сердце к сердцу

      Даня готов был пойти куда угодно за Русланом, готов был потратить все свои последние силы, деньги, последние минуты в жизни, чтобы услышать, почувствовать и увидеть его. Даже сейчас, когда он отдал свою единственную шапку, чтобы он не замёрз, свои перчатки, и был уже готов отдать куртку, но шатен его отговорил. Это было не под кайфом, не в эйфории, не с пеленой в глазах, Даня на трезвую голову так же готов был отдать целый мир ради этой глупой кривой улыбки. – Пиздец намело снега, ваще не пройти! – всё ругался Тушенцов, проминая под собой белоснежные сугробы, сжимая в зубах тлеющий окурок, дым от которого бил по веснушчатому лицу. – Давай я впереди пройду, чтобы тебе легче было идти, – смотря на утопающие ноги Руслана в сугробе, тут же предложил Кашин.       Тушенцов сразу же хотел огрызнуться, потому что он не настолько хилый, чтобы не справится с каким-то снегом, который уже полностью был в его ботинках, и даже если от холода он не чувствовал свои ноги, и было лишь ощущение мокрых носков. А Даня был готов нести Руслана на руках, и если бы шатен увидел эти щенячьи глаза, сверлящие затылок впереди, который грела чужая меховая шапка, он бы понял, что эти слова не были шуткой или грубым подколом, но Тушенцов всё так же пытался идти прямо, чувствуя, как его нижняя губа дёргается, а изо рта выходит пар из-за холода. – Я чё тебе, девка какая-то? Сам справлюсь, – отрезав сразу же, он чувствовал, как его ноги заплетались. Кашин лишь тяжело выдохнул, скрывая немеющее лицо в шарфе, который единственный его грел, но и его Кашин так же без единой мысли был готов отдать. – Нам ещё сколько пиздохать до этого магаза? – делая недовольный вид, всё не замолкал рыжий. – Сколько надо, Дань, не нуди, а. Меньше будешь пиздеть, быстрее дойдёшь.       Теперь было слышно лишь гул моросящего ветра, бьющим снегом прямо по лицу. Руслан спереди всё ругался себе под нос, и пытался ускорить шаг. Так для них наступил новый год, за очередной пьянкой, где они должны без паспорта глубокой ночью найти где-то очередное спиртное, которое будет явно лишним для всей компании, и после они выпьют его вдвоём на следующее утро.       Было неловко, и между ними Даня лишь чувствовал больший холод, чем сейчас. Этот холод, от которого воротило изнутри, но при этом хотелось погрузиться в него полностью, утонуть, не замечая ничего больше; словно с горящей головой упасть в гору снега, и провалится, так и уснуть под беленой, будто под покрывалом в самой уютной кровати.       Вдалеке был виден небольшой ларёк, в котором горел свет, а на входе стояла пара алкашей, травясь сигаретами, пытаясь найти последнюю мелочь на бутылку, роясь в дырявых карманах. Сейчас этот магазинчик был словно Александрийский маяк в бушующем океане. Кашин больше не задавал вопросов, лишь следовал за парнем впереди, поднимаясь по скользким ступенькам, проходя мимо мужиков на входе, звенящих мелочью; в конце концов, сейчас они не так сильно отличались друг от друга. Тихий звонок, говорящий о новых покупателях, недовольная и уставшая продавщица, работающая в ночную смену, и в самом дальнем ряду выбор алкоголя, который нужно так же унести обратно. Они хотя бы могли погреться внутри, раз между ними давно уже не было былого тепла.       Тихие шаги в сторону нужного отдела, до которого хватит пятнадцати шагов, не больше. Руслан подал голос лишь тогда, когда нужно было посоветоваться с рыжим. – И чё мы брать будем? Сколько у тебя вообще? – хмурясь, и сдерживая нервные тики он посмотрел на парня, стоящего рядом. – Косарь максимум, и мне надо будет ещё до конца недели прожить на какие-то шиши, – хмуря еле заметные брови, и пожимая плечами, парень шмыгнул носом. – Ничё, выкрутишься, – усмехаясь, он вновь посмотрел на множество бутылок, с написанными на этикетках градусами, – у меня так же.       Оттягивая время, чтобы отогреться наконец спустя двадцать минут, проведённых на морозе в сугробах, они с трудом выбрали более дешёвый вариант, при этом с которого точно снесёт башню; сейчас хотелось просто нахуяриться, и ничего больше.       Подходя к кассе, и помогая поставить все бутылки, шатен скинул со спины портфель с парой значков и нашивок, и открыл, ставя рядом на стойку, чтобы сразу закрыть, и сделать вид, что они не занимаются чем-то незаконным. Но как бы они не ругались, у Кашина всегда больше получалось расположить к себе людей, да и Руслан сейчас явно был не в том состоянии чтобы с кем-то говорить, он и так еле переносил даже рыжего, у которого были последние их деньги.       Идти на улицу так не хотелось, но они были вынуждены. Руслан, недовольно морщась, и шмыгая носом, лишь отдал Дане свой портфель, уходя прочь, чтобы побыстрее закончить со всем этим, и прийти обратно в теплую уютную квартиру. А Кашин ничего больше не говорил, лишь накинул на одно плечо ручку тяжеленной сумки, идя за шатеном, тут же вздрогнувшим, почувствовав мороз на коже. Этих мужиков больше не было, можно было расслабиться, но Даня всё равно оглядывался. Перебираясь через небольшую разноцветную ограду детской площадки, Руслан повёл их обратно, той же дорогой. Светил лишь один, и то моргающий, фонарь, освещая пустую горку и качели, которые давно надо было поменять, но на этот район было всё равно даже жителям. Руслан оглядывался, хмурился, видя всё это, но всё так же не хотел ничего говорить, лишь шмыгал носом. Он даже не заметил, как Кашин отстал, замявшись почему-то. Рыжий лишь ускорил шаг, попытавшись вернуться к другу, и пойти вновь в обычном ритме. – Рус, погоди! – вдруг вскрикнул Кашин, заставляя того обернуться. Наконец, догнав его, Кашин попытался даже улыбнуться, вызывая у шатена негодование, – остановись на минуту. – Мы только вышли, Дань, что за хуйня, – Шатен хотел что-то снова дополнить, но замолк, когда Кашин схватил его за руку, и снял перчатку, показывая татуировку креста на кисти. Доставая что-то из своего кармана, рыжий уткнулся в свой шарф. Это было глупое кольцо за рублей двадцать, которые обычно стоят в пластмассовых коробках на прилавке, таких глупых, по-девчачьи розовых и в форме сердечка. – Я попытался его растянуть и не сломать, но материал такая хуйня конечно, ещё и на морозе. Надеюсь подойдёт по размеру, кароче, – и надевая на безымянный палец руки, которая тряслась от мороза, и покраснела, он был рад, что подобрал нужный размер, – смотри, как влитое. Времени много выбрать у меня не было, я наскрёб у себя мелочь где-то в кармане когда мы уходили. Подняв взгляд на Тушенцова, Даня лишь тепло улыбнулся, теперь не затихая и не боясь такой открытости. – Тебя чё, разнесло в тепле, или моча в голову ударила? – пытался грубо пошутить Тушенцов, с дёргающейся нижней губой, замечая то, что на этом блядском кольце был глупый камень его любимого цвета, и этот дурацкий Кашин... Он был таким глупым, как и это дешёвое кольцо из ларька, в котором продавали пиво малолеткам. – Да ну тебя, – распутывая шарф, Кашин закинул его на шею, на которой красовалась татуировка с летучей мышью, – вон как замёрз, аж губы дрожат, прям посинели, – укутывая как можно теплее и удобнее, дрожащими руками, Кашин пытался отогреться за эти минуты как можно сильнее, чтобы согреть Тушенцова. Он отдал последнюю тёплую вещь, последние деньги, своё сердце и любовь, своё тепло, всего себя без остатка. Руслан не знал что говорить. Хотелось послать куда подальше, ударить, и уйти, но он лишь потянулся вперёд, целуя обветренные и треснувшие губы. – Всю башку себе отморозил, – он смотрел в голубые глаза напротив, видя всего Кашина наизнанку, видел точно такие же чувства в них, как и внутри себя, что он так усердно пытался отвергать и отрицать. – В последнее время ты такой сердитый и серьезный, ты всё время мне грубишь, и пытаешься не видеться со мной так часто, как раньше. Я всё понимаю, но я хочу просто провести с тобой хотя бы минуту наедине, где я могу спокойно прикоснуться к тебе, и сказать то, что внутри меня. Даже если мне надо потратить последние деньги, чтобы нахуяриться, – говоря напрямую, не боясь, не стесняясь, он смотрел прямо в тёмные глаза напротив.       Руслан не мог найти слов. Губы всё так же дрожали, но руки потянулись вперёд, обнимая Кашина, и нос уткнулся в пушистый воротник куртки. – Мне просто нужно время, Дань.       Кашин всё это знал, и он отдаст ему всё, что есть у него самого. Он был готов, и слишком всё понимал. Целуя Тушенцова в висок, руки потянулись вперёд, обнимая так же, стоя на этой детской глупой площадке. Руслан умел любить, он учился, он пытался, и Даня принимал его.