мёртвый лес

— хва, я страшный, — бормочет в ладони. меж скрещенных пальцев поблёскивают клыки из слоновьей кости, контрастом выбиваясь на фоне губ. с них капает рябиновым соком. или земляничным, или черничным, или голубичным. но точно не вишнёвым, хва знает — они вяжут, а хонджун не хочет быть связанным. он молчит, хмурит брови, поджимает губы, кусает щёки, моргает, жмурится. злится. — не злись, на меня давит твоя энергетика, — всё ещё прячась за шершавыми ладонями, поджав голые коленки к себе, сжимается ещё больше. длинные волосы (и когда успели?) падают на непокрытую кожу. тоже прячут. — ты говорил, у меня слабая энергетика, — руки в боки, насупившись отвечает, потому что что это такое. хонджуну сжиматься уже некуда, но он упорно продолжает — упрямый. рыжие волосы давно сбились в кучу, завились верёвками и отдельными кусками позеленели. понабрали листьев, веток — хва не сдерживается и снимает паука, с отвращением откидывая куда-то за спину; машет длинными пальцами. хонджун съёживается. — сейчас улетишь. — а вот и улечу, — огрызается в ответ хва и на секунду виски и грудь покалывает от проступающих перьев. — правда? — из-за ограды рук (сонхва мерещится, или их тоже стало больше?) выглядывает огромное глазище. ярче неба и темнее трясин болота, на котором они сейчас расселись. "радужка какая-то неправильная, — цокает про себя хва, но смотрит с любопытством. — нечёткая, заплывает на зрачок. действительно чудище". хонджун заламывает пушистые брови и снова прячется. — да что опять?! — чернота шёлка взметается вверх, когда хва запрокидывает наполовину оперённый лик. хочется от души накричать и оставить его здесь одного. пусть сидит в своём болоте да плачется лягушкам. и так всех лесников пораспугивал, некому глаза выклевать. плечи хонджуна начинают трястись, пока босые стопы отбивают какие-то непонятные ритмы. горбится ещё сильнее, и сквозь щели пальцев медленно вытекает грязь. слёзы его чище воды родниковой, но на руках — земля и запёкшаяся кровь от разошедшихся порезов. он вспоминает об этом и украденного моря становится больше. теперь птице, должно быть, станет совсем противно; он подорвётся и улетит. улетит, улетит и больше не прилетит. хонджун думает об этом, и серое небо заволакивает грязно-синими грозовыми облаками. их цвет смутно напоминает ушибы на его бёдрах, коленях, лодыжках, голенях и локтях, а ещё на боках, сломанных-переломанных пальцах и наверняка кое-где треснувших рёбрах. хонджуну очень не везёт с гравитацией, ориентаций и как только сонхва поймёт, почему небо такое грязное, он улетит. в одну секунду дождь становится завесой. хва не удерживается и камнем валится на лесное чудище, отплёвываясь от ледяных капель. — хонджун! мои перья намокли! — злобно трясёт за плечи, пока ливень не усиливается. хонджун начинает истошно рыдать и хва чувствует, что скоро его состояние перерастёт в град. ой, как он сейчас пожалеет! пальцы хва вытягиваются, покрываются грубой кожей и выпускают когти. только так у него получается, вцепившись в ужасающе сильные предплечья, раскрыть этот источник надвигающегося потопа. сверкает молния, птичье сердце ловит удар, и хва не придумывает ничего более разумного, как укусить чудище за веснущатый нос. получается не совсем так, как хотелось — заострившийся нос клюёт в переносицу; зато лесной дух ойкает и распахивает свои глазищи. они теперь красные от полопавшихся капилляров, но из них всё ещё текут блестящие ручейки и хва отчего-то очень хочется попробовать. всё ещё крепко удерживая чудище, хва проводит длинным шершавым языком от чужого подбородка до самых кончиков глаз. "он раздвоен!" — вопит сознание ошалевшего хонджуна, пока предмет его шока движется по краю нижнего века, слегка заходя на слизистую. хонджуну кажется, что он теряет сознание. и тут же язык покидает ливневый алтарь, прячась за ровным белоснежным рядом. сонхва скалится. хонджун начинает судорожно вспоминать все молитвы, услышанные от лесников. он часто плакал, но почему-то никто не хотел пожалеть его; наоборот, только больше боялись и сторонились. хотя бояться стоило заливистого пения рябинника. — ты хочешь выклевать мои глаза? — зрачки, увеличенные от пробирающего ужаса, теперь пытались полностью затопить радужку. от страха хонджун забыл про свои позеленевшие волосы, грязные ладошки (теперь, когда они упирались в упругие мышцы, он впервые почувствовал выступающие пёрышки) и- — клыки. — что? — хонджун чувствует себя глупым, когда судорожно вдыхает, хлопая длиннющими ресницами. он никогда не говорит о них, но знает, что такие — редкость, и трепетно думает о том, что, может быть, хва их когда-нибудь да заметит. а даже если нет — в груди всегда приятно щекочет, когда джун видит красивую часть себя. иногда он ловит себя на том, что подолгу просто смотрит на водную гладь, но не на любимых рыбок и лягушек, а на них. если честно, из красивого в нём только глаза да ресницы, всё остальное какое-то нескладное, острое и подбитое. даже волосы — они-то мягкие, но как собьются в колтуны, вовек не расчешешь. а вот сонхва... сонхва красивый. у него губы пухлые, красные и блестящие (чаще от крови, но это не так уж и важно); он высокий, такой весь утончённый и правильный — хонджун уверен, что когда-то давно он свалился с луны (хотя "свалился" и "сонхва" несовместимы — хонджун просто не всегда успевает подбирать нужные слова), а иначе как можно объяснить его блестящую под луной кожу? кроме того, у сонхва мягкие касания; даже когда он выпускает когти — не ранит его. а как-то раз хонджун охранял его спящим, и тогда чуть не расплакался от того, насколько плавными были изгибы его тела, а талия — тонкой. о боже, хонджун был готов самовольно отдать глаза, чтобы хоть раз дотронуться до него — не мельком, не случайно, а полностью (хоть на минуту) укрыть своим телом, поглотить и постоять так, кожа к коже. о боже, он ведь не?.. — хонджун! — чудище резко возвращается в реальность. где его всё ещё держат в непонятном состоянии и нависают критически близко. — прости, я не хотел, — уже чуть более осознанно, стараясь смотреть куда угодно, но только не в глаза. после всего того, о чём он тут надумал прямо перед носом хва — стыдно. щёки начинает затапливать жаром, но смотреть не на него не получается. если чудище и пытается избежать зрительного контакта — сонхва делает всё для того, чтобы пресечь эти попытки. — хонджун, — повторяет более сдержанно, но что-то в голосе рябинника заставляет напрячься. и посмотреть всё же в глаза. они стоят нос к носу с минуты полторы, в потом лик сонхва вдруг светлеет и — о боже — хонджун издаёт какой-то очень смущающий обречённый звук. — хонджун, — хва наклоняется чуть ниже, хотя куда ещё, и говорит: — я хочу твои клыки. хонджун только и успевает что раскрыть уста в немом вопросе, когда когти на его предплечьях сменяются руками, и одна из них вдруг оказывается на талии. сонхва закрывает глаза, буквально вжимая потрясённого хонджуна в себя, и накрывает его губы своими. по ощущениям, хонджун вознёсся. язык в его рту плавно выглаживает его собственный, медленно проходится по нёбу, отчего всё внутри переворачивается, а температура делает скачок в заоблачное высоко. а потом — хонджун готов поклясться, что это самое приятное, самое незаконное и самое жизнеотнимающее, что вообще существует на земле, — потом длинный раздвоенный язык рябинника оплетается вокруг его правого клыка. мир рушится, земля под ногами делается жидкой, птицы меняют ориентир с юга на север, а магнитное поле земли перекручивает на сто восемьдесят градусов. наверное, где-то там подводные вулканы все разом извергаются, вызывая мощнейшую ударную волну — снесёт всё побережье, — а тысячелетнее дерево возвращается в свою первоначальную форму, становится маленьким семечком, которое в ту же секунду съест проходящая мимо козлица. таким образом, свершившегося настоящего больше не будет — мир схлопнулся до одной маленькой точки. хонджун неуверенно, трясущейся рукой тянется от груди хва к его пояснице и на сто двадцать процентов уверен, что они сейчас находятся посреди пустоты, ведь мир вокруг давно разрушен. это они его разрушили. хва отрывается на секунду от тщательного вылизывания чужого рта (стоит отметить, что даже к этому заданию он подошёл ответственно, — хонджун в восторге). хва говорит: — ты можешь обнять сильнее. и хонджун закатывает глаза, сжимая ткань непонятных одежд сильнее — и либо она порвётся, либо хонджун сломает руки от такого упорства. хва смеётся, кладёт свою прохладную ладонь на его щёку, большим пальцем подбираясь к уголку рта, и поглаживает оставшийся без внимания клык. хонджуну плохо. он чувствует запах металла и распахивает глаза. он же не мог?.. чуть царапает затылок, отчего сонхва недовольно отрывается. хонджун удерживает его за плечи. — ну чего тебе ещё? — рябинник хмурится. а хонджун виснет. по подбородку сонхва, прямо с его пухлой губы, спускается красная дорожка. хонджун сглатывает. он вновь медленно приближается, привстаёт на носочки. и теперь настаёт череда сонхва хлопать ресницами (тоже длинными и красивыми). — замри, — тихонечко шепчет хон, зная, что его послушаются, — его все слушаются, когда он просит. хонджун перемещает обе ладони на шею хва, и лишь большие пальцы чуть выходят перед височно-нижнечелюстным суставом. и он осторожно слизывает выступающую кровь. сонхва ахает, пятясь назад, но как-то так оступается (наверное, это джун дал ему чуть-чуть своей неудачливости), что валится, высоко взвизгивая и утягивая за собой хона. тот успевает прижать его мраморный профиль к своему быстро бьющемуся сердцу и выставить вперёд одну ладошку. теперь та разбита в кровь, но зато рябинник не повстречался затылком с пнём. сонхва всё ещё цепко держится за чужую талию, а хонджун непонимающе смотрит перед собой. потом ойкает и сползает с прижатого, легонько отцепляя его руки. у сонхва под головой — мягкий и влажный мох, перед глазами — сумеречное небо, а сбоку — изучающее лицо джуна. он отчего-то поджимает губы, и чувствует, как собирается влага в собственных глазах. — хва? — хонджун подбирается ближе, переползает через него; теперь его лицо прямо над лицом сонхва. он смотрит внимательно, сосредоточенно, и сонхва почему-то розовеет. он чувствует, как скатывается одна единственная слезинка и как легко её стирают мягкие подушечки. хонджун ойкает. — у тебя теперь висок в земле, — смущённо улыбается он. сонхва моргает, смахивая ещё больше капелек, и хонджун по инерции повторяет действие. его глаза округляются, в ладошка прикрывает очередное "ой". они смотрят друг на друга с минуту, а потом сонхва неожиданно смеётся. они оба смеются. когда сил больше не остаётся, хон укладывается на мягко вздымающуюся грудь хва. солнце давно село, и вот-вот должны появиться звёзды. воздух незаметно охлаждается, но заряд в нём сегодня немного другой. что-то в голове хонджуна — накопившей много примет за долгую жизнь — щелкает, и он переворачивает их обоих, не расцепляя пока объятий. сонхва смотрит вопросительно, чуть приподнимая голову. — сейчас будет звездопад, — поясняет хонджун. сонхва смотрит удивлённо, но вопросов не задаёт, удобнее укладывается на подставленное плечо и ждёт. когда первая сотня звёзд плавно начинает своё движение вниз, хва чувствует слишком много в один момент. — что-то случилось, хва? — заприметив перемену в настроении, спрашивает хонджун. сонхва резко переворачивает его на спину, а потом просит: — поцелуй меня, — и едва слышно добавляет: — пожалуйста. хонджун в очередной раз забывает как дышать: на небе много звёзд, но в глазах хва — целая вселенная. и он целует. мягко, по-нужному и, наконец-то, правильно.