Странный мальчик с психологических тренингов

М-да… Я собирался полежать так немного, держа его руку в своей, но… случайно заснул. Что-то слишком часто я засыпаю совершенно случайно, сам того не осознавая. Это странно и часто вызывает у людей множество вопросов. Если они, конечно, замечают моё бестолковое поведение. Я не из тех, кто ведёт себя неуклюже, вроде Комаэды, но в такие моменты могу накосячить. Очень сильно накосячить, а конкретно сегодня я повёл себя как самый настоящий идиот. Хорошо это или плохо? С одной стороны, я не могу быть идеальным во всём. Да что уж. Я никогда и не пытался быть идеальным. А может, не стоит себя обманывать? Хаджиме, к чему это? Да. Всю свою жизнь я пытался равняться на тех, с кем соперничать было мне не под силу. Большинство людей талантливы. Их замечают люди. У них огромное и шикарное будущее. Будущее, которое им по душе. Они, как талантливые дети, ездят на экскурсии в другие города и получают стипендию. Нет, мне не нужны деньги. Я достаточно обеспечен деньгами, но… блять. Я никогда не мог похвастаться познаниями хоть где-то. Хоть в чём-то я мог проявить себя? Я бездарность. Никогда. Никогда я не был лучше хоть кого-то. Всегда был кто-то, кто лучше рисует, поёт, танцует, играет, пишет, шьёт. Кто угодно, но не я. Я всегда был на шаг хуже во всём. У меня не было увлечений. Никаких. А как не быть ничтожеством? Я начал много учиться. Заниматься больше, чем требуют. Больше, чем это делают другие. Работать и только работать. Я убиваю себя этим, но мне совсем не больно. Даже чуть-чуть. Я оставил возможность завести друзей. Оставил чувства и эмоции. Я никто. Меня как личности никогда не было. А счастлив ли я? Не знаю. С каждым разом только хуже. Никто не стал бы говорить со стенкой, а я не стану показывать людям свои слабые стороны. Уж лучше быть холодным и грубым, чем вновь брошенным щенком. Я не знаю, что чувствую к людям. А что чувствую к Нагито? Я тоже не знаю. Всё мои желания вызваны отсутствием общения со сверстниками, вот и всё. Как же я раньше жил? Я не знаю. Назойливый будильник вытащил меня из сна. Я совсем не выспался из-за этих ночных кошмаров моего гостя. Я моментально встал, даже не глядя на открывшего очи Нагито. Я выключил телефон, а он принял сидячее положение и потянулся вверх руками, оголяя впалый живот. Я уж было хотел идти в ванную, как замер в проходе, задерживая руку на деревянной двери. Он позвал меня. — Хаджиме, ты… всю ночь лежал рядом? Его сонный голос… Я ведь слышу его впервые. Потому что… мы знакомы мало, да и когда он звонил мне утром, сам сказал, что давно не спит из-за вечной ночной проблемы. Кажется, я всё же смог ему помочь. Такой робкий и тихий. Словно он опять стесняется меня. Оно и понятно будет, если он помнит события прошлой ночи. — Да. Завтракать будешь? Я даже не повернулся к нему, чуть сжимая дверцу. Даже не знаю почему так. Просто… всё сложно. Для меня эта ночь оказалась слишком сложной. — Нет, спасибо, но я хочу передать тебе слова благодарности, хотя этого явно будет мало. Ты очень сильно выручил меня тогда ночью. Это было… мило. И приятно. В общем. Я впервые за долгое время хорошо поспал. Если бы не ты, я бы точно сошёл с ума тогда. Я слышу, как глупо он улыбается. Как наивно смотрит мне прямо в душу, прожигая дыру в моей спине, словно пытаясь достать до сердца и лёгких. — Я рад. У меня не было и малейшего желания с ним говорить сейчас. Даже не знаю почему так. Чем это вызвано? Моими новыми познаниями? Снова глупо избегать и мучиться? Ну уж нет. Хотя. Пусть хоть принимает меня таким, какой я есть. Я ушёл в ванную чистить зубы, наконец оставив бедную дверь и счастливого Комаэду в покое, но долго моё одиночество не царило. Сквозь настенное зеркало я позади себя заметил Нагито, что всё ещё щеголял в моих вещах и робко выглядывал из-за двери. Я, с щёткой в зубах и ртом полным пены, со вздохом достал из тумбочки новую щётку и, не поворачиваясь назад, протянул её куда-то в сторону юноши. — Ой, спасибо тебе, Хаджиме, и за это тоже. Он улыбнулся, послушно взял предмет из моих рук и встал рядом, повторяя мои ранее выполненные действия. Вскоре мы оба почистили зубы и переоделись в школьную форму. Завтракать и я не стал. Лишь выпил стакан воды перед уходом. Надеюсь, мой организм меня простит, и я не помру где-нибудь в коридоре перед физрой. Или после неё… Уже в прихожей объяснил Нагито, почему мы выходим так рано. Он, вроде, понял и вопросов задавать не стал. Какой послушный мальчик. Все мамы о таких детях мечтают. Моя тоже мечтала. Не знаю, устраивает ли её такой, как я. Мать с отцом Нагито не знают, а я без предупреждения оставил его у нас ночевать. Ругаться бы они не стали, но вопросов бы задали много, ведь за последние несколько лет я общался лишь с Казуичи в перерывах на конспекты и задачки по алгебре. М-да… Мне шестнадцать лет, а я всё бегаю и бегаю. В одиночестве или не совсем. А какая разница? Мама бы сильно обрадовалась, если бы знала, что я общаюсь с кем-то, кроме книжек и пробников. Сода уже в прошлом, а с Нагито ещё что-то может получиться. Я даже не понял, как мы вышли из квартиры, а потом и из подъезда. Время идёт. Ничего не меняется. Ветер такой же холодный. Люди такие же грустные. Лужи такие же мрачные, а стены такие же серые. И один только нюанс, который контрастирует на фоне всего этого безобразия. Спокойный, но до боли довольный Комаэда. Порой людям так мало нужно для счастья. Такие маленькие причины для ярких улыбок и громкого смеха. Так мало… так мало времени остаётся для того, чтобы решить, каким человеком я хочу остаться и хочу ли. Только Нагито может вприпрыжку перебирать ногами, задевая всевозможные лужи на пути, и так по-актёрски удивляться: «А почему же испачкались брюки? Ох, какая жалость». Я бы мог хотя бы улыбнуться. Мог. Могу. И я это сделаю. Но так, чтобы он этого не видел. Не видел, что я радуюсь его беззаботному поведению и радости. Такой он нравится мне куда больше. Весь такой… отдохнувший и живой. Может, наконец, эти синяки слезут с его лица. Какое мне есть до этого дело? Но если я ему не безразличен хотя бы чуть-чуть, то он поймёт меня. Значит, я могу хотя бы допускать такую мысль, да? — Но вот мы и в школе. Прямо сейчас я сижу за своей партой на уроке литературы. Кто-то настолько монотонно читает стихи, что я готов умереть от скуки. В учебном заведении коньки отбросить не хватало. Кстати, Комаэда. Он убежал прямо с раздевалки со словами: «Ещё раз спасибо за всё. Как-нибудь я тебя обязательно отблагодарю. Пока-пока!» А потом сзади со всей дури один розововолосый придурок в кепке пизданул меня по плечу… — Блять. Ты чего делаешь? Я вешал куртку именно в этот момент. Нагито уже ушёл, но я продолжил пялить в одну точку. Видимо, так он прикалывается, но было не очень приятно. Даже больно. Я потёр больное место рукой и недовольно глянул на Соду. — А ничего. Я что-то не понял. Ты что, с Комаэдой закорешился? Он явно был мной недоволен. Весь из себя важный такой. Даже руки по бокам расставил. У Невермайнд научился? Что ж. Ему определённо не идёт. — Тебе-то какая разница? Сам меня кинул. Вот и иди теперь нахрен. Ага. Видел, как могу? Я нахмурил брови и состроил настолько важное лицо, насколько это было сейчас возможно. Просто по приколу. Ну а что мне сделать теперь? Вопрос-то хуйня. — Видел. А теперь давай серьёзно. Ты зачем с ним водишься? Ты в курсе, что он за человек? Столько проблем школе принёс — даже не я, а он. Он опасный. Казуичи начал повышать на меня тон, с каждым разом разговаривая всё громче и громче, что вызывало вопросы у других детей и подростков. — Тшш… Не кричи. Да, знаю. В отличие от тебя, он хотя бы печеньем не крошит и ведёт себя прилично. Я поправил причёску и пальцем ткнул мальчишку в губы, как бы затыкая его, но он быстро отдернул мою руку. — ТЫ ЕЩЁ И ДОМОЙ ЕГО ВПУСКАЛ?! Я, кажется, попросил потише, но даже его шёпот звучал слишком уж громко и вызывающе, что особо меня, если говорить честно, не напрягало. Его проблемы. Никак не мои. — Да ты хоть знаешь, какой он псих?! Дёргается вечно, ручкой по столу тыкает. Да и вообще он ненормальный. Знаешь, какой бред несёт иногда? Сода схватил меня за пиджак, чуть притягивая на себя. Его лицо казалось ещё раздражённее, чем это было раньше. Что ж. Моей целью всё равно не было его спокойствие. — Сода, если ты не знал, то это нервный тик, и он может возникнуть даже у тебя. От нервов или недосыпа. И насчёт гостей. Тебе какая разница, кого я в дом вожу? Ты мама моя или парень? Вот и помалкивай. Да и вообще. Что ты пристал-то к нему так? Неужели совесть проснулась и ты вспомнил про меня наконец? Радуйся, что он за Сонькой твоей не бегает, а от меня отстань. Всё. Аливердерчи. Мой голос звучал строго, а лицо было ещё серьёзнее обычного. Я похлопал Казуичи по плечу, максимально наигранно улыбнулся на прощание и упиздовал на свой урок. Видеться с ним, а уж тем более разговаривать, особо не возникает желания. Ну вот и весь наш диалог. — Хаджиме Хината, выходи к доске. Вот и моя очередь стишок рассказывать. — День прошёл. Я домой ушёл. Вечером даже телефон не открывал, но когда закончил с уроками и только лёг на кровать, как гаджет дал о себе знать противным и громким рингтоном. Бляха муха. Опять забыл поменять. Сука. У меня явно проблемы с памятью. Как говорят? Если забыл, значит, не очень-то и надо было. Хотя я в эту поговорку не верю. Ведь много есть нюансов, которые противоречат подобным выражениям. Склероз, Альцгеймер, деменция. Ну, это всё, конечно, заболевания, но а кому не пофиг? Мне так точно поебать. Вот кому что надо от меня в это время? Десятый час. Сегодня из-за подготовки к экзаменам я сидел за домашней работой больше обычного. За что мне это всё? Я был уверен, что это Сода, потому даже не смотрел на экран и взял трубку, принимая сидячее положение. — Я тебе утром всё сказал. Отстань от меня. Забудь мой номер вообще, ясно?! Я говорил громко и грубо. И мне не было стыдно. Почему-то особенно сегодня я был слишком раздражительным. — Ох… Хаджиме, я тебя чем-то обидел? Что случилось? А… это был Комаэда. Кажется, я его сильно напугал, раз его голос звучит так грустно и обеспокоенно. Чёрт. Он же не знает, что я читать разучился и на экран не смотрел. — А, это ты. Прости. Я даже не посмотрел, кто звонит. Думал, это Сода. Ты чего хотел? От стыда и разочарования в самом себе я лбом уткнулся в собственные коленки. С такой силой ударился, что аж больно стало. Не нужно так сильно себя наказывать… — Да бывает. Ха-ха. Я слышу, как он улыбается. Как смеётся и вздыхает. Его поведение кажется мне милым и ничуть не странным. У него, как и у всех людей, есть проблемы, но разве это должно чему-то препятствовать? Я так не считаю. Все хороши по-своему, и это факт. — Я… У меня к тебе просьба одна странная немножко. А может, и множко… — Ну? Что за просьба? Мальчик по ту сторону телефонной трубки даже заинтриговал меня в какой-то степени. Как ко мне могут быть какие-то просьбы? Я поднял голову с коленок и потёр ноющее от боли место рукой. И вправду слишком сильно ударил… — Ты ведь знаешь, что мне кошмары снятся. Ну вот когда ты меня тогда ночью… успокаивал, мне ничего не снилось. И я хочу тебя попросить. Хаджиме, спой мне на ночь, пожалуйста. Его голос звучал робко и тихо, но так умоляюще. Будто я его последняя надежда на… здоровый сон? Я промолчал. Всё ещё был в ступоре. Моё сердце начало колотить сильнее, чем колотило от неожиданного звонка. Почему я так переживаю? Образовалась маленькая пауза, после которой он продолжил говорить, не обращая внимания на моё молчание. — Ха-ха. Да, я знаю, что звучит странно, но… мне уже несколько лет до безумия страшно ложиться спать. Ты не можешь так же обнимать меня и успокаивать, как тогда, но если тебе не сложно, прошу. Я хочу засыпать под колыбельные, спетые тобой. Я снова промолчал. Долго. Томно и безразлично, как может показаться, но это совсем не так. В груди всё сжималось. Ещё никогда и никто меня не просил о таком. Кто вообще попросит меня петь? Но я не могу отказать. О таком обычно просят маму или бабушку. Ну. Матери всегда поют детям колыбельные, но у этого парня нет семьи, а его тётю с сестрой я семьёй считать не хочу. Уж слишком они меня бесят. — Хаджиме? Знаю, я полный кретин, что прошу о таком.. Он снова начал говорить сам, не дожидаясь моего ответа. Ну конечно. Ждать этого можно вечно, пока я пытаюсь разобраться с собственными чувствами и накатившими эмоциями. — Ласковое солнце покатилось прочь. В темно-синей шали опустилась ночь. Наш старинный город, спи и отдыхай. Засыпают дети: баю-баю-бай. И наконец я заговорил. Тихо и ласково. Так же ласково, как солнце из моей колыбельной. Я даже не помню, откуда знаю все эти колыбельные и стихи. Их много, и они все разные. Мама знала множество, и почти каждую неделю в детстве я засыпал под всякие разные песни. Большинство, конечно, уже забылись давно, но что-то я до сей поры помню, как будто это было сегодня. — Вот плывёт в косынке, не спеша, луна и несёт в корзинке звёздочки она. В доме песня бабушки только чуть слышна: — Баю-баю-баюшки! — всё поёт она. Да, некоторые до жути детские, но что поделать, если взрослым колыбельные не поют? Я-то уж в этом не виноват. Он сам попросил петь колыбельные, а какие именно, никто и не спрашивал. — Звёздочки-веснушки светят в вышине. Спят, обняв подушки, дети в тишине. Дрёма-дрёма-дрёмушка. Внуки-шалуны. До восхода солнышка будут спать они. Спите, внуки-лапушки, увидеть вы должны, баю-баю-баюшки, солнечные сны… Спокойной ночи, Нагито. Надеюсь, спать ты будешь долго и крепко. После я сразу сбросил звонок, даже не проверяя, уснул он в итоге или нет. Это уже не моя проблема, а я тоже спать хочу. Я упал на бок, всё глядя на открытую переписку с Комаэдой. Он ничего не написал. Может, уснул, а может, просто не стал меня тревожить. Я выключил телефон и отложил его на стол и продолжил смотреть в одну точку, только уже на батареи в конце комнаты у окна. Почему так резко ушёл от разговора? Просто… сделал то, что он хочет, и убежал, неловко попрощавшись. Ведь именно так это и выглядит. Похоже, будто я его избегаю, но… я не знаю. Не знаю, так ли это в самом деле. И кому мне верить сейчас? Себе или… кому ещё мне верить? Зачем это всё? Почему это происходит со мной? Жил бы дальше, как раньше. Злился на Казуичи, считая его полным придурком, провожал его до дома и, недовольный, шёл к себе, усердно писал уроки, говорил три слова максимум, и то маме с папой. А что изменилось? С учёбой ничего, а вот в общении… всё стало слишком трудным. Я вдруг понял, что раньше не давал себе проявлять эмоции. Положительные эмоции. Я и говорил мало. Тогда это меня не беспокоило, и я считал себя абсолютно нормальным человеком, но… что теперь? Теперь всё изменилось. Почему-то теперь мои обычные привычки заставляют меня переживать, ведь я не могу выделиться. Я просто пустое пятно. Я даже разговаривать нормально не могу. В общении с Комаэдой я вечный слушатель с дебильными вопросами. Я не умею разговаривать. Таких обычно никто не терпит. Даже он меня терпеть не станет, да? Уйдёт и всё. Точно уйдёт. Почему я снова думаю об этом? Возможно потому, что мне всё ещё трудно доверять. А стоит ли? Наверное. Я ведь сам его защищал в споре с Содой. Так значит, важен он мне как человек. А я ему? Стал бы он защищать меня? Наверное. Тогда, перед одноклассницей ведь стал. Ну как. Просил не использовать людей… Ладно. Это не считается. Там не только я фигурировал, а люди в общем плане. Я вдруг вспомнил его слова о любимом человеке… Почему-то так грустно стало. Как будто я его ревную, но это совсем не так. Я не должен себя так вести. Не должен. Не должен. Не должен. Не должен. Нет, не должен. Не дол… И я заснул. Крепко так. Прям до самого будильника. Как день прошёл, рассказывать смысла нет. Что четверг, что пятница — одинаковые. И говорить нечего. Я учился и отдыхал. Что вы ещё хотите? Разве вам будет интересно такое читать? Вот и я думаю, что нет. В пятницу, после всех уроков, я, как обычно, поплёлся на третий этаж, перед этим с недовольной рожей глазами пробежавшись по сообщениям, которые настрочили в группе. Их там было порядка трёх сотен. М-да… И всё либо какие-то уебищные стикеры, либо угрозы в чью-либо сторону, а потом попытка бедной Рёки всех угомонить хотя бы немножко. Я со вздохом зашёл в всеми знакомый класс, где все уже сидели на стульчиках. Я сделал то же самое, параллельно со всеми здороваясь. А всё как всегда. Кто-то читает, кто-то болтает. И я посижу до конца перемены. Хуле нет-то? Интересно, а что на этот раз будем делать? — Внимание. В этот раз мы будем работать вместе. Достаньте, пожалуйста, все свои блокнотики и ручки. Все выслушали просьбу психолога и сделали, как она сказала. А Рёка-то, оказывается, манипулятор-кукловод. Ладно. Не смешная шутка. — А делать мы будем вот что. Нам нужна определённая денежная сумма. Хм… — Шесть миллионов! Казуичи резко выкрикнул со своего места, поднимая руку, в которой держал синюю шариковую ручку. — Отлично. Думаю, такая сумма будет как раз. Запишите её себе. Так вот. Мы с вами будем аукционерами сегодня. Будем покупать и продавать свои эмоции или какие-либо моральные качества. Договорились? Это может быть всё что угодно. Ну что ж. Приступим!