Жестокая взаимность

"Говорят, есть такая связь на свете, что не важно, сколько раз ты её разрываешь. Вы все равно встретитесь". дорама "Мальчики краше цветов" ***       Поняв, кто перед ней, Лале медленно — очень медленно — опустила руку с кинжалом, и, выровняв равновесие, сделала пару шагов назад, восстанавливая приличную дистанцию, невольно разглядывая своего неожиданного спасителя.       Стоило признать, внешне он очень возмужал. Стал заметно шире в плечах, приобрёл гордую стать, черты лица обозначились резче, особенно скулы, и даже глаза будто стали вдумчивее, умнее. Но Лале совсем не спешила верить столь поверхностным наблюдениям. — Кажется, помогать падающим девушкам стало опасно для жизни. — покосившись на кинжал, который Лале всё ещё держала в руке, с намёком на улыбку сказал Мехмед. Голос его тоже изменился, став красивым бархатистым баритоном, глубоким и спокойным. — К сожалению, жизнь такова, что девушкам никогда не помешает держать при себе… что-нибудь острое. — Ответила Лале намёком на намёк, пряча кинжал в ножны, а затем добавила мягче и сдержаннее: — Однако благодарю за помощь.       Мехмед едва заметно помрачнел, но поинтересовался вежливым, светским тоном: — Почему вы здесь одна в такой час? Это действительно может быть небезопасно. В том числе для репутации, где кинжал бессилен.       Лале пыталась уловить в его голосе иронию, но то ли он слишком хорошо играл, то ли её там вовсе не было. Вновь беззастенчиво разглядывая его, она отметила, что в нём действительно как будто появилось нечто такое… твёрдость, внутренний стержень.       Молодой человек тоже её рассматривал с интересом и любопытством. — Вы совсем не изменились, кузина. Такая же красивая… и такая же неосмотрительная. За вами нужно присматривать, оберегать. — Даже если и так, то для этого у меня есть муж. А в стенах родного дома мне и вовсе ничего не может угрожать… не так ли? — хмыкнула Лале. — Доброй ночи, шехзаде.       Она вежливо кивнула на прощание и развернулась, чтобы уйти, как вдруг в спину ей донёсся вопрос, заставивший замереть на месте. — Я слышал, в столицу приехал загадочный художник из Кютахьи. Говорят, он всегда скрывает своё лицо и никто не знает даже его имени — предусмотрительно с его стороны, ведь он нарушает запрет. К тому же, многих привлекает окружающий его ореол тайны, который вкупе с талантом приносит тому художнику всё возрастающую славу — она, увы, может обернуться для него плачевно… если, конечно, художник не найдёт себе достаточно влиятельных покровителей, ценящих искусство. Какое интересное совпадение, что он прибыл одновременно с вами, правда? — Не понимаю о чём вы. — Впившись ногтями в ладони, Лале обернулась, пытаясь сохранить непринуждённый вид. — То есть, разумеется, я слышала об этом художнике, но не понимаю, почему вы связываете его приезд с моим. — Не нужно лжи, дорогая кузина. Мне всё известно. — глаза Мехмеда вспыхнули в темноте каким-то лукавым огнём. — Видите ли, я… за эти годы многое переосмыслил. Особенно насчёт образования и искусства. Они прекрасны, но и то, и другое связано со множеством запретов. Потому что они — колоссальная сила, и те, кто до сих пор их запрещал, попросту боялись этой силы. Из-за собственной слабости, конечно. — Мм… да, вы правы… — теперь уже Лале смотрела на него круглыми от изумления глазами, на миг даже позабыв о страхе разоблачения своей тайной художественной деятельности, всё ещё не веря, что слышит такое от того, кто ещё пару лет назад был невежественным мальчишкой, презирающим учёбу и учителей. — Да, Лале-хатун, — прочитав всё это по её взгляду, сокрушённо кивнул он, — я был дураком. Необразованным подростком, озлобленным на весь мир. Мне так хотелось показать всему миру эту злость, свою силу, чтоб боялись, чтоб поняли…       На миг в его лице мелькнуло что-то тёмное и одновременно печальное, однако, мгновенно справившись с собой, он продолжал: — Отец тогда правильно поступил, что отправил меня в ссылку. Несправедливо он обошёлся только с вами, хотя, конечно, поначалу я так не считал. Изгнание изменило меня, помогло взрастить в себе качества, которые сделают меня тем, кем я намерен стать. Впрочем, и пребывание на волоске от смерти вследствие недостойного мужчины поступка также сильно повлияло на меня. Вы можете мне не поверить, и это прозвучит по меньшей мере странно, но… я благодарен вам за то, что вы чуть не убили меня в ту ночь. Потому что иначе я бы так и остался тем ничтожеством, не осознающим свою глупость, недостойным быть наследником нашей великой империи… и неотвратимо разрушил бы вашу судьбу. Понимаю, навязанный брак тоже многое разрушил, принёс вам немало боли и невзгод, но… всё же надеюсь, что не столь непоправимо. И когда-нибудь вы сможете ненавидеть меня чуть меньше.       Лале была потрясена услышанным. Она ожидала чего угодно, но только не таких своеобразных… извинений?.. Больше того: в глазах шехзаде чётко читалось абсолютно искреннее сожаление. И сердце девушки железными клещами сдавило какое-то незнакомое тяжёлое чувство, горькое, не находящее определения. С одной стороны — вся та злоба, близкая к ненависти, которые она питала к нему годами, отторжение, недоверие, отрицание; с другой — тень того неразумного чувства вины, которое она испытала в ночь, когда он боролся со смертью; и с третьей — так и не умершее в ней желание верить в лучшее в людях. Прямо сейчас ей нечего было ему ответить, хотя её словно разрывало изнутри. — Вы так и не сказали, почему заговорили со мной о художнике. — Заинтересовавшись искусством, я стал с интересом общаться со многими людьми, так или иначе к нему причастными. — Пояснил Мехмед, не сводя с неё проницательного взора. — С художниками, поэтами, мастерами-ремесленниками и меценатами. Благодаря тому, что мне легко удавались иностранные языки, в число этих людей вошло и множество иностранцев. Так однажды от моего друга из итальянского посольства я услышал удивительную историю, что, мол, самый лучший портрет из тех, что он когда-либо себе заказывал, ему написал таинственный художник из Кютахьи, ни имени, ни лица которого никто не знает. Он даже показал мне этот портрет, который, действительно, был исполнен необычайно талантливо. Мне стало очень любопытно, кроме того, хотелось поддержать смельчака, решившегося использовать своё мастерство, несмотря на закостенелые запреты. Поэтому я постарался навести справки. Всё, что мне удалось узнать — что павильон, в котором художник встречает натурщиков, принадлежит сеньоре де Сагредо. Именно она и стала ниточкой, приведшей меня к правде. Сеньора ведёт торговлю в том числе и в Сарухане, но у неё немало влиятельных врагов, из-за которых кадии отклоняли её иски в суд из-за сгоревших кораблей и убытков. Я помог ей, и при личной встрече мы много говорили об искусстве, ведь она знакома с лучшими художниками Европы. Мне не составило труда вывести её на нужную тему, и сеньора доверила мне вашу тайну. Однако, клянусь Аллахом, я вам говорю всё это вовсе не для того, чтобы напугать… — А зачем же тогда? — с вызовом прищурилась Лале. — Во-первых, чтобы вы были осторожнее. Ваша тайна не за семью печатями, и кто-то может попытаться использовать это вам во вред. Во-вторых, я искренне восхищён вашим талантом и смелостью, поэтому, хоть и мало питаю надежд на то, что вы захотите обратиться ко мне за помощью в случае подобных неприятностей… знайте, что вы можете ко мне обратиться. И я избавлю вас от проблем. Доброй ночи, кузина.       Лале целое мгновение изумлённо смотрела ему вслед. С одной стороны, она понимала, что если бы он захотел использовать против неё то, что узнал — уже бы использовал, и её настораживал сам факт того, что в руках Мехмеда оказалась её тайна. А с другой… неужели он действительно на её стороне в этом вопросе?.. ***       На следующий день Лале побывала в доме у бедняжки Нурай, была свидетельницей некрасивой сцены с её мужем Явузом. Она ненавидела физическую грубость по отношению к женщинам, её собственный муж никогда не позволял себе поднимать на неё руку, даже голос повышал редко. Странное чувство, похожее на стыд за саму себя, зашевелилось в груди, когда плачущая Нурай призналась, что завидует её спокойному браку, размеренной семейной жизни и заботе мужа.       Кроме того, Лале против воли много размышляла о том видении, что посетило её в обмороке. Она как-то пропустила момент, когда такое стало чем-то более-менее обыденным… тем не менее, сочувствовала Хюме, которую вкупе с её маленьким сыном окружали насмешки и презрение. Это наводило на странные, лишние мысли…       Решив до поры до времени выбросить всё это из головы, Лале радостно согласилась, когда Влад и Аслан предложили ей прогуляться до водопада, где ей будет вдохновенней рисовать очередную картину. Уже завтра они отправлялись в поход, поэтому она хотела провести с ними как можно больше времени.       Они просидели там весь день, смеясь и болтая обо всём на свете, любуясь сказочно прекрасным пейзажем. На душе девушки было так легко, будто за спиной вновь вырастали когда-то вырванные крылья. Глаза друзей искрились как самые яркие звёзды, и с ними никакие невзгоды не казались непреодолимыми. Хотелось остановить время, но неумолимо приближался закат… И как только они задумались о том, чтобы уходить, их уединение прервали. — Как это понимать, Лале-хатун?! — ни разу за три года брака она не видела на лице мужа такого гнева. — Почему когда я пришёл повидаться с супругой перед отъездом в поход, узнаю, что она часы напролёт проводит время с какими-то молодыми людьми вне дворца, в уединении?! Да ещё и так фривольно одетая, словно незамужняя девушка, с непокрытой головой? Что, по-твоему, я должен думать?!       Осознав, как выглядит со стороны, Лале покраснела от стыда. Соскучившись по друзьям, так давно их не видя, она на эти два дня и думать забыла о муже. А ведь он тоже отправлялся на войну… — Не поймите неправильно, Сулейман-бей. — Вступился за неё Аслан. — Мы просто сопровождали Лале-хатун. Она наша подруга детства, мы не делали ничего предосудительного. — Я верю не словам, а поступкам, господа. — он ожёг их гневным взглядом. — А ваши поступки компрометируют мою жену, что для меня неприемлемо. Она уже не ребёнок, поэтому если желает поддерживать дружбу с мужчинами, будь они хоть трижды друзья детства, то ни в коем случае не наедине и только ставя меня в известность. Надеюсь, это понятно?       На лицах друзей читалась неприкрытая неприязнь, но ответить им было нечего. Лале пристыженно молчала по пути до самого дворца, приятно удивлённая тем фактом, что муж не полностью запретил ей общение с друзьями, как поступили бы многие на его месте, а только ограничил в рамках принятых правил. — Прости. — Когда они с мужем остались наедине в дворцовом саду, извинилась она. — Я, действительно, поступила необдуманно с этой прогулкой. Но я ничего не… — Не нужно оправдываться. Я верю в твою порядочность. — Муж взял её за плечи, глядя в глаза каким-то горьким, ищущим взглядом. — Более всего меня огорчает не то, что ты делаешь, а то, что при этом ты совершенно не думаешь обо мне. Я ведь не ошибусь, если предположу, что со времени прибытия в столицу ты ни разу обо мне не побеспокоилась? Лале потупила взор. Сулейман-бей был прав. — Я не могу заставить тебя полюбить меня, ответить на мои чувства. — он отпустил её и отступил, словно обжегшись. — Но ты даже представить себе не можешь, как часто и сильно меня мучает мысль, что ты можешь предать меня. Даже не делом, нет. Сердцем. Отдать его другому. Эти твои друзья… — Они просто друзья. — Возможно, я становлюсь слишком мнительным из-за твоего равнодушия, но мне показалось, что они смотрят на тебя не по-дружески.       Лале промолчала, не желая развивать тему и ссориться. — Кроме того, я должен поговорить с тобой ещё вот об этом. — муж кивнул на холст и краски в её руках. — О чём мы договаривались на этот счёт, Лале?! Что ты не будешь идти против воли Аллаха, пытаясь уподобиться Ему в творении! — Я тебе ничего не обещала. — Вот как мы заговорили?! — Сулейман-бей вновь пришёл в ярость и требовательно протянул руку. — Отдай мне холст. Султану сегодня стало известно о твоих художествах, и если ты не заботишься о своей репутации, то отныне я буду заботиться о нашей, буду к тебе строже. Отдай. — Зачем? — Разорву к шайтану!       Чувство вины в Лале тут же испарилось, уступая место ответному гневу. — Не нужно так со мной разговаривать и тем более решать за меня, что мне делать, а что нет. Я всё ещё госпожа из династии Али-Осман. И твоя жена, а не твоя вещь.       Вместо того, чтобы отрезвить, эти слова привели Сулеймана-бея в ещё большую ярость, и он одной рукой схватил холст, который она цепко держала побелевшими пальцами, а другой — её хрупкое запястье, сдавливая тисками, оставляя синяки. — Не переусердствуйте, Сулейман-бей. — Внезапно совсем рядом раздался голос Мехмеда. — Если вам так принципиально, чтобы Лале-хатун отдала кому-нибудь картину, пусть отдаст мне. — Шехзаде… — муж нехотя отпустил её и поклонился Мехмеду. — Простите за дерзость, но по какому праву вы вмешиваетесь в мой разговор с женой? — По праву её родственника. Лале-хатун верно заметила, она всё ещё госпожа из правящей династии, а вы позволили себе говорить с нею неуважительно и были на грани рукоприкладства. Я понимаю, вас задевает то, что её изобразительное мастерство может бросить тень на вашу репутацию, но можете не беспокоиться, всё уже улажено… в семейном кругу. — Меня беспокоит не только репутация, но и сам факт того, что моя супруга занимается богохульным делом. Неужели Повелитель так просто спускает ей это с рук?.. — Из-за таких слепцов, как вы, наша страна лишается многих талантов. — Мехмед презрительно скривился. — Я не буду с вами спорить на эту тему, уже сейчас вижу, что бесполезно. Но да, Повелитель позволяет Лале-хатун рисовать. Может, вы хотите оспорить волю султана? Или вынести ситуацию на широкую публику?       Сулейман-бей недовольно поджал губы, но покорно склонил голову. Добившись нужного эффекта, шехзаде перестал сверлить его неподъёмным, как могильная плита, взглядом, и обернулся к Лале. — Однако отец всё же хочет побеседовать с вами, дорогая кузина. Удивительно, что я нашёл вас раньше стражи. Он ждёт вас в тюрбе, в комнате с обратной стороны от входа.