Репутационные потери (18+)

На самом деле он трусил. Ну, да, вот так, практически с нихрена остаться без всего, к чему привык, да ещё и перед совершенно диким выбором будущего, было страшно. Но Чонин понимал: по-старому ничего уже не будет. Так что придётся меняться — это было сложно, и чем больше он об этом думал, тем тревожнее становилось на душе. И в то же время чесались руки начать уже что-то делать, чтобы прояснить ситуацию полностью — и страдать осознанно. Конечно, он знал, с чего всё начинать: надо было собрать информацию по текущему положению в компании, а потом звонить отцу. И разговаривать. Для разговора нужны были козыри, но он слишком хорошо всё понимал, чтобы оптимистично смотреть на этот разговор. Впрочем, иного выбора не было. Так что он весь день собирал по крупицам то, что компания, видимо, старательно приказала замолчать. К его удивлению, у него сохранился доступ к корпоративной почте, но там было почти глухо: спам, приглашения на очередные планёрки, какие-то запоздавшие отчёты. Он прошёлся по рабочим чатам — там была паника, но никто ничего точно не знал. Были слухи о нём и Хёнджине, так как они вместе не вышли на работу, были слухи о грядущих увольнениях и о том, что проект передали другому офису, но опять же — ничего толкового. Единственное, что он отметил для себя, это отсутствие сообщения от секретарей, которые были свидетельницами отвратительной сцены в приватной комнате ресторана. Однако и слухов об их увольнении и переводе тоже не было. Напротив: в одном из сообщений начальника бухгалтерии Со было обращение с просьбой сдать копии кое-каких документов секретарю Ли. Значило ли это, что Ли Минсук после всего посмела остаться на своём рабочем месте, Чонин не понял, но, видимо, — да? Впрочем — а что он мог ей предъявить? Скорее уж это она могла многое сделать с ним — от обвинения в харассменте до распространения слухов об их отношениях с Хёнджином. Да, она вряд ли сама видела, как он нёс омегу на руках, но ведь вряд ли была так уж далеко, чтобы не узнать, что произошло после того, как их прогнали из комнаты. Хотя, конечно, если уж ей и надо было на кого-то обижаться, то точно не на Чонина: он никогда не давал ей повода думать о том, что их отношения будут чем-то большим, чем отношения начальник — подчинённый. А сосать ему и ложиться под него было только её решением. И — по крайней мере раньше — она это понимала. Звучит как оправдание? Именно, потому что именно им и является. Читая всё, что выпало ему во вкладках, посвящённых последней неделе его компании, он не раз ловил себя на мысли о том, что с облегчением не видит ничего посвящённого Хван Хёнджину. Сотрудники его жалели и говорили о том, что он, видимо, заболел или «в омежьих слабостях» — и Чонину впервые в жизни был неприятен этот общепринятый эвфемизм слова «течка». Он вспоминал пылающее страстью лицо Хёнджина — хищное и прекрасное, действительно полное огня, его взгляд — мутный от возбуждения, его спину, выгибающуюся перед альфой, — и понимал, насколько нелепо это слово — слабость — по отношению к тому, что было между ним и этим омегой. А может, его пугало это слово? Может, он просто боялся, что на самом деле окажется минутной слабостью Хёнджина или что тот так решит, хотя сам Чонин отчаянно желал иного… Он сбивался, злобно щерился и материл себя за то, что отвлекается, что не может сосредоточиться на главном, а потом понял, что не сможет успокоиться и начать делать, что нужно, если снова не услышит голос Хёнджина. И пусть он не подтвердит, что они вместе, пусть просто скажет негромко и тепло, что у него всё хорошо — и Чонин успокоится, сердце его перестанет биться так больно, а грудь — дышать так тяжко. Но Хёнджин его игнорировал. Вот уже три дня он старался до него дозвониться — и тишина. Да, Чонин помнил, что он обещал омеге время на подумать и всё решить, но — зачем же так жестоко? Он не выдерживал, снова набирал — и с замиранием сердца пережидал допустимые семь-восемь гудков, а потом сбрасывал и швырял телефон в угол дивана. Ему писали за это время, наверно, все, кого он знал, ему звонил отец и несколько топов, но тот, кого он страстно желал услышать по телефону — он словно отгородился от Чонина непроницаемой стеной. Чонин шёл в ванную, умывался ледяной водой, долго сверлил взглядом свою физиономию в зеркале — и не мог ничего с собой сделать. Ему нужен был Хёнджин. Ему нужен был этот омега. Так что вечером на третий день, когда количество звонков от отца перевалило за двадцать, он отключил телефон, тщательно выбрился, оделся в стильный синий костюм — не деловой, но элегантный, не люкс, но кэжуал — и, купив цветов и большой шоколадный торт с малиновой прослойкой, о которой когда-то Хёнджин сказал ему как о любимом торте Сонмёна, поехал к дому своего омеги с твёрдым намерением сегодня прорваться к нему сквозь все барьеры, которые он попытается поставить на их пути.

***

— Добрый вечер… — растерянно произнёс невысокий худой мужчина с высветленными волосами и большими красивыми глазами, которые с первого взгляда выдавали в нём ближайшего родственника Хёнджина. — Господин… Ян? Директор Ян? — Добрый вечер, — учтиво поклонился Чонин, — да, моё имя Ян Чонин, и я альфа вашего сына (ну, а кем ещё мог приходиться мужчина Хёнджину?) Выразительные тёмные глаза мужчины стали просто огромными, он заморгал и робко шевельнул губами, а потом отступил вглубь квартиры. — Проходите, — нерешительно сказал он, а потом суетливо завозился, доставая из ящика тапочки. — Вот тут… надевайте. Только Джини дома нет, они с Мённи поехали в магазин за продуктами. То есть Джини должен был забрать Мённи из садика, а потом они уже должны будут поехать. Мы… Мы не ждали вас, господин Ян, Джини ничего не говорил… Чонин, закрыв за собой дверь, неспешно переобувался, слушая растерянные слова мужчины и осторожно, чтобы тот не заметил, пытался принюхаться. Папа или отец? Ну, судя по комплекции вроде как папа, но ведь Хёнджин-то высокий и сильный, так что… — Ах, да, я папа Джини, меня зовут Хёнбин. — И мужчина улыбнулся, подавая руку Чонину. А тот застыл, с болью всматриваясь в эту улыбку — она была столь же очаровательной, тёплой и душевной, как и у его любимого. — Папа… — едва слышно повторил он. Мужчина тут же смутился и отступил, а Чонин спохватился: — О, прошу прощения! — Он снова низко поклонился омеге. — Госп… ммм… Хёнджин рассказывал о вас, и я хочу выразить вам своё уважение за то, как много и хорошо вы помогаете своему замечательному сыну! Он сказал, что никогда не стал бы таким великолепным профессионалом, если бы не вы и ваш супруг! На лице Хван Хёнбина снова расцвела смущённая и довольная улыбка. — Мой Джини очень добрый и очень трудолюбивый мальчик, господин Ян, — глядя на Чонина лучистым взглядом, сказал он. — И я молюсь за вас Будде за то, что вы дали ему такую замечательную работу! Ну, что же это я, в прихожей вас держу! Пойдёмте, пойдёмте в комнату. Вы же хотите подождать его? — Ах, да! — Чонин в досаде на себя цокнул. — Это вам! — И он подал омеге букет. Тот принял со светлой восхищённой улыбкой. — А это для Сонмёна. Джини говорил, что он любит с шоколадом. — Ох, зачем же было! — всплеснул руками Хёнбин. — Это же так… — Он замялся. — Просто куда же такой большой! — Мне сказали, что чем больше, тем вкуснее, — обезоруживающе улыбнулся Чонин и снова поклонился мужчине. Тот заквохтал что-то заботливое, быстро оставил дары гостя на кухонном столе и провёл Чонина на диван, подложил ему подушку под спину и предложил чай. Чонин согласился и стал осторожно расспрашивать Хёнбина о его здоровье, о здоровье Сонмёна и, получив быстрые и толковые исчерпывающие ответы, решился спросить осторожно: — А как дела у Джини? Просто я ему никак дозвониться не мог. — Ну, он, как вернулся с… — Мужчина замялся и покраснел, но быстро вывернулся: — …с вынужденного отдыха, странный стал. Мы с отцом беспокоимся. Отец-то сейчас в Инчхоне по делам своего магазина, а я тут с Сонмёном, пока Джини… был занят. — Чонин с охотой кивнул, показывая, что всё понимает, и Хёнбин заговорил смелее: — Я думал, что вернётся Джини — будет всё, как прежде. Вы же знаете, он болел сначала, а потом это — в общем, как-то у него поломалось всё. Только вот он почему-то на работу не ходит, сказал мне, что у него что-то вроде корпоративного отпуска, но я чувствую, что… — Он умолк, остановился, хотя до этого накладывал что-то в небольшие тарелочки, посмотрел на пристально на него глядящего Чонина и тихо спросил: — …с ним ведь что-то не так? Вы поэтому пришли? — Нет, — покачал головой Чонин, отмечая, как деликатно уточнил у него полученную ранее информацию Хёнбин. — Я пришёл, потому что я его альфа, вот только у него проблемы с осознанием этого. — Но ведь вы… — Омега снова замялся. — …вы же его начальник, верно? — Верно, — сосредоточенно кивнул Чонин, — и я знаю, что это для Джини проблема. Но считаю, что проблему надо решать, а не скрываться от неё. А вы как думаете? — Она вряд ли имеет решение, — неожиданно тихо сказал омега и тяжело вздохнул. — Теперь мне понятно, что имел в виду Джини, когда… — Он оборвал себя и снова тяжело вздохнул. — Но в любом случае я рад, что вы пришли. — Он поднял голову и светло улыбнулся напряжённо глядящему на него альфе. — Я всегда говорил Джини, что нельзя скрывать от важных тебе людей свои чувства. Он у меня с детства очень чуткий, раненый душой, потому что уверил себя, что из-за него его отец ушёл из семьи. — Чонин изумлённо заморгал, а Хёнбин продолжил чуть тише: — Мой Джини уверен, что мой первый муж бросил нас, потому что он родился омегой. — Он рвано вздохнул и пожал плечами. — Не знаю, кто уверил его в этом, я никогда ничего подобного не говорил. Гонту пил, он погнался за какой-то там юбкой, очередной, как я потом понял, и пропал из нашей жизни. Он был уважаемым человеком, а связался, как мне потом сказали, с какой-то своей подчинённой. Но потом и её бросил, а умер от горячки. Но мой Джини почему-то был уверен, что если бы он родился альфой, то смог бы удержать отца. Уж почему — бог его знает. Хёнбин налил себе воды и залпом выпил её, а потом засуетился: — Ох, что же это я, заболтался опять, а чаю не подал… — Нет, нет, не переживайте, — торопливо заговорил Чонин. — А скажите, Хван Хёнбин-ши, он вам что-то говорил о нас? Ну… Нас с ним?.. — Нет, — покачал головой Хёнбин, отводя взгляд, — но я так понимаю, что своё… омежье время он с… с вами?.. — Взгляд его глубоких глаз остановился на Чонине, и тот кивнул. — Что же… Даже не знаю, как это было возможно… Он снова захлопотал, разливая по чашкам чай, но движения его были неуверенными: он явно думал о чём-то своём. — Мне очень нравится ваш сын, Хван Хёнбин-ши, — негромко, но твёрдо сказал Чонин. — Я прошу вас: примите мою сторону, не отговаривайте его от… от того, чтобы быть со мной! — Я ничего о вас ведь не знаю, — тихо отозвался Хёнбин, поставил чайник на стол и тяжело опёрся на столешницу руками, опуская голову. — Как я могу быть на вашей стороне? Я всегда, всю жизнь Джини на его стороне. Мой сын принимал разные решения, но ни разу не шёл против совести. По крайней мере, из того, что я знаю. Он никогда не отлынивал ни от учёбы, ни от работы. Да, его сын… Он появился… мм… — Он кинул опасливый взгляд на Чонина. — Я знаю его историю, — тут же нахмурился Чонин, — и не считаю хоть что-то в ней неправильным решением Джини! — И медленно и осторожно выдохнул, когда увидел, как лицо Хёнбина посветлело. — Он рассказал вам? — тихо сказал омега. — Что же… Это о многом говорит, как вы понимаете. Но тем не менее мне кажется, что… — Он умолк и печально вздохнул. — Что? — нетерпеливо переспросил Чонин, и Хёнбин поднял на него грустный взгляд. — Мне кажется, что он вам не пара, — сказал он. — Зачем отрицать очевидное? Даже если не брать в расчёт его трепетную убеждённость, что служебные романы — страшное зло (а она у него есть, господин Ян, и на это у него тоже есть причины) — даже если не это… Сколько вам лет? Он ведь старше вас? — Почему это важно? — нахмурился Чонин. — И если что, он старше меня на год, не думаю, что это такая уж страшная разница! — Возможно, — покорно кивнул головой Хёнбин. — Однако — не сердитесь! — вы ведь свободны, богаты, влиятельны, молоды и очень перспективны! Ваша семья — разве она чета нашей? Что скажет ваша родня, когда… то есть если речь зайдёт о чём-то серьёзном? — Хёнбин покачал головой. — Что скажет ваш отец, если вместо красавицы жены вы приведёте к нему моего сына и моего внука? А для несерьёзного, господин Ян, выберите, пожалуйста, кого-то другого. У моего Джини есть сын. И всё, что происходит в его жизни, обязательно отразится на Сонмёне. Вы же это понимаете? — Господин Хван, — негромко сказал Чонин, невольно прижимая руку к груди, в которой болезненно и гулко билось сердце, — я не знаю, может, я не произвёл на вас впечатление человека с серьёзными намерениями, но они у меня есть. И сегодня я пришёл не просто чтобы найти Хёнджина. Именно эти намерения я и хочу ему раскрыть. Правда… — Он горько усмехнулся. — …я уже говорил ему об этом, но он, кажется, отчаянно не желает мне верить. Я понимаю почему, но намерен добиваться его. И играть по его правилам — если они, конечно, не будут противоречить моим целям. — Вашим целям? — снова печально усмехнулся Хёнбин. — А если они не приемлемы для моего сына? Мы с отцом… ну, то есть с его отчимом, сделали всё, чтобы Джини никогда не чувствовал себя вынужденным что-то делать ради денег или сына. Мы помогали ему всеми силами, он вырос сильным омегой, умеющим справляться со своими трудностями и при этом чувствующим поддержку! Так что он не станет подчиняться вашим намерениям, если будет чувствовать себя неудобно при этом! Я уверен! И мы с отцом его поддержим, он знает, что может опереться на нас во всём и прийти к нам со всеми своими трудностями! Голос омеги был полон горькой гордости, но Чонин невольно вспомнил тоску Хёнджина и его признание насчёт того, как именно досталась ему его первая работа, и понял, что далеко не всё этот омега знает о жизни своего сына. И ещё большее тепло он ощутил к своему любимому, который берёг своих родных от самых печальных и жестоких событий в своей судьбе. Что ещё скрывал от них Хёнджин? Как мог жить, скрывая такое? — Я клянусь вам… — начал было он твёрдо, но в это время запиликал замок. Они с Хёнбином оба встрепенулись, и по всей квартире раздался весёлый и звонкий детский голос: — Деда-аа! Деда-а-а! А мы купили курочку, деда-а-а! А чьи тут туфли? Деда? И из коридора едва ли не в руки поднявшемуся с дивана Чонину вынырнул очаровательный, хотя и немного растрёпанный краснощёкий мальчонка с огромными, на пол-лица, глазищами, распахнутыми в изумлении. — Хван Сонмён, — начал было Хёнбин строгим голосом. Но мальчишка не обратил на него внимания, развернулся к коридору и закричал: — Па-а-а-ап! Здесь дядя, на которого ты в телефоне смо-отри-ишь! Паа-ап!