Жизнь прожить не поле перейти

Когда Эймонду было грустно или хотелось отвлечься, он мог часами рисовать в скетчбуке. Фигуры людей, пейзажи, предметы — что угодно, лишь бы снять напряжение от плохого дня. Сегодня как раз был такой: клиент из Австралии вынес ему мозг, потому что просил сделать фон для сайта чисто белого цвета, но на вид, как грязный. Когда Эймонд возразил этому невменяемому, что это взаимоисключающие понятия, тот просто сказал: «Ну придумайте что-нибудь, выждизайнер». Телефон на подушке завибрировал и вывел хозяина из глубокой задумчивости. [Хай, Эймонд. Как ты? Мама сказала, ты делаешь ремонт. Могу помочь тебе ок?] [Это Люк] «Люк? А я думал, этот день уже не может стать хуже». В последний раз они встретились на вечеринке в честь дня рождения дедушки в загородном особняке Таргариенов. Эймонд не любил вспоминать тот вечер. Праздник обещал быть томным, пока неуклюжий сын Рейниры случайно! не наступил своей медвежьей ногой на новые туфли Эймонда из кожи питона. Лёгкая элитная обувь явно не была создана для защиты ног владельца от накачанных молодых племянников, и юноша рефлекторно едва не выбил зуб «любимому» родственнику. Потом Эймонд расслабленно курил на заднем дворике виллы, вдыхая в лёгкие свежий бодрящий после дождя воздух вперемешку с никотином. Люк подошел осторожно, кротко улыбаясь. — Дядя, мне нужна твоя помощь. — Чёрт. Напугал. — Эймонд поспешно подобрался, как солдат, расслабленность исчезла. — Деньги проси у матери, бесплатно дизайнить сайт для твоего колледжа тоже не буду. — Нет, я не об этом. У меня деликатная просьба. — Люцерис пожевал нижнюю губу, а потом набрал в грудь воздух и продолжил. — Мне нравится один человек, из группы. Я хочу пригласить его на свидание. Воооооооооот. Может, ты поможешь мне кое с чем? — Я не понял, вам свечку подержать надо? За лифак у девушки заткни её и всё. — Нуууу, скажем так, это не совсем девушка. Блин. Неважно. Перед свиданием я бы хотел... потренироваться в поцелуях. Можно я? Можно ты? Можно ты мне поможешь? Всё-таки не суждено было туфлям выйти невредимыми из особняка отца. От неожиданности горящий фильтр сигареты упал прямо на кожу рептилии и оставил там небольшое пятно. — Хм. Не сказал бы, что я ниибаццо какой крутой спец в этом вопросе, может, Джейса попросишь? Или Эйгона? — Джейс очень консервативен в таких делах, он не станет меня натаскивать. Да и брат, как-то странно просить его об этом. Эйгон растреплет всему городу о моей неопытности. Ты самый надежный и... ну, умелый из всех. Только тебе могу доверить столь деликатное дело. Поможешь? — Когда у тебя свидание? — Послезавтра. Сраки горят. Сроки то есть. Ну что скажешь? Зачем он повёлся на невинный и, как ему показалось, неопытный взгляд племянника? Зачем не послушал свою интуицию, которая предупреждала громче пожарной сигнализации о том, что это. очень. плохая. идея. Экран телефона продолжал мигать, и Эймонд ответил. [Привет. Норм. Не стоит. Справлюсь сам] В течение минуты визави печатал что-то. Но сообщение так и не пришло. «Пал смертью храбрых», — ухмыльнулся Эймонд и убрал телефон на прикроватную тумбочку. [Хотел извиниться за тот случай. Прости. Был неловок, пьян и обескуражен. Готов понести любое наказание 😀] [Давай ты просто отъебёшься и мы забудем про это] Зря, наверно, Эймонд ответил племяннику. Молчание и игнор были бы лучшим решением в формировании отношений с сумасшедшими детьми сводной сестры, но ящик Пандоры был уже открыт. Теперь рот Люцериса Велариона мог заткнуть только кляп. Или член. Или книга. Но последнее маловероятно. Он болтал бы даже с самой захватывающей книгой в руках. В течение последующих нескольких дней Эймонд получил неимоверное количество сообщений. [Видел твои работы на сайте мне очень понравилось. Давно дизайнишь?] Вздох, око Эймонда закатилось ввысь. [В Синема Гарден премьера Оппенгеймера давай сходим? Джейс ушел с Бейлой. Я не хочу идти один] В ответ тишина. [На набережной открыли прокат роликов. Пойдем заценим?] Глазной протез начал звенеть от напряжения. [Покажи свои самые любимые работы. Ну в смысле сайты. Чем ты по-настоящему гордишься?] Сириусли? А хуй тебе не пососать? Конечно, Эймонд так не написал. Он культурный и образованный человек. И он не уверен, что не получит положительный ответ на подобный выпад. [Погода огнищенская. Гоу гулять] Блять. [Люцерис. Я не понял. Ты ко мне подкатываешь или что?] [Чё сразу подкатываешь? Просто паабщаться хотел. Родственники жеж] [Я тебя достал да?] [После достал нужна запятая. Кровь из глаз от твоих сообщений] И через минуту... [Может, всё-таки сходим куда-нибудь?] Остальные смс остались без ответа. В следующие несколько недель Эймонд пережил атаку если не титанов, то пубертатных гормонов. Люк перепробовал всё. Он тонко льстил, искренне восхищался работами Эймонда. Фигурой Эймонда. Речью Эймонда. Вкусом Эймонда. Предлагал помощь с ремонтом, привезти таблетки, когда дядя заболел, спрашивал, задавал вопросы, недвусмысленно приглашал на свидание, предлагал прогуляться, сходить перекусить. Эймонд был неприступен, словно от этого зависела судьба вымирающих косаток Orcinus Orca из Красной книги. Эймонд молчал. Эймонд знал, что если он прогнётся и станет (простигосподи) встречаться с племянником, Рейнира придёт к нему домой, распорёт ему брюхо, обмотает кишки вокруг шеи и скажет: «Я же говорила не трогать моего мальчика, сукин ты сын. Что в этой фразе тебе было непонятно?» — Звонок в дверь застал Люцериса врасплох: он вышел открывать дверь, вытирая руки о розовое кухонное полотенце. Эймонд стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Чёрная узкая водолазка, тёмно-серые джинсы, пафосный ремень из кожи с медной пряжкой. Мокрый кожаный плащ был расстегнут, с него стекали капли воды. Длинные сребровидные волосы были собраны в конский хвост, однако маленькая прядка выпирала у правого виска, и Эймонд каждые 20 секунд заправлял её за ухо. — Привет, я не ждал гостей, прости за беспорядок, — смущённо проговорил Люцерис, — проходи. — Я не с инспекцией порядка пришёл. У меня к тебе серьёзный разговор. Соберись, ладно? Очень хотелось бы, чтобы мы поняли друг друга с первого раза. — Да? Ладно. На кухню? — Не стоит, я ненадолго. — Эймонд нервно сложил пальцы домиком, ну вылитая Ангела Меркель, и несколько раз постучал подушечками друг об друга. — Чёрт, не знаю, с чего начать. — Валяй с главного, — улыбаясь во все тридцать два зуба, почти пропел Люк. — Ты прав, чем больше я буду вилять вокруг да около, тем нам обоим будет сложнее. Люцерис. Кхм. В общем. Меня напрягает твоё внимание. Ты хороший парень. Наверное. Не мне судить. Но я не могу ответить на твои чувства взаимностью. Я не готов к отношениям. Вообще не готов, ни с тобой, ни с кем-то другим. Я. Мне нужна свобода. Нежданный гость умолк и начал переминаться с ноги на ногу. Хозяин драл в руках полотенце, не зная, куда деть свои руки. — Даже если бы я и желал этого: ты не мой типаж. Ты словно ночь в подземелье: тёмный и тяжёлый, — Эймонд порывисто выдохнул. — Мне хорошо с собой, понимаешь, и нет нужды в людях рядом. Я волк-одиночка. Спасибо тебе за это, кстати, ты во многом сформировал мой характер. Эймонд замолчал, подбирая слова. На стене в прихожей висели старинные часы. Люк купил их в антикварном магазине несколько месяцев назад и только сейчас, в эту самую минуту, он понял, что не замечал, как шумно они отбивают секунды. Тик. Тик. Тик. Противно. Раздражающе. Неумолимо. — Я прошу тебя более не досаждать мне. Хорошо? — Эймонд медленно начал застёгивать пуговицы на плаще, — проклятый дождь, так надоел уже. — П. Постой, я даже не предложил тебе чай, — глухим голосом прошептал Люцерис. — В жопу чай! То есть я не это хотел сказать. Мне пора. Когда дверь за посетителем громко захлопнулась, в углу глаз Люка начали собираться крупные слёзы, в носу защипало, и он выдохнул: «Опять переперчил яичницу». — Машина — хорошая штука. На ней можно долго-долго ехать, не думая о проблемах, заботах и неблагодарных говнюках дядях, которые не желают отвечать взаимностью на твои светлые радужные чувства. Ты поворачиваешь ключ зажигания, включаешь первую, трогаешься, переключаешься дальше и растворяешься в движении и дороге. Она поглощает тебя, словно гигантский неповоротливый сом зазевавшуюся рыбёшку в пруду, и ты радостно отдаёшься ей. Из динамиков радио Ретро надрывается Дан Балан, называя тебя сумасшедшим дураком, но ты не привык сдаваться. Если отпрыск Веларионов хочет чего-то кого-то, он это получит. Нужно просто время, терпение и изобретательность. «Сдаться ты всегда успеешь, бро, — сказал сам себе Люк, — сейчас не время». Люк не идиот, он понимает, что невозможно заставить себя любить, если партнёр против, но почему-то в горле сжимается ком и тяжело дышать, как будто поел кислого крыжовника и теперь во рту неприятно и терпко. Заземлиться. Нужно прижаться телом к земле, стать её частью, почувствовать её силу и тепло. Небольшое кукурузное поле манило к себе, словно просекко в жаркий июльский день. Сопротивляться он, конечно же, не будет. В детстве они с Джейсом любили валяться на скамейках стадиона и глазеть на васильковое небо, гадали, куда плывут облака и сочиняли разные истории о том, что тучи, словно древние боги, летают из страны в страну и бесстрастно наблюдают за людскими страстишками. Люк лёг спиной на землю. Рваные облака казались страусиными перьями: бери и вставляй в шляпу какой-нибудь приличной леди. Боковым зрением Люк видел мощно наливающиеся початки кукурузы, ветер шевелил коричневые метёлки, и они невесомо прикасались к его лицу. Вдалеке жужжали пчёлы, стрекотали кузнечики, заливались какие-то птицы. Он раскинул руки и ноги, чтобы снять напряжение в мышцах. Стало хорошо, тепло, мягко. Под этим небом они никогда не будут вместе гулять по пляжу, держась за руки. Под этим небом они больше не будут целоваться и, срывая дыхание, признаваться друг другу в симпатии, потому что стыдно сказать слово «любовь». Под этим небом они не будут вместе мчаться на машине вдаль, мечтая о будущем, которого у них нет. Облик Эймонда возник перед глазами, холёный и ясный, словно живой. Люк захотел дотронуться рукой до его переносицы, почувствовать тепло его тела, но ладонь стала тяжелеть и прижиматься к земле. Вот Эймонд смеётся, закатывает глаз, наклоняется к Люку и что-то говорит. Его волосы щекочут Люку ключицы, его слова растворяются в воздухе, словно в вате, полуулыбки и переглядки чередуются с лёгкими прикосновениями пальцев по губам. Потом из этого калейдоскопа приятных образов и ощущений выплывает Рейнира, она ласково гладит сына по волосам и целует за ухом. «Мама, я так рад тебя видеть» — слова теряются в кукурузных початках и небесных сводах. Разноцветные пятна пляшут перед глазами и поглощают друг друга. — Тракторист клялся судье, что никого не видел в зарослях кукурузы. Машину у дороги он тоже не заметил. О том, что он был с сильнейшего бодуна, конечно, промолчал. «Это заброшенные поля вдалеке от города, здесь вообще не бывает людей, только работники ближайшей фермы», — оправдывался он. Рейнира кричала в зале суда, что ему надо дать пожизненное или электрический стул, что таким рукожопам не место не то что в тюрьме, но и на земле. Но экспертиза показала, что потерпевший был незаметен среди растений, поэтому тракториста обвинили в непредумышленном убийстве, дав всего полтора года исправительных работ. Эймонд стоял у дверей кабинета судьи бледный, посеревший и нервно сминал в руках стаканчик от кофе. Он подошёл к Рейнире и неловко взял её за руку. — Сестра, мне так жаль. У меня нет слов, чтобы передать, как мне больно. Твой сын был. Был нашим солнышком. Мир никогда не станет прежним без него. Прости. Мне жаль. Рейнира обняла брата, положила голову ему на плечо и беззвучно заплакала. — Это всё так неправильно. Он был такой молодой, такой влюблённый. Мы всё шутили над ним: «Расскажи, что за девочка увлекла тебя так?» Эймонд, он постоянно напевал милые мелодии и рисовал влюблённых, что держатся за руки, склонив головы на плечи друг другу. — Рейнира задумалась, подбирая слова. Вздохнула. — А ведь его пассия даже не узнает, что он был влюблен. — Прости, мне нехорошо, я выйду. Жара меня допекла. — Коротко приобняв её, Эймонд развернулся и быстрыми шагами направился в сторону лестницы. Он не врал тогда Люцерису, он был честен и прям. Он не хотел давать надежду, не хотел привязываться сам. Но почему тогда ему сейчас так дурно? Почему он чувствует себя так, словно это он убил, словно его руки покрываются кровавыми пятнами, словно он должен понести расплату. Почему? Что-то зашуршало в кармане джинсов. Листок. Тот самый рисунок, который он сделал в день, когда Люцерис написал ему первое смс. Васильковое поле, рваные облака, словно художник-авангардист брызнул из банки с белой краской прямо в небо. И человек. Он шёл вдаль в сторону горизонта, загребая руками головки цветов. — Так, ну всё, хватит. Нормально ты целуешься. Можешь смело идти на своё свидание. — Я не понял ничего, давай ещё потренируемся. — Сказал же, чётко всё у тебя. Челюсть только не зажимай сильно. Чуть больше мягкости. Ты знаешь, что актёры для расслабления мышц рта используют кулак? — Нет, зачем? — Они засовывают его целиком в рот, чтобы он открывался широко, и звук выходил чистым. Советую тебе тоже этим инструментом воспользоваться. Перед свиданием. Хахахаха. Люк медленно, глядя в глаза изумлённому Эймонду, до основания засунул кулак в рот. Давясь слюной, спросил глухо: — Так? — Мда. Выглядит распутно. Перед пассией так не делай. А до встречи можешь размяться. Доставай давай уже, зрелище не для слабонервных. — Мне понравилась тренировка. Повторим? — Нет. Давай возвращаться. Если твоя мать узнает, чем мы тут занимались, она вырвет мне яйца, пришьёт их к ушам и скажет, что так было задумано природой. — Мы скажем, что это был процесс передачи опыта от старшего поколения более молодому. — Совсем обалдел? Это кто тут старшее поколение? Люк побежал в сторону дедушкиного особняка с криками: «Ну давай, догони и накажи меня», и громко хохоча. — Вот же идиот, — пробурчал себе под нос Эймонд, — с чего он взял, что я побегу догонять его? — Вот же идиот, — повторил Эймонд, глядя на лист бумаги в руках, — нахрена ты, Люцерис, на этом поле уснул вообще?