Репутационные потери (18+)

— …хорошо. Да, да… Пап, правда всё хорошо. Скажи Мёну, что папа скоро вернётся. Что? А… Я… Я потом тебе скажу, ладно? Чонин слышал мягкий тихий голос, слова были едва понятны, но всё равно было приятно просыпаться вот так — под звуки этого голоса. Вообще он всегда просыпался в лёгком раздражении, утро не любил, был отчаянным совой, но сейчас всё тело его просто пело и подрагивало от того, что он проснулся вот так — под звуки голоса своего… Ну, ладно, пока не своего, но любимого омеги. Правда, голос этот был грустный и тревожный. Кажется, тот, с кем Хёнджин разговаривал, был не очень доволен. — Нет, пап, всё будет норм… Да нет же, я тебе всё расскажу, когда… Я извинился уже, я же позвонил, а перед этим написал… Чонин про себя улыбнулся. «Не ты написал, Джини, а я, — подумал он. — Ты бы слышал себя, как ты мило бормотал, что я тебя граблю, когда я в машине разблокировал твоим пальчиком… Надеюсь, я был достаточно вежлив? Ну, уже неважно, главное, что предупредил, верно? А у какого «друга» ты «останешься на течку», это уже сам будешь объяснять, надеюсь, что всё-таки не останусь просто «другом». — Да, я помню, я всё помню, я не пропущу, нет… Нет, папа, я не думаю, что ты меня упрекаешь, я просто… да, да. Да, пап, конечно, я знаю, что вы меня любите, я тоже вас… Неожиданно голос дрогнул, упал почти до шёпота, и Чонин напрягся, открывая глаза. Хёнджин сидел на своей стороне постели, опустив ноги на пол и чуть сгорбившись, спиной к нему. Его пальцы рисовали что-то растерянно на смятых простынях, а с плеча немного съехал халат Чонина, который он, видимо, накинул на себя, когда проснулся. — Нет, нет, всё очень хорошо. Я… — Голос омеги дрогнул. — Я всё позже расскажу, вам не о чем волноваться, клянусь. Я всё разрулю, обещаю. Скажи отцу, что я буду дома к вечеру. Чонин почувствовал, как сладко и радостно забилось его сердце: Хёнджин не собирается сбегать от него сейчас, он не злится, кажется, он снова растерян, как и тогда, когда пришёл в себя в первый раз после первого этапа течки. Может, он даже побудет у Чонина до… — Да, мне надо заехать кое-куда и уладить с работой… Нет, нет, это не касается течки, то есть… Ну… Да, да, хорошо. Скажи ему, что папа очень любит его и привезёт его любимых яблок. Ну… Неожиданно Хёнджин обернулся и заморгал, увидев, что Чонин смотрит на него, лёжа на спине с закинутой под голову рукой. Смотрит и улыбается — потому что невозможно было не улыбнуться при взгляде на чудно растрёпанного красавца с опухшими от поцелуев губами и пятнами засосов — его, Чонина, засосов! — на шее. И ключицы… У Чонина за малым не перехватило дыхание при одном взгляде на ключицы Хёнджина — фарфоровые, невероятно красивые, идеальные. — Погоди, пап, мне пора, — торопливо проговорил Хёнджин, — да, да, всё… всё хорошо, я перезвоню… да, да… да. — И он нажал отбой и осторожно отложил в сторону телефон, не сводя взгляда с Чонина. — Привет? — Привет, мой прекрасный… — Чонин лишь на мгновение замялся. — Джини. Могу же я?.. — Да, да, — поспешно отозвался Хёнджин. — Я не хотел будить в-в… тебя? Чонин кивнул с довольным видом и поднялся, садясь и подвигаясь к нему. Хёнджин не отстранился, лишь сел удобнее и рвано вздохнул. — Кажется, нам надо объясниться? — почему-то виновато спросил он. Чонин смотрел на него напряжённо и думал о том, что потерять его сейчас, вывалив на него всю правду, — смерти подобно. Он не выдержит. Не сможет. Никак не сможет больше без него, без Хёнджина. Особенно теперь, когда он познал его, попробовал, пригубил — наглотался им так, что, кажется, теперь наполнен им весь. — Можно я сначала покормлю тебя? — тихо спросил он, понимая, как жалко звучит это — его мольба отсрочить неизбежное. — Ты выглядишь вымотанным, Джини. Прими душ, поешь со мной. Я всё приготовлю, а ты… — Он покусал губу в нерешительности. — А ты просто пообещаешь мне не спешить с решениями сегодня, ладно? — Звучит так, будто эти решения будут самыми сложными в моей жизни, — тихо отозвался Хёнджин. Его улыбка была бледной, странно болезненной. — Но я всё понимаю. И приму всё, господ… Чонин. Спасибо вам за всё. Чонин нахмурился: тон омеги неприятно царапнул его, но он не понял почему. Хёнджин же легко вздохнул и стремительно поднялся. — Я в душ? — неуверенно спросил он. Чонин кивнул, со щемящим восторгом окидывая его стройную фигуру и ноги, приоткрывшиеся в разрезе халата. Память тут же опалила его картинкой, на которой эти ноги на его плечах, горячие и напряжённые, а он целует щиколотку и… Он тут же стиснул до боли зубы, снова кивнул, отгоняя возбуждение. Хёнджин вышел из спальни, а он замер на несколько мгновений, обдумывая своё положение. И по всему получалось, что оно крайне незавидное, несмотря на то что в общем-то он почти ни в чём из случившегося не был виноват. Он просто боялся. Страшно боялся, что Хёнджин посчитает, что он заодно со своим отцом и Хирохито. Боялся, что не вспомнит о том, как сам просил… как сам хотел… А напоминание об этом воспримет как обвинение в распущенности. Что-то было в жизни Хёнджина, что скользило в его словах чёрным горьким дымом. Было — но ускользало от сознания Чонина. Кажется, Хван несколько раз намекал на то, что в прошлом у него было что-то нехорошее, тёмное. Было ли это связано с его сыном и отсутствием его отца в жизни омеги? Или опять тёмная тень Тэджуна и их с Хёнджином прошлого, о котором, кстати, Чонин имел весьма смутное представление, скользила между ними? Нужно было это выяснить, чтобы двигаться дальше. Единственное, что помогало, — полная уверенность в том, что он не отпустит Хван Хёнджина. Просто не отпустит — и всё. Этот мужчина был ему нужен — не как секретарь, не как начальник офиса, даже не как очередной любовник. Он был нужен Чонину как человек, который будет рядом, с которым можно будет говорить и молчать, быть рядом — и быть счастливым, у которого можно спрашивать, не рискуя нарваться на насмешку, так как он слишком много знает о Чонине, от которого можно не скрывать свои слабости (ну… это чуть позже, следующим шагом в отношениях, конечно), которого страстно… Ну, ладно, любовником Хёнджин ему был тоже нужен. Очень нужен. Потому что мысль о том, как он сможет прикоснуться к его губам, шее или талии снова, не отпускала Чонина, волновала ему грудь тяжким дыханием, а душу — острым желанием присвоить этого человека полностью и ощущать каждой клеточкой своего тела принадлежность этого омеги ему, Ян Чонину. Не надо думать, что он не понимал, насколько непростой будет эта дорога — дорога к тому, чтобы можно было назвать Хёнджина своим, ощутить его доверие и любовь. Но сейчас Чонин был полон сил как минимум начать за это бороться. «Ты будешь счастлив рядом со мной, Джини, — думал он, встав с постели и начиная натягивать домашние штаны. — Будешь во что бы то ни стало. Я тебя отвоюю у всех, клянусь тебе!» И, коротко улыбнувшись себе в зеркало на стене, он быстро вышел из спальни и тщательно прикрыл за собой дверь, надеясь, что аромат их совместных ночей сохранится здесь надолго, в идеале — до следующего раза, когда он сможет заманить сюда Хёнджина снова.

***

— Я не так много знаю, как хотел бы, — осторожно начал Чонин, внимательно глядя Хёнджину в лицо. Тот сидел, опустив глаза в чашку, над которой вился тонкий парок ароматного чая, и чуть сжимал губы, так и норовившие дрогнуть. Чонин тяжело вздохнул и осторожно положил ладонь на его руку, лежавшую на столе. — Но я расскажу тебе обо всём, что знаю. — Он сжал слабые пальцы в своей ладони, но Хёнджин продолжал смотреть вниз, не желая встречаться с ним глазами, как и всё время их обеда. — Для меня всё началось, когда мне позвонили и сказали, что ты… — Он запнулся, досадливо цокнул и снова коротко вздохнул. — Пьян? — неожиданно тихо спросил Хёнджин. — Вам сказали, что я пьян? Или что… что уже в течке? — Нет. — Чонин сделал над собой усилие, чтобы говорить дальше. — Мне сказали, что ты находишься в кабинете ресторана вместе с топами нашей компании и что находишься там… — Чонин быстро опустил глаза под поражённым взглядом Хёнджина, который тот обрушил на него в ответ на эти слова. — Да… Да. Что ты там вместе с… с… с Хирохито и что у тебя начинается течка, а ты… — С кем? — помертвевшим голосом переспросил Хёнджин. — С… господином Хирохито? Нет… Нет! Такого не может быть! — Хёнджин вырвал у него руку и стиснул её в кулак. — Я отказал ему! Он намекал, он пытался… Но я сказал, что нет! Это неправда, неправда! Этого не может быть! Я отказался идти на этот их… на этот их корпоратив! Отказался, потому что он и не скрывал, что там будет! Ваш… Председатель Ян сказал, что понял меня! — Что?! — Кровь ударила Чонину в голову, и он зарычал от ярости. — Хирохито говорил… Подожди, что? Мой отец тебе предлагал… это? — Он сказал, что если я буду благосклонен к господину Хирохито, если буду ласков с ним на корпоративе, то смогу занять более достойную должность! — В глазах Хёнджина была боль, голос его звенел от напряжения, губы кривились, а пальцы сжимались в кулаки. — Но я отказался! Я сказал, что никогда больше не стану… — Он глотнул, поперхнулся, но сдержал кашель, лишь голос стал хриплым, отчаянным. — Вы ведь знаете! Вы всё обо мне знаете! Раз знает господин Председатель, знаете и вы — кем я был для начальника Кана! Председатель сказал, что я могу так… — Он сглотнул слёзы, которые уже блестели в его глазах. — …гораздо больше! Что если я снова буду покладистым и добрым, то принесу компании пользу, о которой они… то есть вы… то есть… Он запутался и остановился, тяжело дыша и глядя на поражённого и едва не рычащего от боли и ярости Чонина с отчаянием, а потом вдруг грохнул кулаком по столу и вскочил на ноги. — Чего вы смотрите на меня — так? Что? Можно подумать, вы не знали? Не знали, как обращаются с секретарями, с младшим персоналом в вашей компании, господин Ян? Я отказался! Ясно вам? Он угрожал мне, сказал, что вы меня взяли, только чтобы помириться со СМИ, что поэтому и сделали меня руководителем офиса, чтобы иметь возможность трахаться, как раньше, с омегой сговорчивее и добрее меня! — Нет! — Этого Чонин выдержать уже не мог. Он вскочил вслед за Хёнджином и с такой же яростью уставился в его искажённое отчаянием лицо. — Ты поверил? Разве я когда-нибудь просил тебя о чём-то… Разве я хоть раз проявил неуважение к тебе, разве… — Я видел своими глазами, что вы делали с Минсук! Это прозвучало громом среди ясного неба, и Чонин замер, поражённый этими словами Хёнджина, который тут же как-то сник, закрыл лицо руками и медленно опустился на стул. — Я не хотел, — горько сказал он. — Не собирался подсматривать или что… Случайно. Вернулся за забытым телефоном и… Но это ваше дело, я не осуждал вас никогда и не собираюсь… — Ты… Ты… Как это… вышло… Чонин задыхался от страха и обиды, мучительно сплетающихся верёвкой, перехватывающей ему горло. Это было так ужасно, что он не мог охватить этого своим сознанием, так что он выделил лишь то, что было проще — проще лично для него. — Но почему?! — выкрикнул он. — Почему ты… Почему ты только сейчас мне об этом говоришь, Хёнджин? Почему не сказал, что мой отец с таким к тебе обращался, что так оскорбил тебя, что… — Потому что он имел право так обо мне подумать, — всё так же, не отрывая рук от лица, выговорил Хёнджин. — Потому что он знал о том, как именно я попал в секретари к Кан Тэджуну! Мне тогда страшно нужна была эта работа, и я прямо на собеседовании, когда он оставил меня, когда он сказал, чтобы я доказал свою полезность… Охваченный яростью, испытывающий боль и ненависть, Чонин не выдержал. — Нет! — Это вышло хрипло. Он быстро подошёл к сжавшемуся от этого его крика омеге. Склоняясь над ним, желая прикрыть его от того, что тёмной тенью нависало над ним, он обнял его за плечи и выговорил: — Нет, слышишь? Нет! — Это не всё, — задыхаясь в его руках, вдруг проговорил Хёнджин. — Председатель знал всё, всё! И о моём сыне тоже. И он сказал, что расскажет тебе, всем расскажет, если я буду упрямиться, если не уступлю им с Хирохито. Он сказал, что моё жалкое положение ухудшится, когда все узнают… — Он умолк, сжимаясь. — Только теперь что же? Я отказался, от самой мысли меня выворачивало, я отказался, отказался! Я больше никогда не сделаю этой ошибки, никогда! Я думал так, я точно это знаю! Но… как же вышло? Вы сказали, что я… что я напился и пошёл туда, к ним? Вы меня там… видели? И что? Что я… — Он стал дышать рвано, всхлипы рвали его горло, и Чонин стиснул его в руках. — Нет, слышишь? — громко и хрипло сказал он. — Он ничего не успел с тобой сделать. И ты оказался там не по своей воле, и не потому, что напился! Они подсыпали тебе что-то, Джини, они вызвали твою течку, хотели сделать тебя слабым и неспособным сопротивляться, потому что не смогли добиться тебя другим способом! Потому что они мерзавцы, Джини! Они сделали это с тобой подло, они пытались использовать твою природу против тебя! А ты ни в чём не виноват, слышишь? Милый… славный мой… Хёнджин застыл в его руках, и Чонин закрыл глаза. Ну, вот и всё. Он сказал главное, потому что не мог это скрыть, как, наверно, хотел сначала. То есть не то чтобы хотел — надеялся как-то сгладить этот ужас в глазах омеги, но настолько кровоточила рана, которая внезапно открылась его взору, настолько жуткой была боль, которую причиняли Хёнджину мысли о собственной слабости и прошлом, что он не мог допустить, чтобы он мучился. Он любил Хёнджина — любил страстно. И на этом — всё. Дальше не о чем было говорить, особенно в этом случае: с ним поступили подло, низко, жестоко, и он должен был знать, что ни в чём не виноват, что он — жертва, невинная и прекрасная жертва, которая теперь имеет право отомстить своим преследователям. И он, Ян Чонин, встанет рядом с ним и будет отстаивать его, если, конечно, Хёнджин позволит это сделать, а не отвергнет с ужасом и омерзением как сына своего… — Правда? — Это прозвучало тихо, но показалось единственным звуком в беззвучном мире. — Они сделали это со мной? То есть… Ты уверен в этом? — И Чонин смог выдохнуть сам, почувствовав, как снова задышал Хёнджин. — Откуда ты знаешь это? Чонин прижал его голову к своей груди и закрыл глаза, с болезненной надеждой чувствуя, как скользят руки омеги по его плечам — вроде как не отталкивают, просто пытаются уцепиться. — Мне сказал Хирохито, — тихо произнёс он, и от этого имени у него в груди загорелось ненавистью, так что он сжал зубы. — Сам сказал, Джини. — Но кто? — Хёнджин решительно завозился в его руках. — Погоди, пусти… — Нет, нет… — Чонин горько поджал губы. — Погоди. Не вырывайся от меня. Я так боюсь… боюсь, что ты не вернёшься ко мне. — Вернусь? — Голос Хёнджина прозвучал растерянно, и он снова нетерпеливо дёрнулся, пытаясь высвободиться. — Куда вернусь? Подожди, Чонин, отпусти меня, я должен понять! Я и дышу-то только потому… Скажи мне, скажи! Когда Хирохито смог это сделать? Что он сказал тебе? Чонин отпустил. И пусто стало не только в его руках — в его душе тоже. Потому что он ошибся: самого главного и страшного он ещё Хёнджину не сказал. — Я думаю, — начал он, опуская руки, выпрямляясь и отводя взгляд от пытливых глаз омеги, — что это сделал кто-то из секретарей, с которыми ты был там… раньше. Подлили тебе, когда вы пили вместе. По сговору с… — Он остановился, но потом заставил себя сказать: — Скорее всего, с моим отцом. Думаю, что это была Минсук. Ты сказал, что она тебе приносила напитки. Может, только для этого она и появилась у нас, я не знаю, но… похоже на то. Хёнджин молчал, не двигаясь, и Чонин кинул на него тревожный взгляд. На лице омеги застыла больная, острая усмешка. Глаза его были закрыты, словно он вслушивался, всматривался в себя и ту рану, которую ему нанёс своими словами Чонин. И Чонину до безумия хотелось снова обнять его, прижать к себе, заговорить, зацеловать, заласкать так, чтобы он забыл о том, что было сказано только что, но… Он и сам понимал, что это было совершенно невозможно. А потом Хёнджин открыл глаза и улыбнулся так горько, что у Чонина заломило до зубовного скрипа в груди. — А знаешь, — тихо сказал Хёнджин, — тогда тоже больнее всего было именно от этого. Он снова умолк, закусив губу и уставившись невидящим взглядом в стену, мимо Чонина. — От чего? — едва слышно спросил тот, потому что тишина становилась невыносимой. — И… когда — тогда? Он понимал, что сейчас касается какой-то другой, более глубокой и тайной, страшной раны в душе своего любимого, раны, которую, возможно, тот не хочет или даже — не должен открывать ему, но… — Тогда… — У Хёнджина повело губы, но он лишь заморгал и быстро потёр лицо ладонями. — Тогда, когда у меня появился мой Сонмён. Чонин быстро опустил глаза и торопливо сказал: — Не надо, Джини, не надо, если… — Это было на вечеринке в честь выпускного, в универе. У нас богатые учились на курсе, сняли дом. Было много всего — вина, соджу, русская водка и французский коньяк… Хёнджин говорил странно, словно сквозь зажим внутри, и Чонин чувствовал, всей душой своей чувствовал, как омеге больно говорить об этом, но прерывать его и уговаривать не делать этого больше не смел. Так что Хёнджин просто рвано выдохнул и продолжил: — Я ведь не пью. И тогда не собирался пить. Но меня бросили накануне, грубо так бросили, по смс, так что да, напился до отключки. Думал, что вокруг друзья, знакомые, что все свои — всё-таки неплохо дружили вместе. Что могло случиться? Территория охранялась, все улыбались, все так счастливы были, о будущем говорили… Я не помню, как так получилось, не помню совсем. Мне подливали — я пил, не отказывал, думал: а что такого? Один раз в жизни, да ещё и по поводу — почему нет? Ну и… Проснулся в чьей-то постели, чьей — не знаю. Их было там несколько, они спали. И я даже не знаю, что они делали со мной. И делал ли кто один или они скопом меня… — Хватит… — прорычал Чонин, ощущая, как алая пелена бешенства, отчаяния и ненависти застилает ему глаза. — Хватит, иначе… — Ушёл, никому не сказавшись, а через неделю понял, что беременный, — торопливо перебил его Хёнджин. — Все, кого спрашивал, молчали и отводили глаза. И друзья мои, лучшие друзья — тоже. Показывали видео — я там пел, танцевал пьяный и полуголый… Это было мукой — смотреть, а когда спрашивал, почему не остановили — а почему должны были? Тебе было весело, все люди взрослые, все хотели развлечься, никто никому не нянька, так что — зачем претензии? Да мы и сами были такими же… Только вот ни с одним из них не было такого, не было, не было! Это был не крик — это был стон боли. Но Чонин не отозвался на него — стоял и молчал словно в ступоре. Наверно, он просто не ожидал, что всё так… вот так! Его скручивало внутри, и он мог лишь вцепиться мёртвой хваткой в спинку стула, на котором сидел Хёнджин, но не мог найти в себе сил, чтобы даже просто посмотреть ему в лицо. Значит… Значит, вот, что имел в виду отец, когда сказал, что сын Хёнджина «непонятно от кого нагулянный»?.. Значит, вот, что скрывал внутри этот потрясающий красавчик-омега — милый, добрый, всем сочувствовавший и всех понимающий? За этим прекрасным фасадом скрывалась эта история — отвратительная в каждой своей детали! А идеал, который нарисовал себе Чонин, был куплен вот такой ценой? Он не осознал, когда Хёнджин встал. И слова его — какие-то тихие, смутные — он не расслышал. Отступил на шаг, когда омега развернулся, чтобы пройти к двери. И растерянно смотрел ему в спину, когда он выходил в коридор, всё ещё не понимая до конца, как может за такой красотой таиться такое… такая… Но когда услышал тихий всхлип, а за ним — звук открывающейся двери, словно ожил. Сейчас он потеряет его! Хлопок двери — и всё будет кончено между ними, всё для него будет кончено! Рванувшись в коридор, он поймал руку, осторожно закрывающую дверь, дёрнул её, распахивая эту дверь настежь, а потом дёрнул на себя человека, который едва не исчез за этой дверью. — Нет! — прорычал он, стискивая хрупкую фигуру, безвольно и покорно дрожащую в его объятиях. — Никуда ты не пойдёшь! Я же сказал: ты мой, и я тебя никуда не отпущу! Наплевать мне на всё! Ни тогда, ни сейчас ты ни в чём не виноват! Это ты… Это с тобой поступили мерзко, это тебя подвели и предали! Но я не предам! Нет, нет, нет, сука, нет! — Как безумный, он стал целовать мокрое от слёз лицо своего Джини, а тот лишь цеплялся за его плечи и пытался вдохнуть, поверженный его напором. — Ты… Ты… Ты мой омега, ты мой, мой, Хван Хёнджин, и ничто не сможет этого изменить, даже не надейся!