Жестокая взаимность

Доверье нужно заслужить; Но раз обжëгшись, как чумы Боимся сердце подарить - Зачем-то лишь даëм взаймы. авторское стихотворение ***       Этот вечер должен был стать последним для Лале перед отъездом. Утром муж возвращался в Кютахью. Поэтому она хотела провести его в кругу близких: радуясь за Аслана, победившего в масляной борьбе, слушая истории о прошлом от дяди Мурада, болтая обо всём на свете с Владом и Александрой. Но то, что желанный меч достался не Аслану, и видение, которое посетило колдунью из-за этого, безвозвратно испортили горьковатое очарование вечера перед разлукой.       Лале шла к покоям Мехмеда, и в голове её вертелась какофония слов и образов.       «Я слышал, у балканских народов есть поверье, будто завладев оружием противника ты можешь обрести некую власть над ним». — ненароком бросил сегодня дядя Мурад в разговоре с нею. «— Лале, поверье, о котором говорил султан — не выдумка. — вторил взволнованный голос Александры. — Балканские воины часто заговаривают свои мечи у местных знахарей — на удачу, защиту. Но у этого есть обратная сторона. Если такой меч попадёт в руки врага, заговор начинает действовать против бывшего владельца. Его начинают преследовать неудачи, потери, и чем сильнее заговор — тем больше. — Но почему именно Мехмед? Если бы меч остался у дяди Мурада — было бы то же самое? — Спросила Лале у колдуньи. — Нет. От силы врага тоже многое зависит. Твой дядя болен и ослаблен, в Мехмеде же я чувствую необычную, редкую силу… он полон страстной жажды побед… Аслан верно сказал, это худший из тех, к кому меч мог попасть».       Опасаясь за жизнь своего лучшего друга, Лале, ни минуты не раздумывая, бросилась в покои шехзаде. Она была уверена, что сможет с ним договориться. И, как она предполагала, Александра сделает всё так, чтобы никто не догадался, куда именно Лале ушла. Увы, за годы жизни вне дворца она успела подзабыть, что здесь даже у стен есть глаза и уши…       Почему-то снаружи и внутри покоев Мехмеда не оказалось стражи или слуг. Лале пришлось пройтись вдоль комнат, прежде чем в одной из них она услышала голос. Помедлив, она заглянула в приоткрытую дверь. Перед богато накрытым столом, откинувшись на подушки, сидел Мехмед, а перед ним вертелась девушка. Она тихонько напевала и танцевала, выставляя напоказ достоинства своей фигуры, всячески стараясь привлечь внимание шехзаде. Но он лишь окинул её невыразительным взглядом и велел убираться прочь, с чем уязвлённая девушка явно не собиралась мириться просто так.       Лале смотрела на них, и ею овладевало какое-то странное жгучее чувство. Она всегда по-доброму относилась к девушкам из гарема, но тут впервые испытывала неприязнь.       «Что со мной?.. Она милая, озорная, делает то, что и пристало в её положении. Какое мне вообще дело, с кем проводит вечера Мехмед? — злясь на саму себя, подумала Лале. — Постыдно, что я вообще думаю об этом».       Но не думать не получалось. Иррациональная, недостойная ревность была очень навязчивой. — Уходи. — Подойдя к наложнице, вновь велел Мехмед. Глаза гостьи сверкнули, но она покорно склонила голову. — Как скажете, господин. Могу и уйти… а могу и остаться. Я видела там, в саду, на кого вы смотрите. Да только та птичка не в ваших руках и вашей не будет, давно другому отдана. А я здесь, рядом, и могу всецело принадлежать вам. Мехмед замер, задумчиво оглядывая её. Его рука коснулась плеча девушки, сжала на нём ткань. — Да, мой господин, только скажите, я всё сделаю… — предвкушая победу, томно проворковала она. — Поди прочь! — Мехмед одёрнул руку, а наложница с вызовом вскинула голову. — Слишком покорная, да? Хотите, буду неприступной? Как Лале-хатун. Или вам только замужние женщины нравятся? Мехмед схватил её за руку, с силой дёрнул и тут же отпустил. Девушка отшатнулась, испуганно прижавшись спиной к стене. — Не смей упоминать её имя, поняла? Прочь! — процедил шехзаде, и наложница бросилась к двери.       Лале хотела отскочить, но не успела: Мехмед заметил её. Наложница юркнула между ними, а шехзаде изумлённо смотрел на кузину, никак не ожидая её появления в его покоях. Такого он не мог вообразить и в самых смелых мечтах.       Вспышка гнева Мехмеда к наложнице оставила у Лале осадок. Она ненавидела физическую грубость мужчин по отношению к женщинам, а конкретно этот случай царапнул её тенью крайне неприятного воспоминания. Кроме того, слова этой наложницы… Конечно, Лале видела и понимала, что Мехмед питает к ней отнюдь не родственные чувства, но об этом было гораздо легче молчать, будто не замечая, тогда как, будучи произнесённым вслух кем-то третьим, этот факт словно обретал плоть, и от него уже невозможно было отмахнуться, «подумать потом», убрать на задворки сознания. С этим обстоятельством её ночной визит обретал нежелательный оттенок, и Лале остро пожалела, что не смогла взять себя в руки, дождаться рассвета и встретиться где-нибудь с Мехмедом в менее смущающих обстоятельствах.       Но больше всего её пугало то, что интерес Мехмеда ей как минимум льстил, и то, с какими словами он отверг наложницу… рождало в груди какое-то непозволительное удовлетворение. С каких пор всё настолько переменилось?.. Откуда эти непонятные чувства, опасные сами по себе, и уж конечно недостойные замужней женщины?.. Чем больше ей хотелось остаться — тем настойчивее разум подсказывал сбежать.       Словно почувствовав её неоформленное намерение поскорей исчезнуть, Мехмед упёрся руками в дверь, не столько закрывая её, сколько отрезая путь к отступлению. — Добро пожаловать, Лале-хатун. Я как раз собирался ужинать. Окажете мне честь? — Он повёл её к столу и усадил на диван, а сам сел напротив, любуясь картиной — Лале, сидящей за его столом, в его комнате. Наедине с ним. — Угощайтесь, прошу вас. Вот пахлава, лукум…       Но Лале не могла проглотить ни кусочка под этим огненным взглядом, словно бы поедающим её саму. — Шехзаде, я пришла к вам с просьбой.       Мехмед замер. Для него это был важный знак её доверия и признания его силы. Ведь к слабым не обращаются с просьбами. — Я хотела попросить вас… сделать мне подарок.       Он не верил своим ушам. Происходящее всё больше походило на прекрасный сон. Его обрадовала просьба, но подарок был чем-то гораздо более личным, почти интимным. — Подарок? Для меня будет честью и удовольствием преподнести его вам. Ведь блеск в глазах благодарной женщины — одна из самых ценных наград для мужчины.       «Тонкий намёк, что он всё же ожидает благодарности…» — мимолётно подумала Лале, тщетно пытаясь урезонить себя мыслью, что этот меч ей нужно получить во что бы то ни стало. — И что же вы хотели бы получить? — Меч, который султан преподнёс вам сегодня утром. — Меч? — брови Мехмеда недоумённо изогнулись. — Вот уж безделица. Я никогда не испытывал тяги к оружию. Меня привлекает стратегия, а не размахивание железом.       Он рассчитывал на более необычную просьбу и хотел блеснуть, преодолевая сложности к её выполнению, а теперь был разочарован простотой задачи. — Постойте… а для чего он вам? — эта мысль заставила его напрячься.       Она понимала, как это, должно быть, прозвучит, но, собравшись с духом, ответила: — Он нужен мне для Аслана.       В глазах шехзаде взметнулись грозные языки пламени. Приступ дичайшей ревности словно схватил за горло, не давая дышать, даже несмотря на то, что он давно пытался приучить себя к мысли, что Лале замужем за другим. Он знал, что сердце мужу она так и не отдала, и был твёрдо намерен однажды добиться того, чтобы Лале всецело принадлежала самому Мехмеду. В этих планах навязанный ей брак был лишь временным, хоть и очень досадным препятствием: в конце концов, разводы в исламе дозволяются и не так уж редки. Но если и в её мыслях другой мужчина…       Некоторое мгновение он молчал, раздумывая. Затем заговорил почти ровно, но при этом его пальцы нервно отбивали какой-то ритм на краю стола. — Вот я всё-таки не понимаю. Зачем они вам, эти «друзья»? Вы же умная женщина, всё видите, знаете. Риски, неудобства. Перспективы… точнее, их отсутствие. И всё же продолжаете раз за разом совершать одни и те же ошибки. Не то, чтобы мне было дело до этого, просто любопытно. Неужели эти люди настолько важны, что вы даже пришли сюда, — он склонился ближе, глаза его опасно блеснули, — не доверяя мне, опасаясь меня? В логово к волку. И что же скажет ваш муж на то, что вы делаете подарки другим мужчинам? — Что-то мнение моего мужа не сильно вас волновало пару минут назад, когда вы не только позволили мне войти, но и пригласили на совместную трапезу. — Лале не удержалась от лёгкой иронии, под столом взволнованно комкая ткань платья. — Нет, шехзаде, я пришла не к волку., а к тому, кому мне хотелось бы доверять, в чьё благородство — поверить. И да, друзья важны для меня. Ничего предосудительного, нас связывает только дружба, но я ею очень дорожу. Я вижу, как вы изменились в последнее время, стали мудрее, великодушнее. В моём визите нет никакой жертвы, потому что, идя сюда, я знала, что вы по крайней мере выслушаете меня.       Мехмед поднялся и, обогнув стол, наклонился к самому лицу Лале. Его взгляд пронзал её насквозь в поисках фальши, подвоха, затаённой обиды, но не находил ничего из этого. Девушка выдерживала тяжёлый взгляд и открыто смотрела в ответ. — Хорошо, Лале-хатун. Я отдам вам меч. — Он шагнул к сундуку, достал оттуда подарок отца. Потом вернулся к ней, ещё раз окинул пристальным взглядом и протянул клинок. — Вероятно, так даже будет лучше. Я в последнее время тренируюсь с мечами не так уж часто и предпочитаю менее вычурные, чем этот. Отец бы спрашивал, почему я им не пользуюсь, а так я могу сказать, что отдал его вам по личной просьбе. Вы ведь подтвердите?       Лале улыбнулась, прижимая к себе заветный меч. Она прекрасно понимала, зачем Мехмеду нужна была такая демонстрация перед отцом: таким образом он показывал, что может наладить даже, казалось бы, безнадёжно испорченные отношения. Хитро. И сойдёт за ответную благодарность с её стороны. — Разумеется. — Кивнула девушка. — Пожалуй, мне нужно идти?..       Лале укорила себя за вопросительную интонацию, но ноги словно приросли к земле, не давая покинуть покои Мехмеда на такой ноте.       Его глаза сверкнули дьявольским лукавством. — Я был бы рад, если бы вы всё же разделили со мной ужин.       Лале неслышно вздохнула… и действительно решила ещё немного задержаться. Ей порядком надоело бороться с самой собой по всяким мелочам. В конце концов, все рамки приличия она уже нарушила, так что совместная трапеза ничему не помешает… ***       Утро не задалось с самого начала. Собирая вещи в дорогу, Лале похолодела, увидев, что из сундука пропало противозачаточное снадобье, а из ларчика с личной перепиской бесследно исчезли несколько писем… те, которые были от заказчиков портретов. Это было очень плохо. Конечно, ни в одном из этих писем не упоминалось её имя — заказчики его вовсе не знали — более того, часто к ней обращались в мужском роде, полагая, что художник — мужчина, но всё-таки… Если кому-то удастся доказать, что эти письма были обнаружены в её покоях — Лале несдобровать. То, что дядя позволил ей иногда рисовать — одно, но если он узнает, что племянница стала заниматься написанием портретов почти открыто, да ещё и деньги зарабатывает таким «недостойным» образом… А пропажа снадобья тем более не предвещала ничего хорошего.       Лале пила его вовсе не потому, что не хотела детей — хотела, но когда-нибудь потом. В пятнадцать-шестнадцать лет она чувствовала себя не готовой к этому от слова совсем, сама себя ещё ощущала ребёнком. В этом году она уже подумывала отказаться от снадобья: да, любовь к мужу так и не зажглась в её сердце, но Лале не могла пожаловаться на супружескую жизнь и понимала, что стать матерью — её обязанность как жены. Муж буквально бредил мыслью о наследнике, часто приглашал к себе и к ней лекарей, пытаясь выяснить, почему жена до сих пор ни разу не забеременела, поэтому она так и не рискнула открыто поговорить с ним о своём желании повременить с рождением ребёнка. Теперь же, если Сулейман-бей узнает, что она уже несколько лет, по сути, обманывает его — не жди добра…       Лихорадочно размышляя, Лале пришла к выводу, что открытый доступ к её покоям, кроме неё самой, имела только девушка, приставленная к ней в услужение на время пребывания во дворце — Гизем. Султанша тут же отправилась её искать, но девушки в гареме сообщили, что не видели Гизем со вчерашнего вечера…       Какое-то очень плохое предчувствие мёртвой хваткой схватило горло. Лале не знала, что ей делать.       «Ваша тайна не за семью печатями, и кто-то может попытаться использовать это вам во вред. Я искренне восхищён вашим талантом и смелостью, поэтому, хоть и мало питаю надежд на то, что вы захотите обратиться ко мне за помощью в случае подобных неприятностей… знайте, что вы можете ко мне обратиться. И я избавлю вас от проблем».       Лале аж подавилась воздухом, когда это воспоминание всплыло у неё в голове. Ну уж нет, ещё чего не хватало! Она и так вчера заявилась к шехзаде в покои с не очень-то прилично звучащей просьбой, просто потому, что не имела другого выхода. А так, конечно, она бы ни за что не обратилась к Мехмеду… без крайней необходимости.       Девушка привыкла решать свои проблемы самостоятельно.       Прощаясь с друзьями, она решила обдумать проблему чуть позже — её сердце разрывалось от тоски с осознанием, что не увидится с ними ещё долго. Муж ожидал её на постоялом дворе в караван-сарае на окраине Эдирне.       Едва она переступила порог снятой им комнаты, как ей тут же захотелось вернуться обратно. Там невыносимо пахло спиртным и какими-то специфичными курениями, в воздухе стоял тяжёлый дым, а по полу валялись разбитые бутылки вперемежку с хаотично разбросанными предметами, будто ураган прошёлся. Лале вздрогнула, поняв, что за запах смущает её больше всего. Это был курительный наркотик — гашиш или опиум, она такой ощущала всего раз в жизни, когда вместе с Асланом в детстве сбежала из дворца и их каким-то ветром ненадолго занесло в какой-то притон. Ох и влетело же им обоим за ту вылазку…       Девушка закашлялась и, поморщившись, подумала, что ей по ошибке указали не ту комнату, но как только она отступила, чтобы выйти — дверь захлопнулась, её закрыли на замок, а саму Лале схватили за горло, напрочь перекрывая дыхание, и ударили затылком об дверь с такой силой, что у неё потемнело в глазах. И ещё раз... — Явилась, дрянь?! — пониженным на пару тонов, ломким, совершенно не своим голосом пророкотал Сулейман-бей, с нещадной силой сдавливая жене горло.       Царапая его ладонь в попытках сделать хотя бы вдох, Лале почти теряла сознание от ужаса. Она не побоялась призраков, переплыть потустороннюю сонную реку, а вот животный блеск в широко распахнутых, будто навыкате, глазах мужа, почти утративших всякую осмысленность, напугал её неимоверно. Он словно вот-вот разорвёт её на части, заживо кожу снимет… — С...л-м-н… — тратя последние остатки воздуха, попыталась воззвать к нему по имени, отчего его лицо исказилось звериной яростью, и он вдруг отпустил её, но вместе с тем со всей дурной силы ударил кулаком по лицу. Голова Лале мотнулась, словно тряпичная, и девушка, кашляя от недостатка кислорода, упала на пол, ничего не видя перед собой, задыхаясь от боли. — Ты ещё смеешь что-то говорить, мерзавка?! Три года водила меня за нос! — он орал как сумасшедший. — Три года порочила меня, встречаясь тайно с мужчинами, малюя свои богопротивные картины! Пила какое-то зелье, чтобы не иметь детей! Наверняка, тварь, много с кем блудила! Даже под кузена своего легла! Понравилась тебе вчерашняя ночка в его покоях, да, шлюха?! А я, дурак, годами перед тобой стелился, пытаясь поймать хоть один ласковый взор! Видимо, с тобой и не стоило быть ласковым! Но ничего! Клянусь Аллахом, я не посмотрю, чья ты племянница и чья подстилка — места живого не оставлю!!! Изуродую так, чтобы на твоё смазливое личико ни за какие деньги никто не посмотрел! Ненавижу!       С этими словами они с силой поднял на ноги всё ещё дезориентированную девушку, которую колотила крупная дрожь, ухватился за пуговицы на её накидке, и одним движением разорвал, отчего они со стуком покатились по полу. Немного придя в себя, Лале уклонилась от его попытки её схватить, и ещё раз, и ещё — так, как сам муж и учил её защищаться. К сожалению, кинжалы её остались в сундуках с одеждой, и защититься ей было нечем. Но вот девушка, метнувшись к запертой двери, споткнулась об какой-то предмет на полу и неуклюже полетела животом на стол, разбивая попадавшие тарелки. У неё не получалось даже закричать — кажется, голосовые связки передавлены. Уперевшись ладонями в столешницу, она вдруг увидела большую непочатую бутылку с длинным горлышком. Муж со спины схватил её за воротник, с рычанием и треском разрывая платье, а Лале дальше действовала на инстинктах: схватила бутылку и с разворота ударила ею мужа по голове. Удар получился сильным: бутылка разбилась, осыпая пол стеклянным крошевом, а Сулейман-бей рухнул на пол как подкошенный. Вокруг его головы, смешиваясь с вином, растекалась огромная лужа крови…