Флот из одного корабля

отрицание

Отрицание "да ну нет, быть того не может, я же не такой, какое ещё "люблю" живет не дольше, чем блик на Сашкиных очках, отразивших свет промелькнувшего придорожного фонаря. Рука было дергается снять их, чтобы ему было удобнее спать, но мышцы не вывозят тяжести нового смысла этого маленького акта заботы. Зато удается встать, задернуть шторку на окне автобуса, чтобы свет не беспокоил Сашку. Конечно, никакого альтруизма в этом нет, просто в темноте на него невозможно пялиться. С глаз долой — из сердца вон, ах, если бы. Каким-то чудом Яше удаётся захлопнуть ворота сознания перед ордой новых мыслей о Сашке, ломанувшихся было в голову, и спастись от новых попыток штурма в тревожном тяжёлом сне, какой всегда бывает в автобусах.

гнев

Невозможно смотреть, и невозможно не смотреть, как Ренегад бегает за Князем, ухлестывает, подкатывает, ухаживает, кадрит — ещё полсотни глаголов сгодились бы, чтобы описать попытки Сашки сблизиться. Каждый день Яше очень стыдно — но не за себя, а по-испански. Хитроумный идальго тонет в болоте чужого позора, и тянет себя за чуб, держась на поверхности на силе злости: угораздило же! в идиота! зануду! с дурным вкусом! Хитроумный идальго набивает рот болотной осокой, чтобы не продолжать описание: высокого! талантливого! с головой, в которой побольше, чем в котелках у тупого и ещё тупее на двоих! черно — прости, панк-рок, за такое неуместное слово, — кудрого! и когда на сцене он в контровом свете… Чтобы не продолжать.

торг

Это не желание нарочно втянуть Сашку в диалог, который остальным будет неинтересен, чтобы никто не мог в него вмешаться — это двум людям с высшим образованием не с кем больше поговорить. Это не желание провести с ним побольше времени — это необходимость улучшать свою технику, покажи еще раз, как ты вот это играешь. Это не желание встать к нему поближе на сцене — это игра, шоу, как танцы у Балу с Машкой. Это не желание заявить свои права, присвоить — это тоже сценическая игра, не стоять столбом, поставить ногу на монитор, просто не на свой. Это не желание смотреть на него, засыпая — это один номер на двоих, просто на бок повернулся на своей кровати, и так вышло, что оказался к нему лицом. Это не желание тактильного контакта — это дружеская возня, что в этом такого, Князь с Горшком постоянно липнут друг к другу. Это не желание коснуться его губ — это всего лишь глоток из бутылки после него. Это не желание вернуть все, как было прежде, не торг с самим собой? Это дешёвый пиздеж.

депрессия

Сашка смотрит так, будто все понимает. И даже говорит об этом: — Заебался, Яш? Понимаю, я тоже. К счастью, нет. Понимание в музыкальном коллективе "Король и шут" — просто слово-паразит, которое они все подцепили от Горшка. Заебался от того, что устал смотреть на тебя так, как сейчас смотрю, понимаешь, да? Заебался, что ты в очередной произнес дежурную фразу, поставил галочку в списке дел напротив пункта "проявить заботу", а я теперь буду пытаться унять самого себя, чтобы не вообразить, что тебе как-то по особенному не всё равно, понимаешь, да? Заебался от того, что в одно ебло просрал нашу дружбу и ничего не получил взамен, понимаешь, да? Заебался от того, что у меня постоянно во рту огромное, еле помещающееся, с трудом удерживаемое за зубами "я тебя люблю", понимаешь, да? — Да, подзаебся, Саш. Понимаешь, да?

принятие

Принято считать, что Яша малопьющий, но не принято считать, которую порцию он опрокидывает в себя. Пережита стадия предконцертного легкого мандража: Сашка надевает безрукавку с высоким горлом, тело прошивает дрожью, надо влить в себя что-нибудь из бухла, проставленного организаторами, чтобы остановить ее, улыбнуться всем вокруг вежливо и дурковато, ему — почти нежно, слизнуть с губ вкус алкоголя — облизнуться, глядя на Сашку в этом невозможном наряде, который начался, как дурная пародия на Князя, а продолжился таким видом, что глаз не отвести. Закончилась стадия концертной полуслепоты: прожекторы бьют в глаза, нет ничего, только их бело-желтый свет, стирающий все вокруг, кроме собственной гитары, мокрого завитка волос, прилипших к Сашкиному виску, пота, стекающего по его обнаженным рукам, да еще стакана пива, подсунутого техником для утоления жажды, одного, другого, третьего. Прошла стадия постконцертной эйфории: Сашкина рука падает на Яшины плечи, к ней добавляется часть Сашкиного веса — здоровенный Лось навалился на маленького Яшу, как Горшок на Князя, выдюжит ли Яша? Яша обязательно выдержит, накачает мышцы, каждую, вслед за сердечной, посвятит Сашке, только пусть он, пожалуйста, делает это настолько часто, чтобы Яша смог привыкнуть. Им передают стакан, Сашка отпивает немного, отдает большую часть Яше, смотрит на него, улыбаясь уголками губ, и вдруг спохватывается, убирает руку: Яш, прости, тебе наверно тяжело? Мне без тебя тяжело, хочет сказать Яша, ты защищал меня от восемнадцати тонн атмосферы надо мной, и прямо сейчас меня раздавит этот вес, сделает это наверняка, в отличие от тебя. Яша залпом вливает в себя остатки жидкости в стакане. В разгаре стадия принятия алкоголя, застольные разговоры становятся все громче, пока не превращаются в попытки перекричать друг друга, сигаретный дым густеет в воздухе, алкоголь, наконец, забирает, голову ведет. Яша пьяненький, ему можно опереться локтем на стол и смотреть, как Сашка что-то втирает организатору, выпав из чужих разговоров. Стакан за стаканом появляются у локтя сами по себе, и Яша не может проигнорировать чьи-то любезные попытки напоить его. Когда начинается ржач, оказывается, что какая-то девочка пыталась обратить на себя его внимание. Яша улыбается, разводит руками: он полностью принимает последствия своего поведения, и не считает его ошибкой, он был занят. Часть вечера досадно ускользает от него, он возвращается в настоящее у двери номера: Сашка пытается попасть ключом в замочную скважину, Яша стоит, уткнувшись лбом между его лопаток. Руки сами ложатся на его талию, Сашка говорит со смешинкой в голосе: — Ведет, Яш? От Сашки кругом голова, думает Яша, пропел бы, да язык отказывается участвовать в такой тупой шутке. Вместо слов он поднимает голову, проходится носом по спине — это ведь совсем малость, он может себе такое позволить, Сашка примет эти телячьи нежности, ему положено, он ветеринар. Чертова дверь открывается, завершая момент, Сашка заходит внутрь, щелкает выключателем. Яша бессильно роняет руки вдоль тела — зачем их использовать нецелевым образом? они созданы для того, чтобы касаться Сашки. Так он заходит в номер, так садится на свою кровать и пялится на свою обувь. Надо ее снять и лечь, но для этого придется стереть о шнурки еще горящее в ладонях тепло Сашкиного тела. Сашка садится перед ним на пятки, опустив голову — Яшу пробирает от того, какой он здоровенный, даже в таком положении он не сильно ниже. Руки сами тянутся к его плечам, с обманчивой легкостью гладят их, большие пальцы ложатся в ямки над ключицами, кисти сжимаются, и Яша думает, до чего же у него умные руки, сделали сами то, что он бы мог захотеть. Он чувствует, как Сашка стаскивает с него ботинки — святой покровитель пьяных Иаковов, я не Иисус, я грешник, ты не Магдалина, остановись. — Все хорошо, Яш? — Сашка поднимает голову, на лице у него легкая тревога. Яша делает усилие, чтобы улыбнуться ему: все в порядке, не парься, спасибо за помощь, вставай уже. Руки, живущие своей жизнью, другого мнения: усиливают хватку, давят, пытаясь предотвратить попытку подняться. Проходит несколько мучительных великолепных секунд, Сашка встает, ладони Яши стекают по его груди до пояса. За секунду до катастрофы он наконец-то обретает контроль над своими конечностями, отдергивает их прямо на границе запретной зоны, где пьяное прикосновение перестанет быть дружеским. — Спасибо, Саш. Собственный голос стирает остатки момента — тряпка, прошедшаяся по пыльной полке, где какой-то идиот написал пальцем "Саша + Яша = любовь". — Все хорошо? — снова спрашивает Сашка. — Все охуенно. Хочешь что-то скрыть — не лги, скажи полуправду. Все было охуенно, пока я мог тебя касаться, все охуенно, когда ты касаешься меня. Может быть, Сашка, который в таких вещах даже тупее Князя с Горшком, все-таки что-то да понимает: он кладет ладонь Яше на макушку, вплетает пальцы в отросшие волосы, легонько треплет. Яша, не думая, подставляет голову под ласку, когда Сашка убирает руку, невольно тянется за ней, но она не возвращается. Это несправедливо, так не должно быть, это неправильно, но такова его дурацкая реальность, и Яша, заваливаясь на матрас, принимает ее. Он почти отрубается, и, должно быть, ему снится, как его накрывают чем-то мягким, и большая, теплая, ласковая рука возвращается ему на голову, и остается там, пока Яша не засыпает окончательно.