сердце к сердцу

      Тяжёлый удар пришелся на челюсть, тут же в миг звеня ужасной болью, отдающей в виски; Кашин лишь мог благодарить за то, что удар был не в нос, из-за которого столько проблем. Следом — пинок куда-то в живот, дающий сразу понять, что будет синяк. А после шёл тяжёлый взгляд Тушенцова, заставляющий ужаснуться и почувствовать боль куда больше, чем от пинков и ударов кулаками. Кашин, смотря снизу вверх на Руслана, отхаркнул ком во рту, смешанный с кровью из разбитой губы. — Руслан… — Дане казалось, что он сможет сказать куда больше, но даже чужое имя вышло с трудом произнести. — Ничего не говори мне сейчас, Даня, блять — тряся кистью с покрасневшими костяшками, шатен продолжил свою речь, — ты думаешь что если мы друзья, тебя не коснётся это? После того как мы отхуярили того парня из-за этого, ты решил что лучшая идея сделать то же, блять, самое?! — хмуря брови, Тушенцов повысил свой голос. А Даня только и мог смотреть в эти карие глаза, и видеть как по чужому лицу проходят нервные тики, ничуть не беспокоящие обоих. В ушах был противный звон, порой перекрывающий слова Тушенцова, который никак не унимался, продолжая кричать на друга. — Ты понимаешь, какого мне слышать такое? Понимаешь, Дань? — голос в некоторые моменты дрожал, а в словах он запинался, как бы не старался скрывать этого, — Даня, блять! Ты мой друг, в конце концов! Ты был моим лучшим другом, ты понимаешь это, или нет?! А Кашин, протирая намокшие глаза рукавом своей кофты, что давно была испачкана в пыли и грязи, только и мог молча слушать, и смотреть на Тушенцова своими глазами, в тени приобретающие болотный цвет, не имея того изумрудного блеска, что был раньше. — Ты — жалкий предатель, Даня. Вот ты кто, — сжимая руку в кулак, Тушенцов хотел уже замахнуться для следующего удара, но он продолжил свою речь, — я надеюсь, что ты больше никогда не попадёшься мне на глаза, потому что ты знаешь, что делают с такими пидорасами, как ты, — опуская напряженную руку, уже готовую ударить, Руслан поспешил уйти прочь. Подальше от избитого лучшего друга, пострадавшего от его рук, подальше от этого признания, и дальше от своих собственных чувств.       Кажется, там обещали дождь, прям как по всем жанрам драматический сцены из какой-то мелодрамы. Как жаль, что они не в фильме, в котором их ждёт счастливый конец. Сейчас они в суровой реальности, на улицах Ачинска, в жилых районах и подворотнях, в которых их никто не достанет и не найдёт.       А Кашин, наконец поднимаясь с разодранных колен, опираясь на точно такие же подранные ладони, что неприятно щипало из-за попавшей в раны грязь, лишь мог оглядеться, чтобы понять, в какой стороне его дом. А в родной квартире его никто не ждал: ни мать, вечно застревающая на работе, ни отец, который никогда не просыхал и не появлялся дома.       Ноги еле держали, и лишь обшарпанные и изрисованные стены помогали устоять на ногах. Еле волочась, при каждом шаге чувствуя дикую боль, Кашин каждый раз морщился и шипел, сжимая зубы. Хотелось курить, и вернуть время вспять, чтобы никогда больше не произнести эти страшные слова. Было обидно за любимый спортивный костюм, который он так берёг, и следил даже за тем, чтобы никакое пятнышко на нём не появилось; сейчас, кажется, оставалось только его выбросить, или постараться подлатать, но ведь всё равно уже будет не то.       А Даня даже не помнил того, как добрался домой. В память врезался тот самый момент, никак не уходящий из головы, как минимум, из-за боли по всему телу. Самые обычные моменты, казалось, длились ужасно медленно, будь что открытие входной двери, или даже банальное снятие обуви; в эти моменты Даня лишь оглаживал языком кровоточащую рану во рту, которая заживёт далеко не скоро, впрочем, как и всё остальные.       Закрываясь в своей комнате, теперь он был наедине с собой, и своими эмоциями. Предательские слёзы наконец-то показали себя, скатываясь по щекам, и ошпаривая их, словно кипяток. Снимая кофту, такую же красную, как и штаны из костюма, он тут же бросил её на спинку стула по пути, после тут же падая на пружинистую кровать. Пожалуй, в этом холодном месте нет места для чувств, и тем более — для любви. Нужно было сразу догадаться, что дальше будет только больнее.       Голова не прекращала болеть, как и все удары, полученные в том самом закоулке, в котором они по-пьяни так вульгарно шутили, и прикасались друг к другу. Теперь оставалось только думать, были ли это шутки, или издёвки? Хотелось надеяться, и думать о том, что была хоть капля искренности в этих пьяных словах любви, что шептали куда-то в шею так горячо.       Было больно от своей слабости, от того осуждающего взгляда, от громких слов ненависти и презрения. Хотелось уйти куда-то далеко, спрятаться поглубже, чтобы никогда его не нашли. Хотелось уснуть крепко, и больше не проснуться.       Но даже просыпаясь раз за разом, каждый следующий день, в мыслях был всегда этот момент, высеченный в памяти и откликающийся синяками по всему телу, и где-то на лице. Даня взрослый мальчик, он сможет заклеить каждую рану пластырем, он может забинтовать ушибы, и залечить себя; только жаль, что сейчас один он не сможет залечить разбитое сердце. Даня умный мальчик, он всегда сможет найти отмазку для мамы, появляющейся так редко дома, и он сможет что-то придумать, как бы не попадаться на глаза Руслану. Даня разбитый и травмированный мальчик, он не может каждый раз сдержать слёзы, думая о том, что придётся навсегда исчезнуть из жизни Руслана.       Теперь, каждый раз выходя на улицу, остался страх и липкий ужас, поселившийся в том закутке, пропитанный пьяной любовью и горячей кровью. Серый Ачинск стал кошмаром, а мысли о том, что все знают о случившемся, позорно жили в голове, сильнее запугивая, и забивая в угол. По крайней мере, до того момента, когда Кашин не почувствовал у себя на плече чужую крепкую руку. — Даня! Ебать, это реально ты, что ли? — знакомый голос одновременно пугал, и заставлял расслабиться, ведь это был не Руслан. — Слава? — Кашин, тут же поворачиваясь лицом к другу, попытался улыбнуться. — Пиздец, ты куда пропал, рыжий? — протягивая руку в приветствии, Машнов похлопал парня по спине, приобнимая по-свойски. Кашин, не показывая своего удивления, так же пожал чужую руку, улыбаясь. — Да там история — пиздец просто. Я тебе потом расскажу как-то, — уже начал Кашин, помечая для себя то, что нужно придумать какую-то байку к их следующей встрече, как бы не хотелось врать другу. — Да я вижу по твоей расквашенной морде, что тебе есть, что мне рассказать, — уже начал Слава, а по спине Кашина пробежала тысяча мурашек; мысль о том, что кто-то знает о том, что случилось между ним и Русланом, просто ужасала, — ты давай, лечись, и возвращайся поскорее, уже все думают что ты либо помер, либо ещё что, — на лице Машнова всё время была улыбка. Кашин, слыша чужие слова, только мог рассмеяться, не показывая всё то, что происходит внутри. — Обязательно. Ты сам-то в норме? — решив рискнуть, Кашин сделал первый шаг. — Лучше некуда, Дань. У меня для тебя уже куча историй припасены, только ты, сначала, это, — осматривая рыжего полностью с ног до головы, он продолжил свою мысль, — приведи себя в порядок. Там все вместе и соберёмся, — одаривая Кашина улыбкой, Слава вновь похлопал того по спине, — Ой бля…мне уже бежать надо, а то меня Андрей ждёт! Бывай, Дань. — Передавай ему от меня привет! — кинув напоследок, перед тем как Машнов ушёл, Кашин остался лишь с множеством вопросом.       Неужели, никто не знает о том, что произошло? А что же насчёт Руслана? Где он? Как он? Что он сказал парням? Было так много вопросов, и ни одного ответа. Даня так и остался один, погрязший во всех этих вопросах, ломающих голову. И в который раз, вновь приходя домой, ни на секунду не забывая о том, что его ломало, и давало каплю надежды, хотелось поскорее закрыться у себя, ни с кем не контактируя. — Даня! Это ты? — родной голос встретил, застав врасплох. — Мам, ты сегодня так рано освободилась? — снимая давящую обувь, из-за которой уже были мозоли, рыжий направился на кухню. — Сегодня пораньше отпустили, — точно такая же рыжеволосая женщина, глядя на сына, и обнимая его в приветствии, мягко улыбнулась — ты хочешь кушать? — Нет, мам, я покушаю утром, — так же улыбаясь в ответ матери, он хотел уже было уйти к себе, как ухоженная рука легла на чужую щёку, хоть и дотягивалась женщина с трудом, — неужели ещё синяк не зажил? Всё ещё поражаюсь, как ты мог так пораниться. Аккуратней нужно быть, Даня! — Мам, всё хорошо, не переживай, со всеми бывает, — кладя свою руку поверх женской, он мягко улыбнулся, — я к себе пойду, устал жутко сегодня. — Если проголодаешься, то всё в холодильнике стоит! Утром бы покушал хотя бы, или друзей бы позвал. Руслана позови, вы же хорошо общаетесь, а то сидишь и так дома, а я даже не знаю, один ты или нет, — вновь начала женщина; конечно, Даня не мог обижаться на маму, которая просто переживала за него. Они и так почти не видятся. — Мам, всё хорошо, правда, — не подавая вида, начал рыжий, успокаивая маму, — спокойной ночи. Женщина лишь бормоча что-то себе под нос, продолжила заниматься своими делами.       А Даня, поскорее закрываясь в своей комнате, вновь почувствовал тёплые слёзы. Шмыгая носом, и утирая быстрее лицо, в попытках успокоится, хотелось только одного — не думать ни о чём, и идти спать. А мысли, что он больше никогда не увидит Тушенцова ужасали как никогда.       Падая на матрас, и закрывая глаза, хотелось в очередной раз больше не просыпаться, и забыть всё, что было. Было жаль, что даже сны его не навещали, не то, что кто-то из друзей за всё это время. Недовольно морщась, из-за синяка на щеке, не дающем даже удобно лечь, Даня перевернулся на другой бок, и обхватывая подушку, и поджимая её под себя, оставалась только жалкая попытка уснуть.       Сегодня снова ничего не снилось, оставляя после себя пустоту. И чувствуя то, как его дёргают по плечу, Кашин недовольно поморщился, стараясь разлепить глаза; это должна была быть мама, которая всегда будила его по утрам, когда оставалась дома.       Но что точно не ожидал Даня, это увидеть перед собой Руслана, смотрящего так холодно, и свысока. Настигающий ужас ошпарил, словно ледяной душ с самого утра, заставляя подскочить сразу же, и ровно сесть на кровать. — Руслан? Что ты здесь делаешь? — ещё сонный Кашин теперь смотрел вновь в эти карие глаза, боясь оторвать от парня напротив взгляд. — Ты виделся со Славой? Что ты ему сказал? — хмуря брови, сразу стало ясно, что это будет не дружеская беседа. А опешивший Кашин, лишь непонимающе посмотрел на парня. — Как ты оказался в моём доме? Ответь лучше сначала на мой вопрос. Или ты хочешь меня отпиздить за то, что у нас есть общие друзья? — точно так же хмурясь, и вставая с кровати по другую сторону, Кашин уставился прямо на Тушенцова, — ты серьёзно, блять? Или для тебя теперь все стали пидорасами, и даже Славка для тебя в чём-то провинился? Тушенцов лишь молча слушал. Грусть сменилась злостью, накрывая полностью с головой. Это был конец их дружбы. — Ты мой лучший, блять, друг! Руслан, что за хуйня?! — направляясь прямо к Руслану, рыжий продолжил, повышая голос, — что с тобой, вообще, стало?! Или ты не можешь даже постараться и вспомнить всё, что нас связывало? Мы прошли вместе, бок о бок, весь тот пиздец, что был в нашей жизни, мы поддерживали друг друга и были рядом! — переводя дыхание, и порой предательски запинаясь, Кашин уже подошёл вплотную к Тушенцову, тыча ему указательным пальцем, будто указывая на все его ошибки и проёбы, — да ты, блять, реально издеваешься надо мной?! Забей уже хуй на меня, забудь всё, раз для тебя существует только тот факт теперь, что я тебе признался! Пиздец, Рус, у меня тоже есть чувства!       Руслан, лишь злобно смотря на Кашина, игнорируя все нервные тики, сжал посильнее зубы, в следующую же минуты ударяя прямо в самое больное место — нос. Кашин, хватаясь за перегородку, и закрывая ладонью ноздри, из которой полилась фонтаном кровь, злобно смотрел на Тушенцова. Кровавые капли падали на пол, на серый любимый ковёр; кровь на нём никак нельзя объяснить маме. — Ты теперь будешь решать со мной дела кулаками?! — продолжая смотреть наливающимися кровью глазами, рыжий продолжил, уже не переживая за себя, — сначала ты меня отхуячил в подворотне просто за мои чувства, а теперь просто за моё мнение?! Потому что я, нахуй, выговариваюсь? Ты совсем ёбнулся, я понять не могу?! Тушенцов, тут же хватая рыжего за ворот белоснежной футболки, теперь испачканной в крови, приближаясь чуть ли не в паре сантиметров от чужих губ, наконец сказал хоть что-то. — Завали свой пиздак, Кашин, — угрожая напрямую, сейчас он лишь сильнее раздражал рыжего, — не нравится правда, что ты самый обычный пидрила, который истерит как девчонка, ведь тебе разбили сердце?       Но Даня, ничего не говоря в ответ, лишь положил свои руки на шею Тушенцова, жадно целуя чужие губы. Вкус дешёвых сигарет, металлический привкус крови, до сих пор текущей из носа, словно фонтан, и вкус самого Тушенцова, ранее такой желанный, соединились воедино, вскружив голову обоим.       А Тушенцов лишь прижался ближе, прикрывая глаза, точно так же, как и Кашин. Кладя свою руку на чужой затылок, а вторую, разбившую нос, на шею, Руслан уже ничего не сможет найти в своё оправдание. Кусая чужие губы до крови, зализывая каждую ранку после, это всё кружило голову, заставляя ненавидеть друг друга и хотеть большего ещё сильнее.       Отстраняясь, и переводя дыхание, они лишь продолжили поедать друг друга, пока уже не начали задыхаться вновь. Тычась лбами, смотря исподлобья друг на друга, и довольно улыбаясь, они чувствовали жар друг друга. — Если я пидорас, то кто ты тогда? — Кашин уже начал издеваться, стараясь сдержать нервный смех. — Заткнись, просто заткнись, Даня, — с отдышкой, горячо шепча в чужие губы, Тушенцов лишь вновь целует рыжего.