Флот из одного корабля

Уравнение с одним огромным почти двухметровым неизвестным: что делать, если в ответ на: "Я тебя люблю," — ты услышал: "Хорошо". Это открытая математическая проблема, доказательство теоремы Лося — "он любит, что любят его" — не найдено, но можно отметить кое-какой прогресс в изысканиях теоретиков и практиков. Есть косвенное доказательство от противного: он не любит Князя, но ему бы хотелось, чтобы Князь любил его. (Держи карман шире, Сашка, Биба в него навалит столько говна, ревнуя своего Бобу, что ты сможешь еще года три удобрять цветочки на могиле своих надежд). Кто вообще знает, что он любит, кроме себя, себя в музыке и Металлики? Яша может кое-что перечислить. Любит музыку извне. Любит выпить. Любит вкусно поесть, но иногда, особенно после хорошего напаса, и заветренный салат из кафе на трассе может показаться блюдом из ресторана с Мишленовской звездой. Любит рассуждения на абстрактные темы. Любит и рассуждения о грубых, зримых и весомых вещах на уровне, когда не приходится говорить "понимаешь, да", но придется прикладывать усилия, чтобы понять. Любит растянуться во весь рост на кровати в тех редких гостиницах, где они достаточно велики для него. Любит глупый массаж "рельсы-рельсы, шпалы-шпалы", и любит, когда ведешь ладонями от поясницы до плеч. В обратную сторону не любит, руки приходится отрывать от его спины, чтобы повторить этот путь, и, честно говоря, отрывать язык от качелей, которые ты лизнул в детстве на морозе, было проще. Любит, когда пальцами осторожно расчесываешь отросшие кудри, массируешь кожу головы. Это не Горшок с повадками псины, которая тем счастливее, чем интенсивнее ее чешут, это как гладить волнистого попугайчика — очень бережно, осторожно, все так легко сломать. Любит, когда с него, перевернувшегося на спину, осторожно снимаешь очки, складываешь, опускаешь на ближайшую горизонтальную поверхность обязательно линзами вверх, чтобы не поцарапать их. Любит, когда проводишь пальцем, начиная путь между бровей и заканчивая кончиком носа, выше — хмурится, ниже — отворачивает голову. Терпит первое прикосновение губ к губам, каждый раз замирает на секунду. За это время ты взвешен, измерен и признан никуда не годным — не годным для того, чтобы перед тобой строить из себя что-то, соответствующее его представлениям о правильном поведении, и поэтому ты можешь его целовать. Шаг от терпения до любви к происходящему он делает со скоростью большей, чем скорость звука, не успевает сказать "да", но отвечает на поцелуй, и вот уже можно потянуть его за себя за воротник, чтобы он оперся на локти, — ему нравится, — и наклониться к нему; редкая ситуация, когда смотришь на него сверху вниз. Собственный шаг от терпения совершаешь по иной оси координат, в сторону лихорадочной жажды, ломка по этим тонким губам началась задолго до первой их пробы. И снова любит — любит, когда ты тянешь его за волосы, заставляя откинуть голову назад, любит, когда ты восхищаешься его линией челюсти, выцеловывая, поклоняешься его шее. Не любит, когда лезешь рукой ему под футболку, задираешь — торопится снять ее сам, и за этой гранью уже неясно: любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, — за ней теряются оценочные суждения. Остаются его руки на затылке, шее, плечах, спине, выдохи в рот, короткая пауза, чтобы скинуть свою футболку. Нет времени задуматься, обделил ли тебя боженька ростом, или с избытком одарил его — мысли полностью поглощены тем, как прижаться к нему и прижать его к себе, и уж на эту-то задачку ответ прост, как дважды два: в четыре неловкие, мешающиеся друг другу руки расстегивать его джинсы, лихорадочно стаскивать собственные, избавляться от них сразу с бельем, с неуверенностью, со страхами. Колено вклинивается ему между ног, бедро притирается к члену, собственный чуть выше зажат между животами — все эти телодвижения в ущерб сиюминутному обоюдному удовольствию, чтобы лечь на него, дотягиваясь до его губ, и ждать, у кого же кончится терпение. Иногда ты перестаешь давиться его жаркими выдохами в губы и садишься на его бедра, но чаще — жестоко, вселяя глупую надежду, — он поднимается сам, садится, чтобы, согнув спину, целовать тебя, и захватить своей здоровенной пятерней оба члена, чтобы тебе оставалось лишь положить свою ладонь поверх, направляя. Кажется, что ему нравится этот контроль, но погрешность оценки так велика, что результат статистически не значим. Вероятно почти наверняка совершенно точно стопроцентно он любит, когда ты цепляешься за его бицепсы, толкаясь ему в кулак, тебе и самому нравится ощущать эти руки гитариста и под ладонями, и на себе. Что масштабы личности, что прочие масштабы сильно поменьше, чем у Горшка, — ей-богу, не подглядывал, просто не жмурился на сцене, — и собственной ладони хватает на обоих, присоединиться, чтобы сплестись пальцами — самое дружеское рукопожатие на свете; он иногда всхлипывает, если приласкать головку его члена. Когда-нибудь ты наберешься храбрости сказать, как ты нуждаешься в его ногах на твоих плечах. На данный момент ваш максимум — его согнутые в коленях ноги, ты между ними, рот на его члене, пальцы гладят за яйцами на грани между лаской и вопросом: можно дальше? Любит ли он это? Конечно, он никогда об этом не скажет, и ты никогда не пробовал проверять, где пролегает линия, охраняемая пограничниками с собаками. Хочет ли он поменяться ролями? Он не поделится и этим, но — в обратной ситуации вы не оказывались никогда. Все заканчивается одинаково: даже если он кончил не в рот, а на руки и на ваши тела, тебе непременно надо собрать все пальцами, языком, проглотить — смотри, я принимаю тебя до последней капли всегда, даже сейчас. Есть ли для него разница? В его действиях ее из раза в раз никак не отыскать, не вычислить, всегда одно и то же: большая рука на члене, пальцы играют его лучший рифф, тяжелая голова на плече, жаркие выдохи в место, где шея переходит в плечо, губы задевают кожу в безмолвном шепоте, и можно вообразить, что он произносит твое имя. Тело и руки он моет ожесточенно, как хирург, нервничающий перед важной операцией, будто боится, что кто-то заметит следы в ультрафиолете, долго вытирает, чтобы потом позволить целовать подушечки пальцев, костяшки, прижаться напоследок щекой к ладони, и на этом выйти из зоны неопределенности. Он любит, когда ты гасишь свет, пока он устраивается поудобнее — высокий, он привык поджимать ноги; любит, когда ты поправляешь одеяло на нем, не против, если ты легко гладишь его по волосам, — конечно же, тщательно вымытыми руками, — позволяет прикоснуться губами к его виску, и совершенно точно любит, когда желаешь ему спокойной ночи, отзывается всегда: "Доброй ночи, Яш". Если он любит, когда ты делаешь все это, можно ли сделать вывод, что он любит это именно с тобой? Частный случай теоремы Лося на данный момент представляется неразрешимым.