Жестокая взаимность

Каменное сердце не болит, И с разумом согласно в чём угодно. Каменное сердце не горит. Каменное сердце… ты свободно! В тебя воткнуть кинжал может не каждый, А в живое сердце — да легко! Ты не знаешь страха, страсти, жажды… Каменное сердце… ты мертво! Каменное сердце ровно бьётся Вшито в мою плоть, в моей груди… Каменное сердце не проснётся, Ведь не прикажешь сердцу «Полюби!»… Но если невозможное случится, И преисполнясь силою живой, Вдруг каменное сердце пробудится — Тогда навек, навек прощай покой! авторское стихотворение ***       Письмо от друзей попало в руки Лале тайно, через прекрасную отчаянную девушку по имени Александра. С появлением колдуньи в жизни Лале странностей стало ещё больше, но хоть на какие-то вопросы о потустороннем начали находиться ответы. Однако голова всё равно шла кругом из-за всего этого.       Вокруг расцветала любовь, но — всегда с каплей горечи. Димитрис и Зара, Кемаль и Нурай… прекрасные пары, которых так или иначе разделяли обстоятельства. Лале печально вздыхала, глядя на них, и стремилась помочь всем, чем могла. В собственном же сердце она ощущала неодолимую глухую пустоту. Как бы ей хотелось полюбить своего мужа, и восемнадцать лет — прекрасный возраст для того, чтобы открыть своё сердце этому чувству, но увы. Пустота и холод, как на реке Забвения, где она проводила неприкаянную душу Хасана.       К концу мая армия султана вернулась в Эдирне. В этот радостный день прибывшие первым делом совершали намаз в мечети. Лале вместе с другими девушками пришла к следующей части приветственного празднества — подношению даров. Пока ещё шла молитва, на улице уже толпились женщины и дети, среди которых были Эсме и Раду. Обычно сдержанный мальчик воодушевлённо махал руками и что-то рассказывал подруге. — …и тогда шехзаде Мехмед придумал перекрыть доступ воды в крепость Светиграда! Албанских воинов внутри ждала смерть либо от жажды, либо от османских мечей, но шехзаде… он позволил им уйти живыми и присоединиться к остальной армии Искандера! Это спасло тысячи жизней с обеих сторон и принесло нам победу! — Ты мне это уже в третий раз рассказываешь, — рассмеялась Эсме. — Потому что это гениальное решение! О нём будут говорить и спустя века. — Ну вот, началось: «Мехмед — гений!» — девочка озорно закатила глаза. — Интересно, что бы на это сказал твой брат? — Владу это бы не понравилось. — Раду немного сник. — Он… иначе на всё смотрит. — Неужели ты не слушаешь своего старшего брата? — Вдруг из-за чьих-то спин рядом с детьми появился Мехмед.       У Раду было такое лицо, будто к нему с небес снизошло божество. Шехзаде потрепал его по льняной макушке и добавил: — Иметь своё мнение, особенно если оно не совпадает с мнением родных, очень смело в твоём возрасте. — Доброго дня, братец Мехмед. — поприветствовала его Эсме. — Почему вы не в мечети? — Я там был, но ушёл немного раньше, потому что готовил для отца особый подарок. Вот он. — Шехзаде указал куда-то детям за спины, те синхронно обернулись в указанном направлении и увидели дальше на поляне великолепного белого коня в праздничных украшениях. — Ах! Это самый прекрасный жеребец на свете! — глаза Эсме расширились от восторга. — Согласен. Его привезли по моему заказу очень издалека. — Мехмед вдруг лукаво прищурился: — А хотите посидеть на нём? — Да! Да! Ура! — радостно воскликнула Эсме, хлопая в ладоши, но тут же с сомнением оглянулась на Раду. — А… правда можно? Нам обоим? — Конечно, это ведь твой друг. — спокойно улыбнулся Мехмед. — Кстати, как зовут отважного юношу? — Раду… меня зовут, шехзаде. — взволновано запинаясь, ответил мальчик. — Прекрасно, Раду. Пойдёмте, я скажу, чтобы вас немного покатали. — Мехмед взял за руку сестру, а вторую ладонь протянул мальчику. — Да? Ты ведь хочешь покататься на коне самого султана?       Он отвёл их к жеребцу и собственноручно усадил в седло, а Лале, стоявшая неподалёку в тени дерева, наблюдала за всем этим с большим удивлением. «Мехмед так мило общается с детьми… и отпустил албанских воинов из крепости живыми. Выходит, мне не показалось: он действительно сильно изменился». Когда довольные дети убежали, а коня увели, Лале хотела выйти из тени и поприветствовать Мехмеда, пока остальные ещё на молитве, но тут из мечети вышел Халил-паша и странно посмотрел на шехзаде, каким-то грозным, давящим взглядом. Так смотрят на самых непримиримых врагов. Лале понимала, что это несерьёзное поведение для взрослой замужней женщины, но ей стало до того любопытно, что незримой тенью последовала за ними в сад. Она не видела, что и ей вслед смотрят злые глаза ядовитой змеи. Халиме-хатун улыбалась, но эта улыбка была лишена искренности, радости или света. Она была торжествующей. Ненависть, которую Халиме годами питала к Айше, матери Лале, и не находила выхода — теперь, наконец, нашла его. Благодаря случайности: однажды вечером бывшая фаворитка султана увидела повитуху, тайком покидающую покои Лале. Имея завидный нюх на чужие тайны и умение надавить на слабовольных людей, особенно тех, что ниже по положению, Халиме поймала эту несчастную повитуху и вытрясла с неё прелюбопытный грязный секрет такой милой на вид Лале… Она пьёт противозачаточное снадобье, причём с тех самых пор, как вышла замуж. Халиме подозревала, что это указывает на прелюбодеяние, и стоит только сообщить об этом Сулейману-бею — Лале ославят как блудницу. Дочери Айше вовек не отмыться от этого позора. *** Остановившись в тени, Лале прислушалась к разговору. — Султан только и говорит, что о вашей идее по взятию Светиграда. — И не только он. Даже местная детвора об этом болтает. — сдержанно, но не без капли самодовольства ответил Мехмед. — Кажется, именно так выглядит народная слава. — Падишах особенно гордится тем, что вы отпустили защитников крепости живыми. Говорит о вашей сострадательной душе и о том, как сильно мы все в вас ошибались. — продолжал Великий Визирь, а затем вдруг презрительно скривился: — Но я-то знаю правду! Ваш изначальный план — выманить их наружу, пообещав свободу, а затем перебить всех до единого! Просто у вас не вышло. Кто же знал, что султану Мураду станет лучше и он решит лично проследить за выводом колонны?       На лице Мехмеда не дрогнул ни единый мускул. — Даже если расскажете — отец не поверит. Он знает о нашей с вами вражде. Честно говоря, смешно, что мне сейчас читает морали человек, который многие годы стоял у власти, удерживая её любыми способами, получает взятки от византийцев и не раз устраивал на меня покушения, даже когда я был тринадцатилетним подростком. — Да как вы смеете! — Лицо визиря покраснело от гнева и злобы. — Ваши бездоказательные обвинения… — Бездоказательные ровно настолько, насколько и ваши в мою сторону. — спокойно перебил его шехзаде. — К тому же, признайте, что упомянутое вами обстоятельство не отменяет эффективности моей идеи. Да, возможно, я не столь сентиментален, как того хотелось бы отцу, но для султана это скорее плюс. В конце концов, речь шла о жизнях наших противников, расправляться с которыми — причина, по которой мы идём на войну. Теперь, благодаря неуместному милосердию отца, тысячи защитников Светиграда воссоединились с прочей армией Искандера, армией, которую тот вскоре вновь обернёт против нас. И как знать — может, эти несколько тысяч спасшихся будут тем самым перевесом в сторону противника, который приведёт нас к поражению?.. Что же в таком случае хуже для правителя: хитрость и необходимая жестокость или глупость и ложное милосердие? — Это не хитрость! Это подлость и лицемерие! — с неприязнью, почти ненавистью выплюнул визирь, сверкая глазами.       Мехмед коротко рассмеялся холодным, совсем не весёлым смехом. — Повторюсь: не вам учить меня честности, паша. Я бы мог без смеха выслушать подобный упрёк только от человека с действительно чистой и светлой душой, от кого-то вроде… — он запнулся, оборвав сам себя, и продолжил: — Если хотите увидеть лицемера — посмотритесь в зеркало. У каждого, кто в эти времена стоит у власти, в том числе и у вас, и у отца — руки по локоть в крови.       Издевательски обозначив поклон, шехзаде отвернулся от собеседника и пошёл прочь, но Халил-паша окликнул его. — А этот конь? Вы правда собираетесь подарить скакуна человеку, который в последнее время и ходить без помощи не всегда может, не то что ездить верхом? Это подарок не отцу, а самому себе. — Всё в этой империи однажды станет моим. Любой мой дар в итоге окажется подарком самому себе. Так почему не выбрать то, что мне действительно нравится? — Снисходительно отбил выпад Мехмед, а затем пригнулся к лицу собеседника и добавил — ровно, но оттого ещё более весомо и страшно: — Просто смиритесь, Великий Визирь. Ваша эпоха уходит. Наступает эпоха Мехмеда-победителя.       Халил-паша не нашёл, что возразить на это, и они разошлись в разные стороны. Так получилось, что Мехмед направлялся прямо в сторону Лале, рискуя разоблачить её присутствие, а она настолько была погружена мыслями в услышанное, что и не сдвинулась с места. Её буквально половинило от противоречивых эмоций. С одной стороны, лично ей претила даже мысль об обмане и убийстве тысяч сдавшихся воинов, а с другой… она не могла не восхититься жестоким, изворотливым умом Мехмеда, не могла не понимать, что он по-своему прав. — Так-так-так. А вас не учили, что подслушивать нехорошо, дорогая кузина? — Лале вздрогнула, когда вкрадчивый голос Мехмеда раздался совсем рядом с нею. — Извините… это не то, что вы подумали. — Она зарделась от неловкости. — Я просто прогуливалась, случайно стала свидетельницей вашего разговора. — Я вас не упрекаю. Пожалуй, мне бы тоже стало любопытно «случайно стать свидетелем» подобного разговора. — хмыкнул Мехмед и впился в неё острым испытующим взглядом. — Что вы думаете об услышанном? — Честно? — Лале вопросительно вскинула бровь. — Я не знаю, что мне думать по этому поводу. С одной стороны, мне ненавистны войны, массовые убийства, подлые удары… но мне и не править империей. Признаться, я много размышляла о нашем с вами последнем разговоре в библиотеке, и у меня из головы не выходили ваши слова о том, что одна из причин, по которым на протяжении сотен лет византийцы всегда были на шаг впереди и нас, и прочих своих врагов — то, что им не было равных в хитрости, изворотливости… подлости, если позволите так выразиться. И ваши же слова о том, что мы одолеем их только тогда, когда освоим их же оружие. Мне не хочется соглашаться с вами, это противоречит моей натуре и, частично, мировоззрению… но я не могу и не согласиться. У меня нет ответа. Мехмед горько улыбнулся. — Поразительно. Властолюбивый лицемер пытался учить меня благородству, а девушка, светлей которой я никого не встречал — почти согласна с моими доводами. И всё на одном примере. — То есть, вы имели в виду меня, когда говорили ему о?.. — Лале покраснела пуще прежнего, но тут же смущённо оборвала саму себя. — Ах, забудьте. — Да, я подумал именно о вас. — Без труда поняв её сбивчивый вопрос, ответил Мехмед. — Не откажете мне в небольшой прогулке? До окончания намаза в мечети ещё есть немного времени.       Лале колебалась всего секунду, но решила, что в простой прогулке не будет ничего неприличного. Кивнув, она проследовала за Мехмедом вглубь сада.       Шехзаде привёл её в живописный уголок, коего она точно раньше не видела. Это было очень красивое местечко, утопающее в цветах, листве, журчании воды и пении птиц. — Я не знала, что в нашем саду есть такое чудесное место. — оглядываясь, сказала она. — Оно появилось недавно. — Пояснил Мехмед. — Отец случайно увидел мои наброски и приказал воплотить их в жизнь. Работы только завершились. — Ваши наброски? То есть вы придумали, спроектировали это? — удивилась Лале. — Да. Я изучал устройство римских и греческих садов. И вдохновился. — сказал он без тени хвастовства, даже с неохотой.       Они стояли плечом к плечу у воды, прислушиваясь к тишине. Лале было очень непривычно находиться в такой близости с Мехмедом, не испытывая желания сбежать, даже наслаждаясь приятным моментом. Она украдкой рассматривала его — гордую осанку, точёный профиль. Лицо Мехмеда выглядело непоколебимым, уверенным, но таило в себе отпечаток какой-то давней печали. В какой-то другой жизни она могла бы сказать, что эта печаль придаёт ему особую притягательность; сейчас же эта смутная тень настораживала её. И всё равно она не могла преодолеть интереса, который в ней вызывал противоречивый шехзаде, похожий на то спокойное, то буйное море, манящее и смертоносное, немыслимо глубокое, полное загадок. — Воины из Светиграда… почему вы не попытались переубедить дядю, позволив отпустить их? Он прислушивается к вам, и наверняка счёл бы убедительными ваши аргументы. — испытывая глухую боль от собственных слов, поинтересовалась она, расфокусированно глядя куда-то в пруд. Помедлив немного, он ответил: — Когда-то я был сильно обозлён на мир. На его несправедливость, и особенно на людей, ведь это они её создают. Но, охваченный ненавистью, я не заметил, как сам стал источником зла и бесчестия… А мир внезапно показал свою справедливость, наказав меня за это. — Мехмед вдруг повернулся к ней, глядя прямо в глаза. — Но не это, не наказание изменило меня. А чистый взгляд той, чью жизнь я чуть было не разрушил… или всё же разрушил, пусть и иначе. В её прекрасных глазах не было ненависти, даже к такому, как я. Даже после того, что я совершил. Это было как откровение. Оказалось, что можно не ненавидеть, даже имея все причины на ненависть. Поэтому, даже если бы отец не вмешался, тогда, у стен Светиграда я бы не внял голосу холодного разума. — Но вы ведь сами назвали это ложным милосердием. — Не узнавая своего голоса, почти прошептала Лале, пытаясь унять бешеное биение сердца, на безмолвие которого сетовала ещё недавно. — Да. Но мысли о вас дурно влияют на меня. Думая о вас, я начинаю наивно верить, что лучше ложное милосердие, чем никакого. Какое-то время они просто молчали, глядя на пруд, не желая разрушать неожиданный, но важный момент откровения. — Люди создают много красоты, если им не мешать. Музыка, архитектура, живопись… — не отрывая задумчивого взгляда от пруда, добавил Мехмед. — Но самую удивительную красоту создаёт природа.       Он вдруг перевёл открытый, очень говорящий взгляд на неё, и Лале почти задохнулась от жара, словно её бросили в раскалённую печь. Просто взгляд, но ощутимый как прикосновение, оставляющий незримые ожоги на коже. Взгляд-искушение, взгляд-обещание. На миг, всего на ничтожный миг ей безумно, до покалывания на кончиках пальцев хотелось поддаться, преодолеть ничтожный разделяющий их шаг, и… что «и»?       Ужаснувшись собственным мыслям, Лале сделала ровно противоположное — шаг назад, бегство… от самой себя. На лицо Мехмеда набежала едва заметная тень. — Вашими стараниями здесь соединено и то, и другое. Прекрасная природа и красота, сотворённая человеком. — Лале улыбнулась, искренне, но слегка напряжённо. — Полагаю, намаз уже окончен. Мне пора, я должна встретить мужа. Напоследок позвольте поблагодарить вас за замечательный подарок. Не знаю, каким образом вы сумели сделать такой непростой перевод в походе, и почему сочли нужным потратить столько сил и времени, но… спасибо. Коротко поклонившись, она упорхнула так быстро, будто ей джинны пятки кусали. Пылали щёки, пылало сердце, вновь заставляя чувствовать себя живой и непозволительно юной, но это чувство было настолько неуместным, диким, неправильным, что впору было бы взмолиться о той блаженной пустоте, от которой за одну встречу не осталось и следа.