Жестокая взаимность

«Кто стал в искусстве мастером, тот без всякого для себя ущерба может забыть о правилах». А. Граф ***       Было бы глупо полагать, что брак не полностью изменит её жизнь. Лале раньше времени расставалась с наивностью, а дурой и вовсе никогда не была. Она понимала, что ей придётся уехать далеко, где рядом не окажется ни одного близкого человека, и придётся выстраивать жизнь с чистого листа. Во многом от неё самой, а не только от окружающих и обстоятельств, зависит то, какой она будет.       Сулейман-бей оказался неплохим человеком, искренне расположенным к молодой жене. Она давала ему новую ступень в карьере, и он, будучи амбициозным, ценил прежде всего это, но всё же был с нею предупредителен и требовал немногого: быть верной, богобоязненной, в меру послушной достойной супругой, которая когда-нибудь подарит ему наследников. Проявляя уважение к её чувствам, муж дал ей год на то, чтобы привыкнуть к статусу жены, быту, и немного повзрослеть до исполнения супружеского долга. Лале была благодарна за это, и надеялась, что со временем новая жизнь перестанет казаться ей такой бесцветной.       Больше всего её огорчало неминуемое расставание с Асланом и Владом — словно из души вырывали куски, оставляя огромные дыры. Они порывались чуть ли не упрашивать султана включить их в число её личной охраны, но Лале остановила, не желая компроментировать ни себя, ни их. Собрав волю в кулак, она не проронила ни единой слезинки при расставании, но они видели и чувствовали, чего ей это стоило, да и сами едва ли сохраняли душевное равновесие. Друзья поклялись всегда помнить друг о друге, писать длинные письма и по возможности искать хотя бы редких встреч. Лале верила: красная нить, связавшая их души, может натянуться или спутаться, но никогда на порвётся.       Дорога была долгой и утомительной, но для погружённой в себя юной жены прошла как в тумане. Столица Кютахьи носила то же название, что и весь санджак, и была, конечно, менее оживлённой, чем Эдирне, но всё же имела свои преимущества. Ей понравился маленький живописный особняк, в котором ей предстояло жить, свекровь приняла невестку тепло, словно родную дочь, и Лале впервые позволила себе открыто подумать, что всё может быть не так уж и плохо.       Пока она обживалась и обустраивала быт, муж всё время был в разъездах и, признаться честно, девушке это приносило огромное облегчение. Через полгода деятельная Лале уже открыла вместе со свекровью благотворительный вакф, из средств которого строились бани, школы-медресе, больницы. Для этого они использовали приданое Лале и некоторые личные сбережения. У девушки их было мало, и она потихоньку всё чаще задумывалась над способом отыскать для себя какой-нибудь источник дохода. Для девушки это было крайне непростой задачей, особенно молодой и высокопоставленной.       К шестнадцати годам Лале расцвела, став редкой красавицей, и муж осыпал её подарками и вниманием, пытаясь добиться расположения. Он даже потакал непонятным ему капризам — например, когда Лале захотела научиться приёмам самообороны. Случай с Мехмедом наглядно показал ей, что даже знатной девушке не помешает умение защищаться. Муж, будучи неплохим воином, лично обучил её нескольким простейшим боевым приёмам и подарил маленькие, идеальные для женской руки кинжалы, с которыми Лале регулярно тренировалась на досуге. В конце концов, она не стала избегать исполнения супружеского долга, решив, что ни к чему хорошему это не приведёт, однако не смогла заставить себя испытывать к мужу никаких чувств, кроме дружеской симпатии и уважения. Во многих других браках по расчёту не было и этого, потому Лале, по мере взросления становясь рассудительнее, не чувствовала себя несчастной, довольствуясь тем, что муж разве что на руках её не носил. Единственное, что её огорчало и вызывало непримиримый протест — то, что Сулейман-бей категорически запрещал ей рисовать. Однажды увидев, как она в саду рисует друзей, он пришёл в неистовство и обвинил жену в том, что она занимается богомерзким занятием, неугодным Всевышнему. Поначалу Лале вступила в открытый спор, но, поняв, что это бесполезно, решила просто скрывать от супруга своё мастерство. Отступаться от него она не собиралась, тем более что незадолго до этого познакомилась с удивительной женщиной, поразившей воображение юной госпожи.       Её звали Кьяра де Сагредо. Она была неродовитой, но очень богатой венецианской купчихой, женщиной хитрой и прозорливой, обладающей опытом и хваткой, каким можно позавидовать, а также утончённым вкусом. Помимо торговли, она занималась спонсорством, особенно в областях искусства и ремёсел, например, спонсировала картели стеклодувов, изящным мастерством которых уже славилась османская империя. Лале познакомилась и подружилась с нею как раз тогда, когда искала прочих спонсоров для вакфа, и, пожалуй, впервые применяла своё обаяние настолько осознанно и прицельно. Увидев в Лале ум и почувствовав свободолюбивую натуру, сеньора де Сегредо сразу симпатизировала ей, но особенно они подружились, когда венецианка пригласила девушку к себе в гости, и Лале увидела в чисто европейском интерьере её особняка множество картин талантливейших художников. У Лале прямо «загорелись глаза», когда Кьяра со знанием дела рассказывала гостье историю каждой из этих картин; тогда Лале поделилась с новой подругой тайной о том, что она тоже с детства пишет картины и сталкивается из-за этого со множеством трудностей. Венецианку, глубоко неравнодушную к изобразительному искусству, тронула и возмутила услышанная история: она ненавидела, когда настоящие таланты зарывались в землю под гнётом обстоятельств. Попросила Лале показать ей какие-нибудь из её картин, и когда увидела — была искренне восхищена.       Обдумав ситуацию, сеньора де Сагредо предложила юной подруге авантюру: рисовать картины и портреты на заказ, сохраняя инкогнито. Например, встречаться с натурщиками в специальном павильоне, видя их сквозь решётчатую ширму. Между тем, у Кьяры был весьма широкий круг знакомств, в том числе среди богатых иностранцев, как и она сама ведущих дела в Османской империи. В Европе как раз царствовала мода на портреты, и чем искуснее был художник — тем статуснее был портрет для изображённой на нём персоны. И даже аура таинственности могла сыграть на руку.       Терзаясь сомнениями, Лале согласилась на предложение. Не столько ради источника дохода, сколько для того, чтобы хоть немного вырваться из клетки размеренной, но душной, не её жизни. Это было смело и рискованно, но, тем не менее, всё удалось. Скрытая чадрой и ширмой в павильоне, Лале иногда рисовала портреты. Слухи о ней быстро распространились по близлежащим провинциям, обрастали догадками, но риск окупался и денежно, и духовно. Лале вздохнула чуть-чуть свободнее.       Так прошло ещё два года. В это время её мужа таки назначили членом Совета Дивана, что совпало с подготовкой к походу на Светиград, и Лале вместе с семьёй отправилась в Эдирне. К её удивлению и радости, Мурад лично изъявил желание, чтобы племянница жила в султанском дворце до возвращения мужа. За прошедшее время отходчивая девушка не то чтобы полностью простила дядю, но очень хотела бы примириться с ним, вернуть то тепло, которое не давало ей чувствовать себя круглой сиротой. — Повелитель. — Сдержано поклонилась она, когда дядя сам встретил её по приезду, но руки её едва заметно дрожали от волнения. — Машаллах, какой же красавицей ты выросла… — взяв её за плечи, он отечески любовался ею. — Без тебя этот дворец опустел, словно лишившись радости и света. Моя милая Лале…       С этими словами он крепко обнял её, и девушка ответила тем же, уронив несколько несдержанных слёз на его кафтан, впервые за эти годы ощущая себя вернувшейся домой. — Я сожалею о твоём скоропалительном замужестве. — когда они остались наедине, в султанской библиотеке, признался Мурад. — Тогда мне это казалось действительно верным решением, но, пожалуй, я не должен был так с тобой поступать, особенно в тот момент. Надеюсь, ты когда-нибудь простишь меня. — Мне действительно было очень… непросто. — тщательно подбирая слова, ответила Лале. — Но я не могу назвать свой брак несчастным и понимаю, почему вы так поступили. Однако больнее всего для меня была размолвка с вами. Я тоже сожалею о тех словах, что бросила в запале, и не держу на вас зла. Я очень скучала по вам, дядя… и наконец-то вернулась домой.       Султан ласково ей улыбнулся, и беседа продолжилась в более спокойном тоне. Лале было интересно узнать обо всём, что происходило в столице за время её отсутствия, и на некоторые вопросы Мурад ей великодушно ответил. Более всего её поразило то, что султан рассказал о шехзаде Мехмеде — султанша буквально не верила своим ушам. И то великолепное стихотворение, которое не могло принадлежать перу того мерзкого глупца, которого помнила Лале, и вести о возрастающем благополучии Сарухана под мудрым управлением шехзаде, и прочие вести, указывающие на то, что он изменился до неузнаваемости. С одной стороны, Лале чувствовала неприязнь и брезгливость при любом его упоминании, с другой — от рассказанной султаном истории о Хюме-хатун в сердце Лале закрадывалось сочувствие, а от всего прочего — недоумение пополам с осторожным любопытством. Она считала дядю мудрым и проницательным человеком, поэтому не верила, что он мог обмануться искусной ложной маской лишь из желания видеть в единственном сыне опору и надежду. В любом случае, она решила не торопиться с выводами на этот счёт и составить со временем собственное мнение. Предвзятое, но тем не менее.       Весь остаток дня она без зазрения совести провела с друзьями, которые кружили её на руках, смеялись и улыбались столько, словно хотели, чтобы улыбок хватило на годы вперёд. И в эти мгновения Лале была по-настоящему счастлива, хоть счастье и разбавлялось горечью но вой совсем скорой разлуки.       Ночью ей не спалось из-за ужасной духоты, от которой было нечем дышать. Не выдержав головокружения, Лале наскоро оделась, привела себя в порядок и отправилась в сад, по странной привычке прихватив с собой свой тренировочный кинжал. Какое-то время она бездумно бродила по тропинке, вдыхая богатые ароматы ночи и приходя в чувства, но когда возвращалась обратно, рядом раздался подозрительный шорох. То были чьи-то шаги, причём тяжёлые, мужские. Насторожившись, Лале замерла, как пантера перед прыжком, и инстинктивно коснулась спрятанного в складках плаща кинжала, почему-то ощущая бьющую в набат тревогу. Храбро пойдя на звук, девушка на повороте споткнулась об какую-то корягу и полетела носом в землю, однако её цепко подхватила чья-то крепкая рука поперёк живота, не давая упасть. Мозг почему-то воспринял это как угрозу, и прежде, чем осознать свои действия, Лале таки выхватила кинжал, одновременно с этим по-кошачьи оборачиваясь в руках «нападающего» и приставляя клинок к его горлу.       На неё с непередаваемым изумлением смотрели знакомые чёрные глаза.