью, которая почему-то раньше ему в голову не приходила: а что, собственно, подумает по поводу всего произошедшего Хёнджин? Как-то Чонин не сразу это осознал, но ведь омега вполне мог и в полицию заявить на отца, на компанию, на Хирохито — на всех, кто был в проклятой комнате, где его едва не изнасиловали, накачав катализатором течки. Когда эта простая мысль озарила Чонина, он стиснул в пальцах ручку так, что она поломалась. Что будет с компанией, если Хёнджин настоит на настоящем, открытом конфликте, на скандале со СМИ или хотя бы просто судом? У Чонина волосы зашевелились на голове, когда он прикинул, во что именно встанет отцу его желание угодить японскому гостю, если Хёнджин потребует справедливости. А ведь он должен будет! Потому что это будет правильно! Более того, как альфа Хёнджина Чонин должен будет поддержать его, всемерно оказать содействие, чтобы мерзавцы, которые воспользовались своим положением и его наивностью были наказаны как можно суровее! Но, совершенно растерянный сейчас, Чонин не испытывал желания мстить отцу или Хирохито. Он понимал, что если всё, что случилось — и случалось, он был уверен, неоднократно — в той самой комнате, станет известно хоть сколько-нибудь широкой публике, компании, которой он отдал большую часть своей жизни, будет нанесён очень серьёзный, если не смертельный удар. Если бы Хёнджину попытались навредить рядовые сотрудники, если бы не была замешана его омежья сущность или понятие течки — очень чувствительное для общества — можно было бы хоть как-то выкрутиться: откупиться очень большими деньгами, низкими поклонами перед журналистами, многочисленными извинениями, написанными «от руки» (при помощи ИИ, конечно, но кто докажет?) и выложенными на сайтах всех филиалов компании; можно было бы попробовать договориться с самим Хёнджином непосредственно, уверив его, что виновные будут уволены и нигде больше и никогда не найдут достойной работы. Но сейчас речь шла о развлечениях главных людей в компании, очень успешных, очень богатых, к которым общество среднестатистических неудачников по традиции никогда не испытывает ни симпатии, ни доверия, чьи промахи всегда встречаются восторженными проклятиями до небес, даже если они позволяли себе не слишком серьёзные слабости, а уж тут их растопчут в мгновение ока и с особым удовольствием, потому что они на самом деле этого заслуживали. Там, в проклятой комнате ресторана, сидели пьяные топы, альфы, которые стали свидетелями готовящегося жестокого изнасилования течного омеги, и они не только ничего не предприняли, чтобы вступиться за него, но и привели своих омег, чтобы трахать их и упиваться их стонами, пока за стеной будут истязать обеспамятевшего из-за течки мужчину, человека, который и так традиционно считается страдающим от предвзятого отношения альф своего окружения. Бинго, сука. Полное и неотвратимое бинго. Чонин стиснул пальцы в кулак и в бешенстве грохнул им по столу. Флёр аромата Хёнджиновой течки, его собственный страх, дурманивший ему мозги, беспокойство о сиюминутных проблемах — всё развеялось сейчас, и неприглядная, отвратительная правда о том, что случилось с людьми, которых он знал, предстала перед ним во всём своём ужасе. — Репутационные потери, отец? — горько прошептал он, глядя в одну точку и пытаясь успокоить хоть немного цунами в груди. — Ты так переживал за репутацию компании, что заставил меня приблизить к себе парня-омегу, а сам, наплевав на всё, решился на такое! Он стиснул зубы и закрыл глаза. Решился? А может, недолго и решал? Сколько раз отец такое уже проворачивал? И всё разруливал после? И с Хёнджином — не вмешайся Чонин — разрулил бы? Даже план составил, что за чем. Подсунул сыну невесту и любовницу… Хотя нет, кажется, трахаться с начальником было самостоятельным решением Ли Минсук. Чонин злобно хмыкнул и снова стиснул кулаки. «Ты обманул меня, отец! — подумал он. — И это едва ли не комплимент, да? Понимал, что я ни за что не соглашусь на эту кринжатину? Или, может, боялся, что я не соглашусь потому, что осознаю, наконец, насколько мне дорог Хёнджин и встану у тебя на пути? Когда ты понял, что я влюблён в него? На первом же собрании? Тогда ты так на него смотрел, сверлил взглядом! Я то, идиот, думал, что ты недоволен тем, что я облажался, а он меня спас, а ты? — Он зажмурился и встряхнул головой, пытаясь отогнать самые страшные мысли. Не получилось. — Уже тогда понял, что можно расплатиться с Хирохито не моей, а омежьей задницей? А потом, униженного, растоптанного, можно будет легко забрать его себе? Утешить, пригрозить, пообещать что-нибудь — и… — Зубы скрежетнули, а в сердце засвербело от ярости и боли. — …и отомстить, да? Ты ведь пытался отомстить Анхёну таким образом, разве нет? Эх, отец, отец, я думал, что ты отпустил ситуацию, что ты здоров, что оказался, несмотря на возраст, и сильнее, и мудрее меня, а ты… Я ненавидел открыто, а ты таился, врал всем, и себе тоже, разве нет? Ты сказал, что Хёнджин тебе понравился, но того, кто дорог, не подкладывают под старого развратника, чтобы получить ёбаный контракт!» Его кулак снова в ярости грохнул по столу, и он вскочил, не в силах сидеть. Сейчас всё, что он сделал для Хёнджина, казалось ему убогим и нелепым. Разве он простит? Отец накачал его возбуждающим, а сын поимел? «Спас» от Хирохито — чтобы самому трахать в течку? Героем захотел побыть? И что — надеешься на благодарность? На то, что тебя примут и останутся… — Директор Ян? Чонин зажмурился и наклонил голову, всем сердцем желая, чтобы ему послышалось, но… — Ян Ч-чонин… щи? Он с силой выдохнул и повернулся — словно в прорубь нырнул. И сердце забилось, как бешеное, и душа рванулась навстречу ему — тому, кто стоял в дверях его кабинета, опираясь на створку, одетый в его махровый халат. Волосы Хёнджина были в очаровательном беспорядке, лицо было сонным, глаза припухли и губы были обмётаны сухостью. Он моргал медленно и смотрел настороженно, исподлобья. — Привет, — тихо сказал Чонин, пытаясь остановить рвущееся от восторга и жалости сердце. — Ты… как? Хёнджин молчал, скользя туманным взглядом по стенам и мебели, и Чонин не смог остановиться: он сделал несколько осторожных шагов вперёд, так как просто невыносимо хотелось обнять, снова почувствовать омегу в своих руках, убедиться, что не оттолкнёт он с презрением и ужасом того, кто был с ним без его осознанного разрешения. При его приближении Хёнджин вскинул на него глаза, и в них Чонин не увидел страха или отвращения, лишь тревожное удивление. Но когда он потянулся, чтобы привлечь омегу к себе, тот отступил. Чонин тут же беспомощно опустил руки. Хёнджин смотрел на него недоверчиво и хлопал своими длинными ресницами, очевидно, пытаясь осознать до конца, что с ним происходит. — Джини, — тихо позвал его Чонин. — Хочешь… я всё объясню? Хёнджин поджал губы и нахмурился, но потом решительно кивнул. Чуть приободрившись и снова поддаваясь своему болезненному желанию быть рядом, близко, чтобы достать и коснуться, Чонин двинулся к нему, и в этот раз он не отпрянул, поднял взгляд, чтобы снова видеть глаза альфы, и, немного растерянно заморгав, позволил взять свои кисти в ладони. Закрыв глаза, Чонин прижался губами к его запястьям и на миг задержал его ладони на своём лице. Он хотел спрятаться в этих ладонях, он так хотел забраться в сердце Хёнджина — огромное, доброе и щедрое — и остаться там, подальше от этого злобного мира, где было всё так откровенно херово! — Что с нами случилось, господин… — Прошу, называй меня просто Чонин, ладно? Хёнджин коротко хмыкнул и попробовал вынуть руки из его ладоней, но он не отпустил. — Пойдём со мной, Джини, моя очередь накормить тебя супом.

***

— Я помню очень немногое, — хмурясь, сказал Хёнджин и положил ложку. — Фу-ух… Кажется, я объелся. Чонин довольно усмехнулся и спросил: — Это прекрасно. Так как ты себя чувствуешь? — Ну… неплохо, учитывая обстоятельства, — пожал плечами Хёнджин. — Я на самом деле смутно понимаю, что происходит. То есть я уже понял, что у меня течка… — Он запнулся и покраснел, опуская глаза. Чонин тут же нашёл его пальцы и накрыл их своей ладонью. Хёнджин коротко выдохнул и кивнул: — Да, я знаю, что вряд ли виноват в этом, но мне бы хотелось понять, где вы… мхм… — Он смущённо поджал губы на укоризненный взгляд Чонина и исправился: — …ты меня подобрал. В ресторане? Ты тоже был там? Но как? Я думал, что вы будете праздновать в «Точке», я собирался успеть, правда. — А как ты в ресторане оказался? — негромко спросил Чонин, осторожно сжимая его пальцы и с наслаждением чувствуя, как они потеплели, а раньше были холодными. — Меня госпожа Мин позвала на свой День рождения, — доверчиво и слабо улыбнувшись, ответил Хёнджин. — Я сказал, что хочу на корпоратив, но она была настойчива. Сказала, что я должен поддержать секретарей, что она обидится и что отпустит пораньше, чтобы я успел. — Хёнджин взял стакан (другой рукой, не стал вырывать из ладони Чонина пленённые пальцы!) и отпил. — Почему же так пить хочется? Чёрт… Никогда не было так при течке. — Он снова смущённо крякнул и заалелся. — Когда ты почувствовал себя плохо? — всё так же негромко, боясь пробудить неприятные воспоминания, спросил Чонин. — Ну… — Хёнджин задумался. — Кажется, нам принесли коктейли. Там было весело, но я сразу понял, что в их компании чужой. Не совсем понимаю, почему они меня позвали. Только Минсук утешала. — Он мягко улыбнулся. — Она хорошая девочка, всегда такая приветливая. Если бы не она, я ушёл бы почти сразу, но она задерживала, говорила, что ей тоже не очень в этой компании, что она тоже здесь как чужая. Ради неё и остался. Она, кстати, и коктейли приносила мне, и соджу наливала, хотя я не хотел пить. Знаете, я очень рад, что подружился с ней, мне стыдно, что сначала она мне не понравилась, помните? Я плохо разбираюсь в людях, это точно, вот и она показалась мне какой-то подозрительно слишком дружелюбной. Кажется, я даже вам об этом сказал, да? Чонин, уже какое-то время застывший в начинающем терзать его сомнении, заторможенно кивнул. Ещё бы. Как не помнить. Тогда ему показалось, что Хёнджин ревнует его, но… если он что-то почувствовал уже тогда? То, что сейчас, кажется, чувствует сам Чонин: не просто так любовница его отца оказалась в его офисе. Он-то, идиот, думал всё это время, что отец подослал шпионку, чтобы знать, что происходит у сына, чтобы отвлекать его от Хёнджина, чтобы держать под контролем Чонинов офис, но что, если Минсук нужно было всего лишь подружиться с Хёнджином? Именно для того, чтобы… — А кто-то ещё подавал тебе напитки вчера? — хрипло спросил он, отводя глаза под удивлённым взглядом Хёнджина. — Может, официант подносил и открывал? Или другие омеги? — Не знаю, — пожал плечами Хёнджин. — Может, и было. Но мне кажется, что Минсук взяла на себя. Мне и себе и бомбочки делала, и коктейли от бара приносила. — Он несмело улыбнулся. — Это ведь она ва… тебе позвонила, да? Она сказала, чтобы ты меня забрал? — Ты… — Чонин туго сглотнул. — Скажи, ты совсем ничего не помнишь? Хёнджин медленно покачал головой и смущённо пожал плечами. — Вообще-то я никогда не напиваюсь до такого состояния, — тихо сказал он, — вообще ведь редко пью. Он неожиданно повёл плечами, словно ему стало ужасно неуютно, и Чонин тревожно склонился к нему: — Что? Что-то случилось? Плохо? Или… — Он понизил голос до невольного урчания: — Снова?.. Тебе… хочется снова?.. Хёнджин поджал губы и помотал головой, избегая его взгляда. — Я не пью, — неожиданно повторил он, — поверь мне. Я не легкомысленный омега, отправившийся выпивать, позабыв всё на свете, даже о том, что у него бывают течки! Я просто не понимаю… Я правда не понимаю, как так получилось. — Голос его начал подрагивать, щёки покрылись болезненным румянцем, губы задрожали, словно сведённые судорогой, и Чонин с отчаянием увидел, как медленно тускнеют его прекрасные глаза. — Я никогда так не делаю, никогда! — Хёнджин сглотнул и закашлялся, и тут по его щеке сбежала торопливая слеза. Это было слишком. Чонин бросился к нему, подсел рядом, обнял за плечи и притянул на свою грудь. Закрыл глаза и крепко сжал в своих руках. — Я никогда в жизни так не подумаю, Джини, — твёрдо сказал он, — слышишь? Главное — не смей так думать о себе сам! Это всё неправда, слышишь? Это… — Я не понимаю, не понимаю, что случилось, я не знаю, не знаю, как оказался здесь, у вас, я не понимаю, я же всегда слежу за циклом, я не понимаю, почему они позвали вас… — Речь Хёнджина была спутанной, он стискивал руку Чонина и был страшно напряжён. — Я не хотел опять… Я не хотел этого! Я не мог, не мог так напиться — просто не мог! Но я не помню, ничего не помню! Я снова ничего не помню! Я не хотел, я не посмел бы — но снова… снова… Он задыхался, противясь истерике, которая накрывала его неотвратимой лавиной, а Чонину хотелось удавиться от тоски, потому что только сейчас до него дошло самое страшное: всё это время, там, в кабинете, он думал не о нём — не о Хёнджине! Он думал об отце, о его вине, о его наказании, он думал о компании и ущербе, он думал о репутационных потерях — сука, он даже о них думал! — но разве он хоть немного подумал о человеке, который оказался в центре этого всего, виноватый всего лишь в том, что безумно, волшебно красив? О его чувствах? О том, как страшно, невыносимо оскорбили его ёбаные альфы, которые решили, что он — их игрушка, что он не достоин уважения, раз не так богат и защищён, как они? О том, в конце концов, что будет чувствовать он, живя дальше, и как будет жить, зная, что больше никому вокруг доверять не сможет?! «Мудак! — орал себе Чонин, выглаживая дрожащими ладонями спину прильнувшего к нему мужчины. — Какой же ты мудак, Ян Чонин! Он достоин кого-то лучшего, любого, кто хотя бы на что-то человеческое способен — но не тебя! Сука, сука, сука! Какой же я муда-а-ак!» — Джини, слышишь? — Он крепко взял омегу за плечи и отстранил, заглядывая в лицо. Слёзы высохли, их не было на глазах Хёнджина — там была лишь мука и вина. Огромная, явно большая, чем могла родиться только что — вина. — Ты ни в чём не виноват! Я клянусь тебе, Джини. Я всё тебе расскажу — и ты всё поймёшь! Ты самый лучший, ты ангел мой, ты моя звезда, я люблю тебя, слышишь? — Я… не виноват? — тихо переспросил Хёнджин, глядя на него мутными глазами. — Ты… уверен? Почему же… Почему же… — Он вдруг сморщился и тихо и коротко простонал. — Мм... Больно… Опять… Со мной это опять… — Джини… — Голос Чонина изменился, и он сам не уловил, когда именно почуял снова невероятный, сводящий с ума, лишающий возможности мыслить трезво аромат. — Джини… Ты позволишь мне?.. Ты хочешь… Хёнджин смотрел на него пристально, а потом туго сглотнул, отвёл взгляд и медленно кивнул. — Да… Пожалуйста… альфа… — Да, да, омега, я твой альфа, — пророкотал уже низким, бархатным голосом Чонин, поднимаясь. Он обнял вставшего вслед за ним Хёнджина за плечи и двинулся в сторону спальни. — Я твой альфа, Джини, и я позабочусь о тебе. Теперь я всегда — слышишь? — всегда буду заботиться о тебе… мой… омега… Доверься мне, пожалуйста, я... Я всё для тебя сделаю, клянусь, потому что я тебя... я... очень тебя...