Странный мальчик с психологических тренингов

Ума не приложу. Как человеку может настолько сильно не повезти, что аж придётся ночевать на улице? Хотя… я ведь могу позвать его к себе, просто выйти нужно будет немного раньше обычного. Хорошая ли это идея? Да наплевать. Всё равно мне его жаль. Не оставлять же на произвол судьбы мальчишку. Хотя, зная его, тот по-любому всячески будет отказываться. — Можешь переночевать у меня. Всё равно родители в ночную смену работают. Я их почти не вижу. Только… с уроками что? — Да ты не переживай. Завтра среда. У меня география второй день подряд, физкультура, две информатики, контрольная по литературе и последнее обществознание мне отменили. Ого. Как иногда оказывается людям везёт. Это и есть тот самый цикл удачи и неудачи? Что ж. Мне довелось застать это своими собственными глазами. Бывают же совпадения. — А вообще… мне неудобно как-то. Но… деваться всё равно некуда. Постелишь мне на полу? Не хочу напрягать тебя ещё больше. На его лице вновь всплыла улыбка. Только какая-то… жалостливая. Мне совсем не весело смотреть на такого Нагито. Бедный мальчик. И почему я только жалею его? — В моей комнате помимо кровати стоит диван. Я постелю тебе там. С каждым разом снова разглядывать его, как и раньше, уже не казалось мне чем-то трудным. Скорее обыденным и родным. Я сильно изменился после общения с ним. Мой голос звучит твердо и уверенно. Так, будто я не даю ему права выбора. Так, будто моё слово решающее. Я заметил в его лице удивление, а затем лёгкое смущение. Дело не в цвете его щёк. Определить эту эмоцию можно по-другому. Сжатые уголки губ. Я едва слышу через меховой капюшон, как он сглатывает слюну, рассматривая меня, мои глаза. Комаэда уверенно кивает мне. Сейчас смотреть друг на друга, встречаться взглядами, стало для нас двоих обычным делом, хотя раньше так делал только я один. Как же быстро всё меняется. Вот так тихо идти вместе, в одном направлении. Я никогда не понимал, насколько ценны могут быть такие моменты. Насколько я вдруг полюблю их и возненавижу одновременно. Насколько хватит меня? Уйдёт ли однажды это чёртово чувство? Уйдут ли люди из моей жизни? Останусь ли я совсем один? Я не знаю и знать не хочу. Всё, что произойдёт со мной в будущем, совсем меня не волнует. Насколько эта близость кажется дорогой, неведомой, далёкой. И насколько всё это… сложно. Так сложно, что я хочу убежать. Без каких-либо чувств и надежд. Кое-как мы дошли до моего подъезда. Я открыл Комаэде дверь, впустил его внутрь и сам зашёл следом. Всё это время мы молчали, тупо пялясь друг на друга, моргая и пожимая плечами. Так даже в стареньком лифте ехали. Маленькая детская игра в гляделки или просто общение частями тела, мимикой. Я даже не заметил, как быстро прошло время. Как он уже стоял в моей прихожей и очень робко снимал с себя куртку, пока я относил свои вещи в комнату. — Давай сюда. Если вдруг что, то я повешу её сюда. Я взял с рук его куртку и указал на крючок возле комода. Как только получил одобрительный кивок, повесил вещь на указанное мной ранее место. — Ты, может, кушать хочешь? — Ох, нет-нет. Не стоит. Ты и так слишком много делаешь для меня, Хаджиме. Комаэда вдруг снова смущённо улыбнулся, заправляя прядь белых, как февральский снег, волос. Его пушистая голова кого-то мне напоминает. Он ходил за мной следом, пока я метался из одной комнаты в другую. Выключал свет в прихожей и указывал гостю на раковину в ванной, как бы приглашая руки мыть. Его бледные руки даже покраснели от холодной температуры, и даже после нахождения под горячей проточной водой не согрелись хоть на чуть-чуть. Печально. — Может, чаю тогда? Я подал Нагито полотенце, когда он закончил с процедурой. Плюсик ему в копилку. Ручки моет хорошо. Не то, что Казуичи. Сразу за стол садится, во жучара. Мама учила меня принимать гостей. Я всегда должен предложить поесть, а если откажется, то хотя бы чаю выпить нужно. — Это можно. Комаэда последовал за мной на кухню, где я усадил его на небольшой чёрный диван. Сразу видно, как ему неудобно. Будто ему здесь совсем не рады. Я его понимаю. Надеюсь, потом немного расслабится. — Нагито, чувствуй себя как дома. Я не кусаюсь. Я же сам тебя позвал, так что не нужно так переживать. Всё хорошо. Воспринимай это как повод немного сблизиться. Я не знаю, как он выглядел в этот момент, ибо ставил чайник и как феечка маячил от полочки к полочке в поиске кружек и сахара. — Спасибо, Хаджиме. Я постараюсь. Я повернулся на него, а он лишь робко отвёл взгляд на мамины фиалки, которые стояли на подоконнике. Освещение на кухне было крайне ужасным, так что цветы выглядели куда мрачнее, чем есть на самом деле. Я хотел что-то спросить, но так и не придумал до тех пор, пока не закипел чайник. Наверняка стоящий я у плиты и смотрящий в одну точку в течение двух минут выглядел крайне глупо и странно. Но что поделать, если это уже произошло? Я разлил кипяток по кружкам и принёс на стол обе. Затем сел напротив юноши, засыпая в свою кружку ложку сахара. — Ты уж извини. Чёрного чая нет. Только зелёный. Сами мы только мяту с ромашкой пьём, а гости к нам всё равно не ходят часто. — Всё хорошо. Меня любой устроит. Комаэда отодвинул чайную ложку, которую я принёс ему, в сторону. Видимо, с сахаром чай он не пьёт и к конфетам не притронулся. Следит за здоровьем или просто не любит? Я молча наблюдал за ним. За движением его рук и взглядом. Как горячий пар из его кружки поднимается вверх. Пальцы охватывают ручку, и посуда приближается к бледно-розовым губам молодого человека. Он явно замёрз. Хотя бы чай поможет согреться. Я делаю то же самое. Питьё кипятка вошло в некую привычку. Я всю жизнь пил горячий чай. Настолько горячий, что родственники начинали переживать за меня. Как бы я не получил ожоги. По нему сразу видно, что он хорошо воспитан. За столом не говорит, локти на поверхность не ставит, пьёт бесшумно. Ложка ему вообще не пригодилась. Хм… кто же ты такой? Почему у меня раньше таких знакомых не было? Как вспомню Соду, который каждые выходные опустошал блюдце с конфетами, так воротит сразу. И печеньем крошил постоянно. Ну и гадость. После него еле-еле стол оттирал. Однажды решил, что вообще в гости его не позову. Но время шло. Я опять утонул где-то в своих мыслях. Очнулся только тогда, когда тяжело вздохнул, глядя на давно пустую кружку, а затем поднял голову на удивлённого Нагито. Его кружка, кстати, тоже пустовала. Чего не сказал-то? Я молча забрал обе чашки и поставил их в раковину. Мыть сейчас посуду ой как не хотелось. Помою завтра. Ну или матушка помоет. Короче, хрен с этой посудой. Я позвал Комаэду за собой в комнату, где он осторожно сел на диван, а я тем временем доставал книги и тетради из сумки. — Тебе уроки же тоже делать надо. Принеси стульчик с кухни. Я подвинусь. Немного тесновато, но ничего страшного. Вскоре нужные мне учебники и тетрадки оказались на моём письменном столе. Сегодня мы освободились пораньше и задали не так много, что удивительно. Значит, что я закончу гораздо раньше обычного. Здорово-то как. Может, и не так сильно утомлюсь, что аж без сил в сон рубит. Обычно это так, но сегодня день другой. — М? А, нет. Я на переменах стараюсь делать, чтобы дома времени больше оставалось. Ого. А вот я так не могу. Руки Нагито сложил сбоку на диване. Стол располагался вдоль одной и той же стены, так что он сидел рядом. Его лицо кажется мне таким же уставшим, как и у меня. Даже больше. Я не замечал этого раньше, но сейчас как-то… по-другому на него смотрю что ли. — Хаджиме, а что это за книга? Пальцем юноша указал на небольшое иностранное издание, которое почему-то до сих пор хранилось на моей полке. — Эта? Какой-то рассказ на английском языке. Даже не помню, откуда он. Я его не читал. Всё равно ничего не понимаю. Я достал книжку с полки и разглядел в ней английское название. Я правда ничего не понимаю, но хоть вспомнил, что она написана не на родном мне языке. — О, дашь почитать? Как раз займу себя, пока ты уроки делаешь. Нагито устало улыбнулся мне, прикрывая больные серые глаза. Что-то в этом человеке не даёт мне покоя сегодня. — Ты… знаешь английский? Я немного не понял. Книжка-то полностью на английском языке. Это вон Сония легко бы прочитала, а Комаэда чего вдруг? — Ну… я учу. Многих слов не знаю, но если что, для меня это в любом случае будет небольшой практикой. Что ж. Ладно. Я протянул ему книгу в руки. Он устроился поудобнее на диване, и следующие полтора часа он, видимо, только книгу и читал. Я поглядывал на него иногда, когда отвлекался от домашней работы, но его взгляд никак не сходил с печатных на бумаге букв и символов. Так интересно? А я никогда даже не задумывался о том, о чём эта книга. Может, потом спросить? Ладно. Не сегодня. Резко меня начало клонить в сон. Я устало опустил голову на парту и… опять не проснулся. Да что ж это такое. Я слышал всё, что происходило вокруг, но проснуться никак не мог. — Ээй, Хаджиме. Ты так осанку испортишь. Шея потом болеть будет. Просыпайся. Переоденься и спи дальше. Только уже на кровати. Чужая рука отчаянно, но так ласково трясла меня за плечо, а губы находились прямо возле моего уха. Я чувствовал его манящее и обжигающее дыхание. Тихий голос пьянит и заставляет спать, но смущение берёт верх. — Который час?! Я резко поднимаю голову и замечаю испуганного таким резким выкриком Нагито, который в этот момент сразу выпрямился, но от меня не отошёл. Его бледная рука всё ещё держала моё плечо. — Восьмой. Ты в принципе всё сделал. У тебя тут только пробник по русскому языку остался, но его можно и завтра сделать, да? Он слегка дрожал, глядя в мои зелёные глаза. Странно, что ещё не отвернулся. Книгу вернул на положенное место. Уже дочитал? Я удивлён. — Так… ладно. Я попробую найти тебе что-нибудь переодеться. Кажется, будто он начал меня понимать. Точнее, какой я человек. Даже отпираться не стал. Хотел что-то сказать, но вместо этого тяжело вздохнул и тихо сел на край дивана, опуская голову на лежащую рядом подушку. Они всегда по бокам дивана лежали. Сколько себя помню. В шкафу я отрыл свою футболку и ещё одну бросил Комаэде вместе с чёрными шортами, которые, как мне показалось, должны были ему подойти по размеру, за что он меня отблагодарил. Мы переоделись спиной к спине, но когда я закончил и повернулся к нему, он попросил меня отвернуться назад. Смущённо так ещё. Стесняется что ли? Ну и что такого в мужском теле? Я что, не видел, как будто что-то. И несмотря на моё недовольство, просьбу я всё-таки выполнил. Мои вещи явно были ему немного велики. Руки и ноги такие худые. Я даже замечание насчёт его веса сделал. Кушать надо больше. Затем он помог мне разложить диван, и ещё минуты две я слушал нытьё в духе «ой, мне не нужно столько места» или «зачем ради такого, как я, столько стараться». Но я его проигнорировал, выключил свет, укрылся одеялом и отвернулся к стенке, но тишина долго не продержалась в моих покоях. — Хаджиме, спасибо тебе огромное за всё, что ты сделал для меня сегодня. Спокойной ночи. А. И ещё кое-что. Если я ну… ночью тебя своими бреднями разбужу, ты прикрикни на меня там, попроси заткнуться. Тётя говорит, что после этого я за ночь больше не беспокою никого, но, по правде говоря, всё равно в холодном поту просыпаюсь. Ты в голову не бери. Спи сладко. — Не стоит благодарности. Спокойной ночи. После я уснул без задней мысли, обнимая своего ежа. Даже не вспомню ничего. Только осадок какой-то остался от его слов. Кричать-то на него зачем… тётушка правда так избавляется от ночной проблемы? М-да. Жестокая она. Странно, что Нагито так хорошо отзывается о ней. Боится, может? Или с самооценкой чего. Этого я знать не могу. Сколько я спал? Я не знаю, но проснулся в кромешной тьме от неприятного звука где-то со стороны дивана. Я всю жизнь спал в тишине, так что для меня любой шорох — это пытка. Я очень чутко сплю, и иногда это проблема. Прямо как сейчас. Я нехотя встал с кровати и включил светильник на столе. В глазах от резкого света аж потемнело, но, вроде, быстро отпустило. Меня всего от холода в квартире трясло, а ещё я испугался не на шутку. Такое я слышал в последний раз, когда в одном доме с пьяным дедом спал. М-да. Ну и жуть. Я потёр глаза, взглянул в сторону лежащего Комаэды и ужаснулся. Его лицо показывало гримасу боли и страха, если я ещё разбираюсь в чужих эмоциях. Он жалостливо мычал и будто… задыхался во сне? Так вот откуда этот странный звук. Сонный паралич? Такое вполне могло произойти, так как он спит ровно на спине. Его всего трясло. Весь изворачивался на одном месте. Глаза слезились. Ноги то сгибались в коленях, то выпрямлялись прямо до пальцев. Я не могу знать наверняка, ведь всё ниже живота скрыто тёплым одеялом, которое я достал ему с вечера, чтобы тот не замёрз. Сердце начало колотиться быстрее, чем обычно колотится на контрольных и устных ответах на уроке истории. Мне стало его до ужаса жаль. Что с ним случилось? Это то, о чём он говорил? Ночной бред? В его мычании я чётко услышал «пожалуйста». Такое хриплое и жалкое. Совсем… мёртвое. Я должен поступить, как он просил? Боже, блять. Я не могу. Мне пиздец как страшно. У меня такое впервые, но… ему сейчас ещё хуже. А должен ли я поступить так, как мне хочется? Буду ли я хорошим человеком? Ай, да наплевать уже. Не хотелось бы, чтобы на моём диване умер мой же… друг? Кто он мне вообще… Кого я в дом-то притащил?! Спокойно. Это Нагито. Ты его знаешь. Он нормальный… иногда. Это не важно. Он хороший человек, который нуждается в помощи. Возьми себя в руки, Хаджиме. Я собрал весь свой дух в кулак, аккуратно залез на диван и сел около Комаэды, который пугал меня сейчас до жути. — Нагито. Эй! С тобой всё хорошо? Проснись. Я потряс его за плечи. Возможно, чуть сильнее, чем хотел, но это помогло. Комаэда моментально поднял голову с подушки и принял сидячее положение, отчаянно хватая носом воздух, параллельно с этим очень громко кашляя в собственную руку. Я сидел молча и наблюдал за ним, пока он наконец не разрыдался. — Прости меня, пожалуйста. Прости… Это всё, что я смог разобрать из его слов. Я прекрасно понимаю, что все его слова — сущий бред. Поэтому выяснять, почему он просит прощения, я не стал. — Так, ладно. Что тебе приснилось? Я осторожно и тихо задал вопрос, кладя руку на его плечо. Нагито выпутался из-под одеяла, но голову не поднял. — Падение из самолёта. Океан. Мне десять… я не умею плавать. Я мог просто задохнуться во сне и… И вот оно снова. Он всхлипывал и вытирал слёзы. Его голос снова начал дрожать. Комаэда схватился за голову. Мне казалось, что он сейчас вырвет себе волосы. — Я… я так больше не могу. Мне страшно. Я устал. Я больше не могу так жить. Я боюсь спать. Оно убьёт меня. Я не выживу. Я… я точно сойду с ума! Его всего дёргало, как психически больного. На таких обычно в психушке смирительную рубашку надевают. А я… больше не могу смотреть на него такого. — Кто, помимо тёти и двоюродной сестры, знает о твоей проблеме? Я боюсь что-либо говорить сейчас. Это слишком… опасно. Но с каждым разом он всё сильнее кричит и плачет. Всё сильнее его пальцы дёргаются. Всё больше он боится. — Никто. Она просила молчать об этом. Но почему? Я одна большая проблема. Всем тяжело со мной. Я всё порчу. Всем мешаю, но мне так страшно. Я ненавижу себя. Ненавижу эти чёртовы… сны. Мне… мне больно и страшно. Пожалуйста, спасите меня. ПРОШУ, ОСТАНОВИТЕ ЭТО. ЧТО СО МНОЙ НЕ ТАК?! А вот теперь страшно мне. Наверное, он не понимает, что говорит. Ему явно нужна помощь и… поддержка. Очень много поддержки. Так почему он держит всё в себе? Я аккуратно притянул его на себя и обогнул тонкие чужие плечи. Крепко прижал его к себе так, что его голова по сути лежит на моей груди. Это похоже на обнимашки в какой-то степени. — Тише. Всё будет хорошо, слышишь? Я рядом с тобой. — Нет, нет, нет. Пожалуйста. Ты не должен. Это только моя проблема. Отпусти меня. Всё… всё это… Он снова начал кашлять. От долгой истерики и не такое будет. Он отчаянно пытался выбраться из моей хватки, но готов поклясться, что я слышу, с какой силой стучит его бедное юношеское сердце. Как оно разрывается от боли. — Я залью… блять. Я залью тебе всю футболку слезами. Я не достоин этого. Оно убивает меня. Я умру. Умру от этих кошмаров. Почему всё… почему всё это происходит со мн… Он не успел договорить по моей инициативе, а может быть, это очередная волна его истерики. — Тишину стерегут фонари. Все дела, все печали забыты. Да… я ничего лучше не придумал, как начать петь колыбельные. Матушка в детстве мне постоянно их пела, когда я отказывался спать без её присутствия. Тяжёлое время было, но с тех пор я запомнил множество колыбельных и стихов. Мой голос звучал робко и тихо. Кажется, я единственный всегда остаюсь спокойным. — Что? Мальчик в моих руках моментально перестал истерить и вырываться. Вместо этого поднял на меня голову и удивлённо похлопал мокрыми глазками. — Спи, Нагито, спи. Спи, Нагито, спи до зари. Улыбаясь во сне и прощая обиды. Я пел. Пел так тихо, как только можно. Будто боюсь, что кто-то услышит. Голос мой звучал так нежно и невинно, что смутило меня самого. Так пела моя мама когда-то. Не знаю, насколько это гуманно сейчас, но… я не понимаю, что делаю. Любой человек бы на месте этого парня умер со смеху от такого, но… этого не произошло. Комаэда шмыгнул носом и, охватив мою талию, обнял за спину, а одной щекой покрепче прижался к моей груди где-то в районе сердца и… наконец попытался расслабиться. Я чувствую, с какой силой и надеждой он прижимается ко мне. Его тело холодное, а у меня… я не знаю. Пусть хотя бы мои руки и туловище попытаются согреть его. — Ты не верь, что при свете луны, В час, когда дремлют звёзды над крышей, в дверь стучат ворчуны – колдуны. Это вышли из нор боязливые мыши. Одной рукой я удерживал его худое тело, а второй аккуратно гладил белоснежные кудрявые волосы. Мне давно хотелось прикоснуться к ним, но как-то… не удавалось. Я облокотился о стену позади, чтобы было не так тяжело. Теперь Нагито буквально лежал на мне, а я лишь поглядывал на его полусогнутые ноги, которые с каждым моим новым словом отпускало. Они становились тяжелее и тяжелее. Я не ощущаю этого, ведь не касаюсь их, я просто знаю. Постепенно его дыхание восстанавливалось, а руки всё ещё отчаянно сжимали моё тело. Кажется, будто он боится отпустить меня. Будто боится потерять и больше никогда не достать. — Приходит ночь бесшумною тропою, Чтоб одолеть тревогу и усталость, Чтоб забылось всё плохое, Чтоб забылось всё плохое, а хорошее осталось. Его тело медленно тяжелеет в моих руках, а я всё так же пою ему одну малоизвестную колыбельную, только уже увереннее и чётче, чтобы меня точно было ему слышно. Страшно и стыдно до жути. Никому ещё не доводилось колыбельные ночью петь. Но… это даже приятно что ли. Я чувствую спокойствие от того, что могу кому-то помочь вот так просто. — Добрый свет звёзды льют с высоты. Спи, Нагито, ни о чём не тревожась. Ночь пришла, чтобы спали цветы, Чтоб асфальт отдохнул от машин и прохожих. Постепенно и его руки совсем ослабли, перестали удерживать меня с такой грубой силой, поэтому мне пришлось держать его ещё крепче, чтобы он не дай бог не проснулся по моей вине ещё раз. Не хочу, чтобы он мучался. Бедный мальчик столько лет поспать нормально не может. Ох, боже. Почему же ты таблетки тогда не пьёшь, Комаэда? Или пьёшь, но препарат не помогает. Этого я не знаю. — Приходит ночь бесшумною тропою, Чтоб одолеть тревогу и усталость, Чтоб забылось всё плохое, Чтоб забылось всё плохое, а хорошее… осталось. Последнее слово я проговорил ещё тише, чем раньше и на тяжелом уставшем выдохе. Вот и всё, Нагито. Прямо как ребёнок. Забавно даже. Я был бы хорошим отцом? Не знаю, стал ли кто-нибудь выходить за меня замуж. А хочу ли я жениться? Так. Ладно. Не об этом сейчас думать надо. Кажется, он уснул. Его тело тяжёлое. Спящие люди всегда тяжёлые, но раньше мне людей поднимать не доводилось. Я осторожно приподнял его за подмышки, кое-как удерживая голову как младенцу, и уложил на подушку. Укрыл его одеялом и, уставший, лёг рядом, немного захватывая кусочек тёплой ткани. Теперь уж не засну я. Так и хочется вечно разглядывать его лицо. Такое печальное и мёртвое снаружи, но улыбка у него в самом деле живая. Такая… яркая. Словно солнце. Ты солнце, а я луна. Мы не встретимся никогда. Лишь на рассвете и закате сменяем светом мы друг друга. Забавно. Пальцем я осторожно смахиваю каплю слёз с его щеки. Мокрые ресницы напоминают мне о тяжёлом времени. Приоткрытые бледные губы. Всё покусаны до крови. Комаэда, ты сильно нервничаешь. Я так хочу касаться твоей кожи. Утирать твои слёзы, если придётся. Так что это, если не любовь? Ох, нет-нет. Нельзя так думать. Это просто… глупая привязанность. Нагито, тебе не нужно беспокоиться о чём-то вроде этого. Да ты и не поймёшь, о чём я думал, пока укладывал тебя спать. Забавно получается, да? Мне тоже так кажется. Ещё немного, и я сам начну плакать. — Вот и всё, Нагито. Спи спокойно и больше никогда не плачь. Надеюсь, ты наконец увидишь хороший сон, который не заставит тебя нервничать. Я говорил тихо. Очень тихо. Я вдруг начал беспокоиться за этого парня, как ни за кого не беспокоился. За маму разве что только. Это другое. Кто ты такой? А кто я такой, чтобы доверять мне такие вещи? Ведь никто о таком не знает. Даже Сония. Даже… твой любимый человек… Я не знаю, кто ты, позволишь ли ты хотя бы немного прикоснуться к Комаэде Нагито? Взаимно ли у вас это всё? Я не знаю. Одной рукой я беру Нагито за тоненькую ручку, чуть сжимаю в своей. Совсем немного. Совсем… чуть-чуть. Может, так он будет крепко спать? Или хотя бы я. Я медленно закрываю уставшие глаза и, кажется, уже ничего не вижу. Впервые я сплю рядом с кем-то, и мне… тревожно?