Татуировкой на его сердце

Ему уже не верилось, что этот бесконечный вечер когда-нибудь закончится, но стоило только последним гостям покинуть территорию садов, как Драко скрылся за массивными дверями Мэнора быстрее, чем эльфы принялись за уборку. Вечер был… изнурительным. После церемонии обмена кольцами Малфою показалось, что все присутствующие вдруг в один миг вспомнили о его присутствии на празднике, потому что лица перед его глазами сменялись так часто, что уже спустя человек десять взгляд окончательно замылился. Нарцисса бесконечно лезла к нему с «Пригласи мисс Грейнджер на танец», и он бы сделал это, точно сделал, если бы два её верных стража в лице Брайана и Ройса оставили бы Грейнджер хоть на пару минут. Кто-то, чьими именами он даже интересовался (в основном мужчины), подходили с важными лицами, протягивали руки для знакомства, после которого обычно следовало: «Я наслышан о ваших проектах, мистер Малфой». Не думал он, что найдёт нового инвестора там, где совершенно не планировал вспоминать работу, но это случилось, вновь, и, услышав от него новость, Тео с Блейзом лишь картинно закатили глаза и подлили ему в бокал ещё вина. Зато был ещё один человек, разговор с которым он точно запомнит надолго. Гектор Грейнджер — единственный из всей семейки, кто не скрывал, а даже открыто проявлял свою симпатию к Драко, — подошёл и заговорил с ним сам. И, пожалуй, это был один из самых приятных эпизодов вечера, особенно когда неотрывно наблюдавший за разговором Линч стал краснее закатного солнца, когда что-то сказанное Малфоем рассмешило отца Гермионы. Это только подтвердило его теорию, что Ройс не был в любимчиках у мистера Грейнджера, а может быть, её отец и вовсе не желал принимать парня в семью, раз Гектор вместе с Нарциссой, казалось, спелись в дуэт «Сведём наших детей». Это было… даже забавно, как пару раз, словно вскользь, мистер Грейнджер сделал несколько весьма прозрачных намёков, вроде: «Вам бы пообщаться с Гермионой. Мне кажется, вы быстро найдёте общий язык». Знал бы он, что общими их языки стали уже давным-давно, когда побывали во ртах друг друга (и не только там). В какой-то момент Драко поймал себя на мысли, что их разговор с мистером Грейнджером ему понравился. Никаких высокопарных фраз, излишней лести или нудной дипломатии. Гектор говорил прямо, но без давления, с лёгкой иронией, которая не граничила с пренебрежением. Его не интересовали ни родовые традиции, ни статус Драко, ни его связи — он просто беседовал, не выискивая скрытых смыслов в каждом слове. Просто лёгкое общение, в котором, неожиданно, было место даже шуткам. И он не станет лукавить, что ещё больше наслаждаться беседой давала мысль, что Гермиона наверняка узнает об этом разговоре. А, возможно, она и сама издалека за ними наблюдала. Малфой прижался затылком к стене в коридоре и потянул вниз узел галстука, ослабляя его. Галстук скользнул вниз, повиснув на шее бесполезной полоской ткани. Он провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и медленно оттолкнулся от стены. Шаги эхом отдавались в пустом коридоре, и с каждым новым движением он чувствовал, как с него снимается напряжение. Добраться до комнаты. Закрыть дверь. Упасть на кровать. И проспать чуть больше четырёх часов (желательно). План был прост. Но, похоже, его реализацию придётся отложить, потому что вечер, казалось, не планировал заканчиваться. Ведь стоило ему только открыть дверь в спальню, как замыленные глаза вмиг сосредоточились на очертаниях знакомого силуэта в слабом полумраке, опустившемся на комнату. Драко замер на пороге. Отпустившая его ненадолго напряжённость вновь вонзилась в каждый позвонок. — Что скажешь теперь: искала туалет и спутала его с моей спальней? Или в этот раз сломался другой каблук? Грейнджер резко обернулась на его голос. Брови Драко нахмурились самопроизвольно, когда первое, что заприметили его глаза, — путаницу из неразборчивых эмоций на лице Гермионы. Он опустил взгляд и замер. Медленно сглотнул, когда увидел причину её эмоций — смесь смятения с удивлением в карих глазах. — Ты сохранил их? Пауза. — Глупый вопрос, ты держишь их в руках. Снимки из фотобудки. С их первого свидания. Конечно, он сохранил. Разве могло быть как-то иначе, когда это, наверное, единственное оставшееся материальное доказательство, что он всё не выдумал. Её себе. Или себя ей. — Но почему? — еле слышно пробормотала Грейнджер, всматриваясь в его глаза так, будто отчаянно пыталась найти в них ответ. — И снова глупый вопрос, детка, — невесёлый смешок коснулся его губ горьким поцелуем. Драко преодолел расстояние между ними, сбрасывая на рядом стоящую кушетку пиджак вместе с галстуком, и осторожно вытянул из её рук фотокарточку. Он хранил её в книгах, часто используя вместо закладки, оттого фотографии уже немного погнулись в уголках, но Малфою казалось, эти заломы и маленькие потёртости даже придавали некий шарм. — Почему ты сохранил их, Малфой? — уже твёрже повторила Грейнджер, не переставая буравить его напряжённым взглядом. — Я не знаю, — честно признался он, смотря на снимки. Ведь на самом деле он планировал избавиться от них ещё в день свидания. Сжечь и забыть о дурацком куске бумаги, запечатлевшем начало его конца. Драко помнил, как уже занёс над снимками палочку, но губы будто склеились, и заклинание так и осталось непроизнесённым, когда глаза зацепились за фото, где Гермиона целует его в щёку, а он… Он, сука, улыбается. Так, как никогда не улыбался ни на одном из снимков. Ни с друзьями, ни с девушками, ни с родителями. Никогда прежде его улыбка не была такой… простой. Естественной. Ему впервые не пришлось прикладывать усилий, чтобы эмоции выглядели искренними. Потому что они такими и были. И он зачем-то сохранил её. Спрятал в какой-то книге и вновь вспомнил о снимках, когда теплеть внутренности заставляла уже бутылка, а не её улыбка. — Не знаю, — повторил он и вложил снимки обратно в зажатую в руках Гермионы книгу. — Может, это одна из извращённых форм мазохизма — хранить и периодически смотреть на них, а может, они просто напоминают, что мы с тобой не фантазии моего больного рассудка.

— 𓆩ꨄ︎𓆪 —

Ноябрь, 2016

Драко открутил крышку бутылки и опрокинул в себя содержимое, заливая горло терпким алкоголем. Практически через секунду привычное теплое жжение расплескалось в груди. Он уже сбился со счёта, сколько бутылок задолжал Забини из его запасов, но и остановиться не мог. Только от алкоголя на пару часов, пока захмелевший мозг едва соображал, становилось чуточку легче. Каждый глоток был для него глухим эхом облегчения. Да, зыбким и ненадёжным, но всё же… Он знал, что кнопка «стоп» где-то в нём уже не просто горела красным светом, а предупреждающе мигала и завывала сиренами, но Драко игнорировал её тревожные сигналы, будто неисправную лампу в заброшенной комнате. Ведь рано или поздно она должна уже наконец потухнуть или расколоться, и, может, тогда ему окончательно полегчает? Малфой уже даже перестал искать оправдание, почему рука в очередной раз потянулась к бутылке. Причину найти он мог всегда. И сегодня, когда он открыл учебник и обнаружил между страницами их снимки с Грейнджер, очередная причина буквально упала ему в руки. Он вытащил пару бутылок из сундука Блейза быстрее, чем успел захлопнуть книгу, а как снова оказался здесь… уже и не помнил. — Выглядишь так, как будто тебе уже достаточно. Малфой замер, так и держа руку на стеклянной бутылке, повисшей в воздухе, почти у самых губ, когда услышал знакомый голос сбоку. Он повернул голову, встречаясь взглядом с потревожившим его уединение ещё одним незваным гостем Астрономической башни. У него начинало складываться ощущение, что все вспомнили про её существование, только когда он стал почти завсегдатаем этих стен. — Какого хера ты здесь забыла? — Подслушала разговор Тео и Блейза о твоих ночных посиделках здесь. — Я спросил, что ты здесь делаешь, Гринграсс, а не каким образом нашла меня. Он резанул взглядом по Астории. Девчонка съежилась, и они оба понимали, что не из-за пронизывающего стужей порыва ветра. Малфой презрительно фыркнул и сделал очередной глоток, отворачиваясь от неё в сторону привычного пейзажа. Послышались осторожные шаги, на которые Малфой никак не среагировал до тех пор, пока Астория не села напротив. Он мазнул по девушке взглядом, отмечая, что она была переодета в пижаму. Наверное, атласная ночная сорочка не самый лучший выбор для ноября, — особенно такого, как в этом году, решившего причислить себя к числу зимних месяцев, — но что-то ему подсказывало, что она специально надела её. Астория и её отчаянные попытки вновь привлечь его внимание. Драко мысленно рассмеялся. О каком внимании речь, если ему будет абсолютно похуй, даже если её сегодняшняя ночная прогулка закончится воспалением лёгких. — Мы не разговариваем уже полгода, Драко. — Ты всё ещё так одержима мной, что даже считаешь месяцы? Мило, — едко бросил он и сделал ещё один глоток из почти опустевшей бутылки. Второй за сегодня. — Хотя я нихуя не удивлюсь, если у тебя всё просчитано до минут. — Я волнуюсь за тебя. Мы все волнуемся, — Астория обхватила себя руками, и Драко в очередной раз мысленно назвал девушку «идиоткой». Прийти без согревающих в Астрономическую башню — верх тупости. Но он лишь мазнул вниманием по собравшимся на коже мурашкам и снова отхлебнул виски. — Ты пьёшь почти каждый день, вот так, в одиночестве. Это неправильно. — О, ты решила поговорить со мной о правильности? — рассмеялся Драко, вот только от искренности его смеха Гринграсс бы легко могла превратиться в ледышку. — Смешно. — Да ладно тебе, Драко, не может этого быть, чтобы ты так сильно убивался по… ней. И на секунду Малфою показалось, что Астории было бы проще произнести Непростительное, чем её имя. — Да, не может, — и снова неестественный смешок слетел с губ Драко, — но, как видишь, это происходит. — Ты ведь говорил, что тебе плевать на неё. И тут, пожалуй, ему стоило бы восхититься, потому что Гринграсс слишком стойко и спокойно держалась, подступаясь к «запретной» теме. Её голос даже не дрожал, чего не скажешь о теле. Малфой вздохнул и, подозвав к себе палочку, бросил в сторону девушки согревающим. — Говорил, что не способен даже думать о любви, не то что испытывать… — Это не любовь, Гринграсс, — перебил её он и продолжил с фальшиво беспечным видом: — Ну а если всё-таки она, то в итоге я был прав, потому что она не ощущается так, как о ней рассказывают. Эти ёбаные бабочки в животе… нахуй их. Они пробуждают не счастье, а их крылья не пёрышки, а заточенные лезвия. И если любовь ощущается как добровольное соглашение на боль, то нахуй её, я серьёзно. Гринграсс издала смешок, и Драко резанул по ней взглядом. Наверное, он выбрал не того человека для откровений, хотя ведь раньше они были близки. Раньше ему казалось, что они похожи, а потому-то только Астория его и могла понять. Но всё это было раньше. Когда Гермиона была всего лишь «Гермионой Грейнджер» — незнакомкой с глянцевых обложек, а Астория — девчонкой, с которой было терпимо. Однако сейчас он смотрел на улыбку на лице Гринграсс и старательно напоминал себе: она — девушка. Потому что сиди на её месте сукин сын Линч — от него бы уже не осталось живого места. Драко фыркнул и, закрыв глаза, прижался затылком к каменной кладке. — Я помню, как каждый раз, когда я видела тебя с другой, первое, о чём я неосознанно думала, было: «Вот бы и с ним однажды поступили так же», — после недолгого молчания заговорила Астория, смотря в сторону леса. Её голос звучал ровно, но в нём абсолютно не слышалось эмоций. — Я не знаю, помнишь ли ты вообще тот случай, ещё до Грейнджер, когда мы решили попробовать в очередной раз и всё, казалось, было отлично. Мы ходили на свидания, и иногда ты как будто даже становился внимательнее ко мне. Я помню, как за день до той измены хвасталась Милл, что ты наконец-то одумался, а потом… До сих пор иногда думаю: если бы я не опоздала — была бы с тобой в той комнате я, а не она. — Я даже не помню, о чём ты рассказываешь, Гринграсс, — равнодушно отозвался он, поднимая взгляд на девушку. — Вот об этом и речь, — Астория слабо усмехнулась, но в её глазах не было ни тени веселья. Она по-прежнему смотрела куда-то в сторону, будто видела перед собой не ночной лес, а собственные воспоминания. — Ты всегда так оправдывался: «Стори, я был слишком пьян», «Ну подумаешь, поцеловал другую — в постели ведь с тобой сейчас». А я снова и снова прощала, потому что до последнего надеялась, что твоё «Клянусь, это последний раз» наконец-то действительно станет последним. Гринграсс выдержала паузу и с унылой усмешкой пробормотала: — И в итоге это случилось, но уже не со мной. — Зачем ты мне сейчас это выговариваешь? — А у нас разве не вечер откровений? — сделала нарочито удивлённое выражение лица она и перехватила из рук Малфоя бутылку. Астория вздрогнула, стерев горечь напитка с губ, и перевела на него взгляд. — Так о чём я? — Грейнджер. — Точно, — кивнула она, дёрнув вверх указательным пальцем. — Думаю, если бы мне кто-то год назад сказал, что в итоге она станет твоей «той самой», я бы рассмеялась. Потому что со временем даже научилась определять твой типаж девчонок, и она не подходила ни под один критерий. Она казалась безопасным вариантом, хотя не стану отрицать, лицо у неё действительно красивое. Дело в нём, да? Малфой продолжительно смотрел на Асторию, после чего тихо признался: — Если бы дело было только во внешности, я бы исполнил наш уговор, как и планировалось, и не сидел бы сейчас здесь. — Так в чём, чёрт возьми, было дело, Малфой? Почему она, а не я? — Я не знаю… — Драко вздохнул и снова прикрыл глаза. — С ней было сложно, но мне это нравилось. Мне нравились наши ссоры, потому что, только когда мы кричали, были по-настоящему честны друг с другом. Мне нравилось, как в полной комнате парней она выискивала меня взглядом и улыбалась, когда я ей подмигивал. Мне нравилось засиживаться с ней допоздна и говорить обо всём и ни о чём до тех пор, пока она не засыпала на моём плече, а после ещё лежать и слушать, насколько ровное её дыхание, просыпаться посреди ночи, чтобы проверить — она дрожит от холода или кошмаров. Малфой улыбнулся и прижал горлышко бутылки к губам, опустошая её окончательно в несколько глотков. Ветер поцеловал его лёгкие, когда он вдохнул глубже, затем провёл пальцами по горлу, чувствуя, как горячий след алкоголя растекается по венам, добирается до затянутых ран и ошпаривает их. «Чуть пощиплет и пройдёт» — как обычно успокаивали детей после укола, так и ему удавалось убеждать себя, что боль вскоре вновь уступит место знакомой пустоте. — Я не могу сказать, что мне нравилось с ней трахаться, потому что это было не тем, чем мы занимались, хотя иногда это было действительно дико, — Драко коротко, безрадостно ухмыльнулся, когда осколки воспоминаний вновь резанули по ранам, делая их ещё глубже. — Секс с ней не был попыткой закрыть потребность — это было о чувствах. Мне всегда её было недостаточно, я постоянно чувствовал себя голодным, а сейчас и вовсе истощён, потому что этих эмоций больше нет. Мне всё в ней нравилось, даже те «неидеальности», которые она в себе ненавидела, а я старался их чаще целовать, чтобы она поняла, как я обожаю каждую мелочь, делающую её собой. И я тоже часто думал, Гринграсс, — почему она? Так и не понял, но одно знаю точно, что больше никто не сможет её заменить. Секунды тишины между ними перетекали в минуты. В груди ещё жгло послевкусие высказанных слов. Драко не рассчитывал услышать от Астории какую-то мудрость или поддержку, но быть выслушанным оказалось приятно. — Салазар, а мне-то казалось, ещё большей боли твои слова уже не способны причинить… — произнесла Астория на выдохе, и Драко заметил, как её глаза слегка намокли, но Гринграсс тут же поспешила скрыть свою слабость. Затем снова последовала тишина, прерываемая лишь завыванием сквозняка, отскакивающего от стены рикошетом в грудь. Холодный воздух пробирался под ткань одежды, до мурашек лаская кожу студёными поцелуями, вот только… внутри него было куда морознее, и этот ветер, казалось, наоборот, согревал. — Ты любишь её, Драко. Вот почему она, — произнесла Астория, не то с окончательным принятием озвученного, не то с горечью, терпкость которой могла бы посостязаться со вкусом виски на их губах. — Это не любовь, — повторил он собственные слова. — Потому что это слово не описывает даже половины того, что я чувствую к ней. Гринграсс вдруг поднялась на ноги. Драко вновь прижал голову к стене, снизу наблюдая, как эмоции на лице девушки стремительно стирались, пока она стряхивала пыль с сорочки. Когда она взглянула на него снова, от секундной искренности не осталось уже ни следа — лишь привычный стервозный прищур. — Если однажды снова встречу её, передам благодарность за исполнение желания. Ведь в итоге тебе теперь даже паршивее, чем всегда было мне. — Ты вроде говорила пару минут назад, что беспокоишься за меня. — На самом деле просто хотелось увидеть своими глазами, каким жалким она тебя сделала, — презрительно фыркнула Гринграсс, окинув его показательно оценивающим взглядом: — Добро пожаловать в клуб разбитых сердец, Малфой.

— 𓆩ꨄ︎𓆪 —

— Ну так и что ты делаешь в моей спальне? — спросил он без давления, лишь с долей недоумения. Грейнджер, не отрывавшая от него взгляда, медленно сглотнула и — вполне возможно, что ему просто почудилось, — подошла ближе на один крохотный шаг. — Прости, что вторглась в твоё личное пространство, — неловко закусила она нижнюю губу, и Драко внимательно проследил глазами за её излюбленной привычкой, сильно сжав челюсть. — Я не планировала здесь шариться, только хотела поговорить с тобой. Удивление — Малфой чувствовал только его, понимая, что это последнее, что он ожидал услышать. Наверное, его бы даже меньше удивил подложенный ему в кровать гной бубонтюбера. Однако его лицо, — вероятно, дело было в сильной усталости, — оставалось нечитаемым, почти безразличным, и единственное, что могло бы вызвать смятение, — чуть дрогнувший кончик брови. — Поговорить со мной? — переспросил он. — Напоминаю, «разговор» — это когда ты не пытаешься постоянно оскорбить собеседника или состязаться с ним в остроумии, а когда… — Я знаю, что такое «разговор», — закатила глаза Грейнджер. — И сейчас, кстати, ты первый начал язвить. — Признаю, тяжело удержаться, — театрально прижал он ладонь к груди. — Ну так и о чём ты хотела со мной поговорить? Гермиона втянула воздух, словно набирая в лёгкие дозу уверенности, и после быстро пробормотала: — Покажи мне ту картину со мной. — Нет. Он не раздумывал даже секунды. — Но, Драко, я хочу… — О, так я снова «Драко», — хмыкнул он. — Забавно. Когда он отвернулся от неё, подхватив с кушетки пиджак, чтобы повесить вещь в шкаф, ему казалось, он выглядел достаточно беспечным. По крайней мере, он очень старался таким казаться. Но одно дело — «казаться», другое дело — «быть», потому что тело снова предательски реагировало на сосредоточенное полностью на нём внимание Гермионы. Он вздохнул, позволяя голове ненадолго безвольно повиснуть, после чего поднял взгляд обратно на Грейнджер, молча и выжидающе смотревшую на него. Конечно, она не уйдёт, пока не добьётся своего. Этот решительный взгляд был ему слишком хорошо знаком. Он ежедневно видел подобный в зеркале. Драко провёл по волосам и постарался принять расслабленную позу, оперевшись спиной о дверцы шкафа. Пока он неотрывно смотрел на неё в упор, эта тишина между ними переходила из неловкой в напряжённую. Поэтому, оттолкнувшись от шкафа, Малфой вновь лениво подошёл к ней и прервал молчание первым. Пока не стало слишком поздно. Пока рациональная его часть ещё занимала главенствующую роль, борясь за управление с чувствами. — Ты говорила что-то про «Драко, я хочу», — протянул он, не отводя от неё взгляда. — Наивно полагать, что хочешь ты меня, но мне интересно услышать концовку. — Покажи мне картину, — настойчиво повторила она, выпрямив спину и сложив руки на груди. — Я хочу посмотреть, какой ты меня видишь. — И это единственное, что тебя интересует? — приподнял Малфой бровь. Гермиона сглотнула и с уже меньшей твёрдостью в голосе произнесла: — Да. Только это. Драко почувствовал, как его губ коснулась лёгкая улыбка. Он облизнулся, не переставая цепляться за крохотные перемены эмоций в её глазах. — Чтобы ты узнала, какой я тебя вижу, мне не обязательно показывать тебе картину, — так тихо, балансируя между хрипотцой и шёпотом произнёс он. — Ты можешь просто послушать меня. Гермиона моргнула, смотря на него неотрывно. — Каждый раз, когда я смотрю тебе в глаза, я вижу, как твоё хрупкое сердце, запертое от меня на тысячу замков, пытается вырваться оттуда. Ко мне. Я вижу, как ты борешься с собой, — его голос зазвучал ниже, а глаза сосредоточились на ней внимательнее. — Как каждый раз, когда я приближаюсь на шаг, твоя рациональность говорит тебе сделать три назад, а вот твоё сердце — оно неподвижно. Оно цепляется за меня, потому что знает: я не отступлюсь. И дело тут не в задетом самолюбии или гордости, попытке кому-то что-то доказать, а в том, что эти чувства сильнее нас и сидят гораздо глубже, чем нам, наверное, обоим бы хотелось, но, может… пора уже признать, что это самое неотвратимое, но потрясающее, что случалось с нами? — Малфой, я… — Я не закончил, — перебил он, и его интонация была твёрдой, но не жёсткой. Однако это оказало необходимый эффект, потому что Гермиона послушно затихла и лишь сильнее обхватила себя руками. Драко заметил, как она сжала пальцы, и осторожно подцепил их своими, перехватив её руку в свою ладонь. Грейнджер всё ещё молчала. Не отрывая взгляда от того, как он скрепил их руки в замок и опустил вниз, но продолжал сжимать крепче, чем следовало бы. — Ты же хотела поговорить, так что слушай. Драко склонил ближе к ней голову и свободной рукой прикоснулся к её шее, плавно чертя большим пальцем полосу. — Я вижу, как ты отчаянно прячешься за колкостями, за упрямством, за привычной бронёй, но всякий раз, когда я рядом, твоя защита даёт слабину. И в эти мгновения я понимаю… Он сделал едва заметный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Ты боишься чувств, которые я в тебе пробуждаю, — его голос стал почти шёпотом. — Потому что мы однажды уже пережили такое, и, знаю, это закончилось паршиво. Я уничтожил эти чувства, но, детка… Если бы ты дала мне хоть один шанс, один крохотный шанс, я бы каждый день доказывал тебе, что заслуживаю твоё доверие, даже если бы пришлось потратить на это всю жизнь. Её губы дрогнули, но она по-прежнему молчала. — И если ты хочешь узнать, какой я тебя вижу, тебе не нужна картина. Просто загляни в мои глаза. Он едва заметно приблизился ближе, но пространство между ними и так отсутствовало вовсе, потому-то этот крохотный шаг и казался огненной гранью, переступить которую означало уже никогда не вернуться назад. Грейнджер не отстранилась. Не сделала своих привычных трёх шагов назад. Она просто стояла, дышала слишком часто, а её глаза, обычно такие ясные, теперь были наполнены эмоциональной бурей. — И что я там увижу? Он наклонился к ней, едва ли не касаясь дыханием её кожи. — Только себя. Потому что для меня уже давно не существует никого, кроме тебя. И, наверное, так и звучало падение с обрыва. Короткий вдох и клацнувшие друг о друга от напора зубы. Блядство. Малфой думал, он никогда не забудет это чувство, но оно снова ощущалось, как нечто первородное. Губы — родные, мягкие, податливые, но одновременно напористые — встретились с его, и этот поцелуй взорвался в венах огненной вспышкой. Её руки сжались на его плечах, оставляя электрический след на коже, и Драко прижал её к себе так отчаянно, что между ними не осталось ни пространства, ни воздуха, ни возможности остановиться. Это был не просто поцелуй. Это была война. Или капитуляция. Всё, сука, и сразу. И Малфой не знал, чьё безумие в этот момент было сильнее — её или его собственное, но крышу обоим сносило одинаково. Сейчас не было ни прошлого, ни будущего, — за пределами этой комнаты мир не существовал вовсе, всё сосредоточилось только на них и на одном мгновении — пульсирующем, хищном, пропитанном запретным желанием. Её пальцы дрогнули на его затылке, зарылись в светлые пряди, сжимая их так, будто пытались удержать реальность. А Драко… Он горел. Скользил по её губам своими, накрывал их глубже, настойчивее, словно хотел забрать её дыхание, её боль, обиду и превратить в тысячу незабываемых моментов, подобных этому. Ладонями он собственнически касался её спины, оставляя на коже жар, который не угаснет даже спустя время. Он чувствовал, как она задрожала, когда его рука скользнула под подол платья. И, чёрт подери, он знал, что должен остановиться. Но в этом была его природа — эмоции в итоге всегда подчиняли Малфоя: они нашёптывали ему порочные мысли и диктовали запретные желания. Но этот поцелуй был не просто желанием — он был неизбежностью. Его пальцы вжимались в её кожу, оставляя следы, которые будут ещё долго вспыхивать фейерверками под кожей. Гермиона скользнула руками по его шее, и Малфой сипло застонал, почувствовав знакомые царапины от ногтей. Львёнок. Он ухмыльнулся в поцелуе и приоткрыл рот, позволяя её языку вольно хозяйничать у него. Но всего секунда, затем ещё одна… И с громким вдохом Гермиона оторвалась от него, хватая воздух жадными глотками. В её глазах было нечто дикое, первобытное, не принадлежащее той самой телесной оболочке, в которую она превращалась, как только улыбка стиралась с лица, а зрачок затапливался окклюменцией. Её зрачки были расширены, дыхание сбивчивым, а губы раскрасневшимися и опухшими. И Малфою нравилось видеть её такой. Возбуждённой и охуительно живой. Наверное, впервые с её возвращения она смотрела на него не через призму цинизма. Сейчас перед ним стояла настоящая Грейнджер, его Грейнджер — без брони, без правил, без тех бесконечных «нельзя», которыми она загоняла себя в рамки. И она была потрясающей. Драко лениво провёл пальцем по её припухшей нижней губе, не отрывая от Гермионы сверкающих глаз. Ему даже не хотелось думать, как он сейчас выглядел со стороны. Как подросток, которому впервые дала девчонка. Глупо ухмыляющийся и до абсурда довольный. Блядь, ну какой же он никчёмный. — Мне не нравится чувствовать её вкус на твоих губах, — вдруг произнесла хрипло Грейнджер, держа его лицо в ладонях. — Ну так сотри его, детка. Гермиона облизнулась, не переставая смотреть на его губы, и столкнула их снова. — Я скучала по тебе, — вдох. — Я тоже, — выдох. — Я так, блядь, скучал по тебе. Грейнджер хмыкнула ему в губы и слегка прикусила их — с вызовом, с жаром, с той самой отчаянной злостью на него, которая всегда была в ней, даже когда она старалась скрыть её под маской холодного равнодушия. Они целовались обрывисто, толкались языками, словно играя в поддавки, перекидывали друг другу контроль, как квоффл, — наблюдали и выжидали, чья реакция на секунду ослабнет и ударит по голове поражением. Воздух между ними превратился в раскалённый вакуум. Драко растворялся в синхронном движении губ, терялся, остро ощущая, как её язык облизывал его нёбо. — Я постоянно думаю о тебе. — Я знаю, — он усмехнулся и нежно втянул её нижнюю губу. — И это нечестно, — сильнее зарылась она пальцами в его волосы, впиваясь ногтями в кожу так, как будто пыталась выцарапать из него последние остатки самообладания. — Когда ты танцевал с ней, мы с тобой столкнулись, а ты даже не заметил. Меня это так разозлило, — она продолжала поцелуями впечатывать ему в губы откровения. — Я весь вечер думала, как хочу быть на её месте. — Каждый раз, когда Линч касался тебя, я представлял, как отрубаю ему по пальцу, — прошипел Драко, снова настойчиво впиваясь в её губы, почти яростно, с досадой на самого себя, на весь этот вечер, на то, как долго они ходили вокруг друг друга по замкнутому кругу. Гермиона выдохнула ему в рот и снова вернулась к губам. Ему адски не хватало воздуха. А губы он уже едва чувствовал. Они были мокрыми и искусанными; горели, и он не сомневался, что завтра ещё будут болеть. Но и остановиться не мог, тем более когда она, такая податливая и страстная, буквально сама шла ему в руки. — Когда ты назвал её «деткой», я была очень близка к тому, чтобы проклясть тебя посреди всего этого чёртового приёма. Драко усмехнулся и потемневшими чем-то мрачным глазами пристально всмотрелся в её лицо. Её голос дрожал, но не от страха или стыда — от ярости, которая до сих пор искрилась в её венах. Слова звучали будто признание в преступлении. — Хотел проверить твою реакцию. — Ублюдок, — прошептала она, но вместо того, чтобы оттолкнуть, вцепилась в его губы с такой жадностью, что у него запульсировало в висках. Он засмеялся — низко, с удовлетворённой жестокостью. — Всё-таки ревнуешь. Это было похоже на азарт. На игру, в которой ставки давно вышли за разумные пределы. Но, блядство, никто из них не хотел выигрывать. Они хотели только продолжать. — Да, ревную, — выдохнула она, впечатывая ногти в его плечи. — Потому что ты — мой, Малфой. Блядь. Малфой не думал, что реальность может оказаться приятнее фантазий. Драко закрыл глаза, глухо выругался и поцеловал так жгуче, как просто невозможно испытывать всего лишь поцелуй. Гермиона с надрывом застонала, выгибаясь к нему, сжимая его рубашку с такой силой, что ткань угрожающе затрещала. Она не просто отвечала — Грейнджер намеренно дразнила его, раз за разом подстраивалась, ловя его ритм, ластилась к его телу, повторяя его изгибы. — Ты хочешь, чтобы я дала тебе шанс, да? Драко рывком прижал её к себе ещё сильнее, вцепившись пальцами в ягодицы. Рваный вздох Грейнджер скользнул ему в рот и окончательно спутался с его собственным. — Один. Всего один, — прошептал он, его голос был низким, почти срывающимся на хрип. — И я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не усомнилась во мне. — Да? — голос Гермионы был тихим, но в нём скользнуло что-то не до конца ясное, она будто… испытывала его. — Ну тогда для начала расстанься со своей девушкой. Малфой хмыкнул и обхватил её лицо, проводя большими пальцами по скулам. — Считай, её уже нет. Грейнджер улыбнулась ему, смотря так пристально, будто пыталась вскрыть ему мозг, разобрать по частям и убедиться — правда ли он так уверен в своих словах. Драко снова приблизился к лицу Гермионы и почти невинно чмокнул её. — Правда? Тебе настолько плевать на её чувства? — пробормотала она ему в губы. — Мне плевать на всех, кроме тебя. Малфой склонился ниже, его губы коснулись её скулы, оставляя мимолётный горячий след. — И даже не почувствуешь огорчения, когда разобьёшь бедняжке сердце? Гермиона скользнула к его шее и всосала участок кожи, оставляя короткими поцелуями влажные следы на нём. Малфой глухо застонал, запрокинув голову назад, когда знакомо-мягкие поцелуи обрели напористый характер. Она практически кусала его, а затем успокаивающе проходилась по тем местам языком, как извинение за жестокость, которой она вовсе не стыдилась. И как же это, блядь, было охуенно. — Переживёт, — его голос был сдавленным, почти срывающимся на стон. — Она была не более чем мимолётным развлечением. Гермиона усмехнулась, продолжая терзать его кожу, и Малфой чувствовал, как у него кружится голова. Грейнджер замерла на долю секунды, её губы оставались у его шеи, но дыхание стало глубже. — Развлечением, да? Её голос был почти ласковым, но кое-что заставило его напрячься и чуть внимательнее вслушаться в эту мягкость. Будто она была напускной. Будто под ней прятались иголки. Будто это было не больше чем… — Про меня так же Астории говорил? … ловушкой. И, прежде чем он успел до конца осознать произошедшее, её руки снова сжали его плечи и оттолкнули от себя с отрезвляющей силой. Драко пошатнулся, едва удержав равновесие. Похоть всё ещё клубилась в нём, опускаясь на сознание густым туманом, притупляя остроту мыслей. Малфой проморгался и резко вскинул голову, встречаясь с бурей, снующей в глазах напротив, — ледяной, разрушительной, способной разорвать его на части без единого заклинания. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. — Ну и каково это? Грейнджер говорила ровно, почти насмешливо, но он слишком хорошо знал эту интонацию. Под ней скрывался гнев. Глубокий, разъедающий изнутри. — Каково что? Драко, наверное, никогда не слышал, чтобы его голос звучал так. Потрясение, потерянность и слабое смущение сделали из него… он так плохо соображал, что даже не мог понять, какая из эмоций ощущалась ярче. — Быть использованным. Малфой шумно сглотнул, неотрывно смотря на девушку. Всего секунду назад она была его Гермионой, а теперь, как бы сильно Малфой ни старался, он не мог разглядеть её в этой озлобленной незнакомке напротив. Вот тебе твоё перемирие, придурок. Подавись им. — Грейнджер… — он шагнул ближе, она отшатнулась. Глаза вспыхнули новым уколом презрения. — Не смей, — остротой её голоса можно было разрезать наживую. — Не приближайся. Малфой сжал челюсти. Драко не знал, что сказать. У него были слова, но все они сейчас казались жалкими. Они не могли стереть то, что уже произошло. Грудь сдавило, как от нанесённого в самое солнечное сплетение удара. — Ты думаешь, что можешь сказать пару красивых слов, прикоснуться ко мне так, как мне нравится, и всё будет забыто? Гермиона наклонила голову, оглядывая его с издевательской насмешкой. — Так вот, это не так. Потому что, какими бы обещаниями ты не разбрасывался, я всегда буду помнить, как ты поступил со мной, и теперь знаю, что, не задумываясь, — ты поступишь так снова, ведь тебе плевать на чужие чувства, Малфой. Ты всегда думаешь только о себе! — выплюнула она, смерив его продолжительным взглядом. — Тебе нужна была Хейли, чтобы отвлечься, а сейчас ты наигрался и снова переключился на меня. Пусть не новую, но более интересную игрушку, да? Господи. Он моргнул, и затем ещё несколько раз. Её слова наносили по нему удары, и Драко не успевал опомниться от предыдущего, когда куда-то поддых прилетал следующий. Мысли в голове закручивались в хаотичные вихри, он цеплялся за подходящие, кажущиеся правильными, чтобы достучаться наконец до неё, но Малфой успевал только протянуть к руку — как они тут же распадались на мельчайшие крупицы песка. — Ты хочешь не меня. Тебе нужно закрыть эту потребность обладать мной, как трофеем. — Грейнджер сейчас не говорила — она чеканила слова, такие же острые, как осколки разбитого стекла, накаляла и, прицелившись с хирургической точностью, кидала в его болевые точки. — Как доказательство, что ты всегда добиваешься своего. — Это не так. — Да хоть сейчас не ври мне! — её связки дрогнули, голос сорвался, и в нём было столько боли, что Малфой инстинктивно сделал шаг вперёд. Но Гермиона отстранилась, будто даже само его присутствие было невыносимо. И, наверное, искупайся он в адском котле — ощутил бы меньше боли. — И я не стану скрывать, что всё ещё что-то чувствую к тебе. Даже смешно, насколько это абсурдно: чувствовать что-то к незнакомцу, — она фальшиво рассмеялась, прижав ладонь ко лбу и покачав головой. — Ведь именно им ты и являешься. Ведь ты никогда не был по-настоящему откровенен со мной и вот за что я тебя по-настоящему ненавижу. Ты заставил меня поверить в ту версию тебя, которую так старательно выдумывал, чтобы я в неё влюбилась. Ты заставил меня поверить, что хоть что-то в моей жизни, — единственное, последнее, — наконец стало настоящим. А потом бросил и оставил меня сгорать в собственных иллюзиях. Он упустил момент, когда кто-то засунул его в машину с неисправными тормозами и пустил по прямой к обрыву, потому что Драко чувствовал только, как срывается и летит прямо в пропасть. Как каждое её слово удушающе обвивается вокруг шеи и выбивает из него остатки жизни. А он кричит о спасении, но рот заштопан, и получается только надломленно скулить. Это было так… ебано. Драко даже близко не представлял, что такое боль до сегодняшнего дня. — Так что да, Малфой, я всё ещё что-то к тебе испытываю, вот только, знаешь, ненависть всегда будет сильнее всего остального, а боли ты мне и так причинил достаточно, чтоб я позволила тебе сделать это со мной снова. — Я бы никогда… — он осёкся на половине предложения. — Ты бы никогда что? — едко переспросила она, прищурившись. — Не сделал мне больно? Сюрприз, ты уже. Вдруг он взглянул на неё так, как смотрят на приставленное ко лбу дуло пистолета — не столько с испугом, сколько с осознанием безысходности. Медленно, почти невесомо моргнул, как будто пытался за это короткое мгновение свыкнуться с тем, что вот-вот прогремит финальный выстрел. — Что мне нужно сделать, чтобы ты простила меня? Драко произнёс это так тихо и надрывно, что еле сам разобрал сказанное. Он был будто оглушён опустившимся над ними куполом. Трещавшим и осыпавшимся на плечи осколками разбитой надежды. Между ними повисла тишина. Но он бы предпочёл, чтобы она кричала. Так она хотя бы выглядела живой. — Ничего. И я готова повторить тебе это тысячу раз, если ты перестал понимать элементарное, — её плечи вздрогнули, но она глубоко вздохнула и снова обрела холодную собранность. — Ничто и никогда не исправит то, что теперь каждый раз, когда я смотрю на тебя, вспоминаю только, как погано было тебя любить. — Не надо… — сглотнул Драко, сжав руки в кулаки, и только сейчас почувствовал, как лихорадочно они дрожали. — Так неприятно слушать правду, да? — с деланной учтивостью переспросила она, сдвинув брови. — Ну ещё бы, ведь ты у нас говоришь только на языке лжи, — с её языка капал яд, и Драко казалось, он проникает ему прямо под кожу, разъедая изнутри. Он судорожно втянул воздух, пытаясь собраться, но её слова били по нему как удары кнута, а его любимые глаза… они смотрели на него с отвращением. — Я пытался уберечь тебя, — произнёс Драко с предательски дрогнувшей интонацией, сделав к ней шаг. — Каждый день, когда я просыпался и видел тебя перед собой, я думал, как признаться во всём, как сделать так, чтобы правда не ударила по тебе так сильно. Мне было хуёво. Каждый. Ёбаный. День, — говорил он отчётливо, придавая голосу твёрдость, которой на самом деле не чувствовал. — Потому что я знал, что ты не сможешь принять это, даже если услышишь правду от меня. Я знаю, что не должен был даже изначально сговариваться с Гринграсс, я всё это, блядь, знаю, но я тогда был другим человеком! — Он махнул ладонью по воздуху и спрятал её в волосах, с силой оттягивая пряди у корней. — Но я изменился, Грейнджер, благодаря тебе! Ведь это ты меняла меня, и, признаю, порой мне так сильно не нравилось, как ты раздевала меня до души, что я поступал с тобой жестоко, но в остальное время… Неужели ты не чувствовала, как я заботился о тебе? Как я старался помочь тебе? Как я защищал тебя от… — Но меня ведь и не нужно было ни от кого защищать, — перебила она, как всегда выцепив из всех его слов только самое удобное. — Кроме тебя. Она на мгновение замолчала, заглянув ему в глаза, и вдруг со звенящей по перепонкам пустотой выдохнула: — И теперь я это вижу. Теперь я вижу тебя таким, какой ты есть. Спасибо, что хоть раз показал мне себя настоящего, Малфой. Ведь знаешь, что? Последнее, что он услышал, был только писк… Как у датчиков на медицинских приборах, отслеживающих пульс. Тонкий, пронзительный, он тянулся, заполняя собой всё, пока не превратился в бесконечную тишину. — Таким ты мне не нужен. И потом она просто развернулась и ушла. И это ощущалось так, будто кто-то зацепил ему на горло крючок и вздёрнул вверх, рассекая кожу поперёк, оставляя его задыхаться бульканьем собственной крови. Густой и такой яростно-алой.