Перезагрузка

                              🤍🤍🤍                   Бывает же такое, когда смотришь вокруг себя, как преображаются помещения, а с ними и вся остальная территория, но радости это не приносит, а волнение нарастает снежным комом, когда все только и шепчутся о каком-то важном меценате с полным кошельком.       И отовсюду слышится топот ног, как по всем углам шерстят и моют, будто не меценат прибывает вынюхивать углы, а санстанция со всем комплектом мозготрепательства. Во всём здании воняет хлоркой и хочется прокашляться, но даже это может произвести эффект разорвавшейся бомбы.       Все на взводе, как перед вынужденным парадом, и все, как один, ждут его окончания, чтобы можно было выдохнуть и расслабиться, а потом уже по одному идти в кабинет к главному на «ковёр», но это уже будет потом и, честно говоря, уже будет наплевать, хотя не мешало будет сделать вид, что всем, ой как, стыдно...       Вход, фойе, коридоры и вообще всё, куда бы не цеплялся взгляд, были украшены яркими флажками, развешенные по периметру помещений. И это должно бы радовать глаз, но от них появляется лишь тоска, а ещё и какой-то мелкий дождь добавляет нервозности, а ведь всё должно быть таким праздничным и радостным...       Завхоз бегает из угла в угол, как кипятком ошпаренный и старается ниже кланяться при виде грозного директора, боясь, что он ненароком увидит его косяки, когда эти поддатые идиоты вывеску повесили криво! И изо всех сил рот свой растягивает в притворной улыбке, пока мимо него проходит толпа незнакомых людей, а в жопе всё кипит и работы ещё целая куча!       Всё по классике жанра – к нам едет ревизор!       Всё должно быть выполнено, в самые сжатые сроки, а лучше за пару дней, когда уже поздно начинать чинить то, что прежде держалось на соплях. Уж лучше получить выговор, чем бегать со взмыленной жопой и кучкой бездарей от местного ЖКХ.       Несмотря на конец рабочей недели, работа кипела полным ходом.       Кто-то приходил подбить итоги, кто-то подчистить бухгалтерию, но об этом говорят шёпотом, а лучше вообще молчать.       Все комнаты украшают цветами и игрушками, словно Новый год, вдруг, решил вернуться.       И вот же какая несправедливость, когда некоторые уходят, прощаясь друг с другом, открещиваясь от случайной работы, и, хватая трубку телефона, рьяно изображают занятость, якобы им звонят и спешат куда-то, хотя на самом деле просто убегают, чтобы их не нагрузили дополнительной работой.       Как же всё прозрачно.       И прозаично тоже.       И вместо того, чтобы идти домой и делать великое нифига, или на крайняк в бар, дабы пропустить пару-тройку чего-нибудь горячительного и отправиться спать, Тэхён спешит в спортивный зал, где его уже дожидается нервный бета, искусав все ногти.       — Я думал, ты уже не придёшь! — Хося оторвался от стены и спрятал телефон в карман, рассматривая взмыленного друга, — Давай, ско́ренько, — и он, не выжидая, когда Тэхён отдышится и переоденется, включает музыку и начинает разогреваться, останавливаясь на том месте, где они закончили.       Тэхёну кажется, что чем больше они репетируют, тем тяжелее для него даётся этот чёртов танец и прогресса совсем не вида́ть! И тем страшнее осознавать, что их успех будет равен нулю, пока сам Хосок всегда говорит, что у него всё под контролем.       Под каким контролем?!       Так и хочется заорать во всю силу, разрывая голосовые связки, что он не сможет, что собьётся с ритма, что отдавит ему ноги, что опозорится, в конце-концов!!       И глядя на этого гуттаперчивого бету, который гнётся во все стороны, как прутик, Тэхён уже предвидит своё фиа́ско! Но Тэхён мальчик умный, орать он не будет, он будет только дышать и сопеть, как до́мна, глядя на эту неугасающую энергию своего друга.       В зале было громко, как на ярмарке. Некоторые воспитатели не могли найти общий язык, уже готовые махнуть рукой на на́чатое ими дело. В ход уже шли ругательства и претензии, когда кто-то, не выдерживая перепалки, уходил, плюя на всех и на всё, а кто-то, спрятавшись за сломанной мебелью, ждал, когда буря утихнет.       Очередная репетиция, как и предыдущие, выжала из омеги все соки, как ему казалось, и уже через три часа он тряпкой валялся на ма́тах, в углу спортзала, пока Хосок был ещё очень даже бодрячком и разливал кофе из термоса в два стаканчика.       — А может быть давай скажем, что я умер? — осторожно предложил Тэхён, надеясь на понимание друга.       Бета на него посмотрел, размышляя над сказанным, словно он и правда, мог бы так запросто извиниться перед начальством.       Ну, так мол и так...       И руки развести ещё.       Умер! Всё! Закончился...       Ну, бывает...              А потом так улыбнуться, типа под дурачка, и выйти из кабинета, открестившись от всего и вся!       — Ага, щас! — насупился бета, — Ты у нас золотой медалист и поэтому ты будешь танцевать, — беспрекословно ответил Хося, поднимая убитого омегу.       Оттоптанные ноги гудели, настроение ни к чёрту, а этот упрекающий взгляд беты навевал на суицидальные мысли.       — Ещё пару прогонов и по домам! — и он хлопает в ладоши, полностью игнорируя распахнутый и панический взгляд омеги и включает музыку, от которой Тэхёну уже, вот ей-богу, тошно, — Умирать будешь потом, я тебе в этом помогу, — бета поднимает друга, чуть ли не домкратом, — Идём, дорого-ой, — нараспев зовёт его парень, — Такими темпами мы не закончим ни через неделю, а нам выступать через пару дней, — и после такого тона и таких перспектив омеге хочется только разреветься и уйти в закат с ведром мороженого, — После этого выступления ты станешь звездой праздника, вот увидишь, — успокаивает его Хосок, а Тэхён смотрит на своего лучшего друга и не может понять, когда он стал таким чёрствым человеком??       И вот пойти бы на конфликт, или в крайнем случае на компромисс, но Тэхён не решился, поэтому, сжав зубы и избегая стычек, он выдохнул и, махнув рукой на своё спокойствие, сделал вид, что ему очень льстит его внимание. Хотя кого он пытался обмануть, если бета читает его, как открытую книгу??             Они прощались уже за́ темно, когда Тэхён едва мог на ногах стоять, благодаря всех Богов, что Хосок сжалился над ним, давая возможность отоспаться.       Уже засыпая, чувствуя себя где-то на периферии сознания, когда тело кажется невесомым, а мозг уже не может уловить тиканье часов в кухне, когда становится хорошо и даже все проблемы становятся такими незначительными, Тэхён вздрогнул, когда в их общий чат пришла новая смс-ка.       Ругаясь и злясь на весь этот жестокий мир, омега, едва разодрав уже слипшиеся глаза, с трудом смог прочитать чьи-то сообщения, от всей души надеясь, что это не их новоявленный заведующий.

— Кто делал увеличение попы гилауронкой? Очень срочно!!!

Кто знает?? Поделитесь опытом!

      — Чего?? — Тэхён не мог сразу понять, о чём речь, как сразу же пришла вторая смс-ка.

— Я заварным эклерами только!

      Гласил ответ, и, едва не расплакавшись, Тэхён выматерил всех, кому не спится и провалился в неспокойный сон.       И всю ночь ему снилось, как он танцевал с медведем...       Ему так страшно ещё никогда не было, но и так сладостно тоже. И почему-то лицо зверя так часто превращалось в лицо его бывшего мужа, Тэхён не мог этого понять, но только отогнать от себя он его не мог. Или не хотел..?       И они так долго кружились над соснами, а потом медведь хотел утащить его в свою берлогу, но тут пришёл Хосок и так долго и надменно смотрел, как они кружат по каким-то корявым подмостам, запинаясь на каждом шагу, наступая на ноги и лапы друг другу. А потом, едва выдерживая это безобразие, Хосок подошёл и так бесцеремонно оттолкнул медведя, вообще не боясь его грозного рыка, почему-то такого непонятного и монотонного, переходящего в какое-то пиликанье!?       ....Тэхён проснулся от трезвона будильника, едва не падая на́ пол. И, как это обычно происходит, когда он снова встал не с той ноги, всё идёт наперекосяк, как по задуманному сценарию.       Только последнее время Тэхён всё чаще стал задумываться – а может быть у него вообще нет той самой, ноги, которая сулит ему удачу?       И, как итог, смс-сообщение, портящее настроение на весь день, а потом и на ухнарь, а потом всё валится из рук и разбивается вдребезги, когда глаза пробегают по строчкам, а там...

Малышка моя любимая...

Прости...

Я не смогу приехать на твоё выступление...

Дела делаю, будь они не ладны!!!

      Тэхён скуксился, готовый уже разреветься, что брат такой занято́й, но сразу пришла вторая смс, более мягкого характера.

Я, кажется, влюбился!!!

Представляешь??

Я тебя с ним познакомлю, обязательно!

Люблю тебя безмерно!

Значит – меры нет в моей любви к тебе!

      А потом следовала череда разных смайликов и Тэхён прям так и услышал смех своего брата, как тот заливается хохотом. И кто же этот счастливчик, который смог-таки приручить его хёна??                               🤍🤍🤍                   За большим отрезом красного цвета, исполняющего роль за́навеса, толпилась масса народа. Воспитатели шикали, чтобы дети уняли свой темперамент, но тем, видать, говорить бесполезно!       Все дети вели себя очень хорошо, сказали бы другие, но на самом деле они прыгали, дрыгались, крутились, как расшатанные шурупы и не закрывали рты, наперебой задавая кучу вопросов, на которые воспитатели не успевали реагировать.             — Скоро наш выход, — на лестницу вышел Хосок в белом сногсшибательном костюме, разглядывая омегу, — Ты как? — и бета скривился, как только он умеет это делать, изображая все возможные эмоции на лице, пока он разглядывал бледного Тэхёна, — Так, — скомандовал Хосок, распахивая глаза, — Взял себя в руки, выдохнул и вперёд! — бета уже не мог припомнить, сколько раз он омеге говорил эту фразу, но тому по-видимому всё по́ боку – краски на лице Тэхёна исчезли, оставляя лишь бледное полотно, — Может... — и он пальцами изображает стопарик, снова стукая себя по горлу, — Для храбрости? — и сам уже готов пойти за этим делом, — Не, ну а чё? — замялся он, глядя на друга, по-настоящему переживая за него, — Конфеткой закусим, — а сам уже и лыжи навострил, — Я схожу? — и тут происходит чудо – Тэхён кивает, не в силах выдавить из себя ни единого слова, и бета, глядя на часы, хватает его, и они вдвоём спускаются по ступенькам в их подсобку, где хранится особое лекарство.       — Я вшё жабыл... — шепчет Тэхён с полным ртом, глядя куда-то в стену, — Я вшё жабыл... — повторяет он, едва ли не плача, а Хосок улыбается, разглядывая это чудо — как с обложки модного журнала, пока сам омега стоял перед зеркалом и рассматривал там кого-то, едва ли узнавая в том человеке себя.       Волосы, завитками наружу, украшены цветами, лёгкий макияж сводит с ума, уникальный костюм синего цвета, взятый напрокат, сбивает с толку – дорогой шёлк, выгодно подчёркивающий фигуру омеги и один единственный волан, огибающий шею, как воротник, спускающийся с линии плеча, по вырезу горловины, опоясывающий тонкую линию талии, переходящий через бёдра и заканчивающийся в боковом шве брюк по всей длине.       А под ним ничего...       Только нежная кожа, целый ворох цепочек, серьги, ниспадающие к изгибу шеи и тонкие ключицы вразлёт.       — Ты потрясающе выглядишь, — прохрипел Хосок от восторга, подавившись своим любимым Егермейстером, — Ну что? — и он хлопнул в ладоши, напугав и без того тающего, от страха, омегу, — По всем канонам ты сегодня стопудово должен охмурить кого-нибудь, — но смысл слов не доходил до омеги, хоть кувалдой их туда вбивай!       В том же порядке, только в другую сторону, бета потащил друга обратно, пока им навстречу, вниз по лестнице, уже радостно бежала толпа детей из старшей группы с воспитателями, как уже отстрелявшиеся, судя по всему, и выступившие на отлично. Ну, отлично – это сказано слишком, отстрелявшиеся и ладно.       Только лицо Тэхёна выражало всю ту вселенскую печаль, глядя на счастливых людей.       Им хорошо, они уже закончили!       А омега от страха словно язык проглотил, а потом умер два раза, потом воскрес, пока бета вливал в него успокоительное, а теперь...       — Ну шо там? — спросил у них Хосок, но в ответ они хором что-то прокричали, радостно визжа, явно довольные выступлением, а старшие-то как рады – слава Богу, они закончили, осталось ещё немного и можно будет выдохнуть и тикать по домам.       — Удачи! — закричали им вслед, только Тэхён этого не слышал, ибо в ушах шумело, в коленях трясло, в сердце гремело сто двадцать ударов в минуту, в животе хотелось в туалет и вообще... дыхание перехватывало каждую секунду.       Тэхён был в каком-то состоянии автопилота, хотя вся надежда была на Хосю – он сказал, что сделает всё, вот пусть и делает, как хочет, пока сам омега недоступен.       Хосок встал перед ним, потирая его ледяные руки и заглядывая в глаза.       — У нас всё получится, — шепнул ему бета и задал такой глупый вопрос, когда кажется, что человек уже развалился на все запчасти,, — Всё хорошо? — не получая ответа, Хосок ласково обнял его, нашёптывая на ушко, — Дыши... Дыши, мой хороший... — и Тэхён даже хлопал себя по груди, чтобы безумное сердечко вспомнило, как нужно правильно биться, дабы не убиться.       — Ага... — выдавил он наконец-то, хотя какой там... — Мне бы только не сойти с ума от счастья, — съязвил он, а на глазах прям слёзы появились и всё тело гусиной кожей покрылось, — Ой... как же я сомневаюсь в своих способностях, — прошептал Тэхён, чувствуя, как в глазах становится неприятно горячо, — Если не получится, ты будешь во всём виноват, — он ультиматумом высказался, на что Хосок только тихо рассмеялся.       Тэхён с такой светлой завистью посмотрел на друга, на ту лёгкость, что так покоряла омегу, на то умение держаться, несмотря ни на что. Такому партнёру по танцам могли бы позавидовать все, ибо Тэхён неоднократно видел его в действии, как он покорял любые виды танца, на ура выходил победителем и, честно говоря, с ним не пропадёшь, даже если у его партнёра будет восемь ног и они все будут левые.       — Сомнения только для слабаков, — и бета скривился, глядя, как у омеги тушь потекла, — Не надо, — едва ли не приказным тоном он сказал, указывая на его глаз и Тэхён быстро заморгал, отгоняя слёзы, пока кто-то из воспитателей подтирал ему макияж ватной палочкой, — Мы обязательно отметим это, — начал забегать наперёд бета, прислушиваясь к тишине в актовом зале, переводя взгляд на бледного омегу, прикладывая палец к губам.             — А сейчас!!.. — раздалось громкое в микрофон и омежье сердечко выдало аритмию, пока сам Тэхён уже собрался потерять сознание, притворяясь опоссумом, или лучше сразу провалиться куда-нибудь, дабы избежать этого наказания, — Перед Вами выступят наши самые лучшие сотрудники! — и Хосок посмотрел прямо ему в глаза, потом выпрямил спину, улыбнулся профессионально, словно на него направили свет от софитов, и Тэхён последовал его примеру, хотя ему казалось, что он улыбается, как робот, только одними губами, растягивая их в стороны и тут же вернув их в исходное положение, ибо бета опять скривился, а это, знаете ли чревато...       — Сделаем всё на отлично... — подмигнул ему Хосок и Тэхён подал ему свою дрожащую руку, — Я с тобой, не дрейфь, — его последние слова, которые услышал Тэхён, поплыли куда-то далеко-далеко.       Перед ними открылся занавес, зазвучали фанфары и Хосок ступил на воображаемый танцпол, сопровождая прекрасного партнёра и Тэхёну показалось, что он проваливается в бездну, когда зазвучали первые ноты вальса и бета, моргнув, прошептал ему,       — И-и-и... Раз-два-три...                               🤍🤍🤍             — Господин Чон, — Чонгук струшивает пепел в окно, делая вид, что весьма занят мыслями, — Господин Чон, Вас ждут...             Уже в который раз на лестничной площадке раздаётся голос и точно также, в который раз, он остаётся без внимания и ответа и Чонгук слышит лёгкое дыхание, недовольное такое, и хмыкает, что опять ему не удастся избежать участи превращаться в самого доброго дяденьку, который души не чает в маленьких и крикливых людях.       Он прикрывает глаза, слушая тихие уходящие шаги своего секретаря, стараясь унять в себе злость, усталость, и любезность даже, если её можно унять!       Где-то гулко бьётся въедливая музыка, отскакивая от стен, пока внутри него всё бухкатит и требует отдыха. Он чувствует, что по-настоящему устал... Устал, от этих приторных улыбок, когда на каждый взгляд нужно восхищённо улыбаться и делать вид, что он безмерно счастлив оказаться в стенах этого прекрасного заведения и вообще, такого заведения, где происходят нескончаемые баталии поколений.       Он устал от чужих прикосновений, когда его касались маленькими руками, размазывая по дорогой ткани остатки печенья или вишневого компота, которым пропахли все коридоры и помещения.       Он устал смотреть на эти одинаковые лица детей, улыбаться и делать вид, что он безмерно восхищён ими, а эти стены, расписанные всеми возможными героями мультфильмов, уже рябя́т в глазах.       Да, чего греха таить, он тоже когда-то был ребёнком, хотя это очень спорно, и, как ни странно, и он и сам выходец из таких же стен, только это было -дцать лет назад, а сколько -дцать – и припомнить сложно, но было же когда-то?!       И как же он радовался, когда к нему на телефон приходили новые смс-сообщения и ему всенепременно нужно было совершить важный разговор, только бы лишний раз избежать ещё одного представления, где все эти маленькие люди и большие люди лезут из кожи вон, только бы понравиться доброму дяденьке спонсору. А ему просто, на самом деле, хотелось сбежать, или исчезнуть, только бы не испытывать своё терпение на прочность.       Ах, как же счастливы были все присутствующие!!       На каждом углу ему кланялись, как болванчики, все, кому не лень, а не лень было, между прочим, никому!       И Чонгук, не выдержав слишком усиленного к себе внимания, вышел по делам, забившись в очередной туалет, садился на крышку унитаза и щупал своё лицо, не онемело ли оно, несчастное, от усталости... Да нет... На месте и очень даже не онемело.       Ему уже прети́ло это навязчивое веселье, когда две стороны прекрасно понимают, что ещё совсем немного, ещё совсем чуть-чуть осталось потерпеть и вся эта канитель закончится, оставляя после себя звон в ушах и сумасшедшую усталость.       А самое страшное, что он гнал от себя, к чёрту на кулички, мысль, что он боится... Боится этого всего! Этих голосов, что вопят со сцены, перекрикивая друг друга, этих слащавых людей, пытающихся влезть в жопу без мыла.       Чонгук открыл дверь и выглянул и сразу же наткнулся взглядом на своего секретаря, как на наваждение, невольно вздрагивая, не успевая привести мысли в порядок.       — Господин Чон... — прошептал тот, молящими глазами глядя на шефа, — Я всё понимаю, — и Чонгук знал, что он на его стороне, тоже на издыхании от этой всей кутерьмы, — Надо... — и кивнул головой, посмотрев на альфу снисходительно, как бы это сделал строгий воспитатель по отношению к непослушному ребёнку, — Ещё немного осталось, — и он смотрел, как на лице взрослого человека меняются эмоции – от нежелания идти туда, до безвыходности, пока альфа закатывал глаза, собирая себя в кучу, — Пойдёмте, господин Чон, — и он, взяв его под руку, повёл по коридору, но Чонгук очень быстро вернулся в себя, он всё же босс, а не провинившийся ребёнок, и зашагал быстрее, по типу – раньше сядешь, раньше выйдешь.       Устроившись на свободное место, у са́мой стены, не поинтересовавшись, занято ли оно или нет, он вытянул ноги, вольготно опираясь головой о какой-то стенд. Потом, услышав чьё-то недовольство, явно какого-то папаши, в виде лёгкого и нарицательного покашливания, он глянул по сторонам, но так и не понял, кто это вдруг такой смелый выискался!       Все сидели чинно, хотели они того или нет, но Чонгук чувствовал на себе недовольные взгляды. И так хотелось им всем высказать, мол, не вашего ума дело, не ваша забота и вообще! Какого хрена это вас беспокоит, как он сидит??       Но альфа промолчал и сел, так сказать, по-нормальному, закинув ногу на ногу, и сложил руки перед собой.       — Всё хорошо?       Сидящий рядом человек спросил вполголоса и Чонгук повернул голову, только сейчас обращая внимания на соседа. Рядом с ним сидел, никто иной, как сам заведующий детского учреждения, Мин Юнги.       — Да офигенно!!       Хотелось закричать, захлопать в ладоши, засвистеть, да погромче, а потом и добавить бы, что мол, вельми понежен, что он сидит рядом с сами́м хозяином этого балагана... Простите, детского сада.       — И вообще, хотите прикол??       На языке уже кучковались непристойные гадости, готовые выплюхнуться вон, но Чонгуку опять пришлось проглотить это, дабы не слыть невежей. Ах, да... Он же меценат и спонсор... И все его косноязычные эпитеты накрылись медным тазом, или чем они там ещё накрываются.       Хотелось бы ему высказаться, да пожёстче, чтобы мало не показалось, да и заодно пар выпустить, но на новые вопросы не было желания отвечать, да и сам господин Мин, пронюхав что да как, первым отвернулся, вперившись взглядом на сцену, словно ему там та-а-ак интересно! И даже похлопал несколько раз и улыбнулся, уголками губ, правда, когда его аплодисменты подхватили и на других местах, но точно также быстро прекратили их, подражая директору.       Это всё заметил и Чонгук и господин Мин заметил, что заметил господин Чон, и все заметили, что между этими двумя молнии непонятные сверкают, ну как молнии – так, незначительные разряды, но и это напрягало всех, а ведь улыбаться-то надо!       Так что, улыбаемся, господа, улыбаемся!       И директор окинул взглядом если и не каждого, то каждому было передано – по передаче, без отдачи! А потом он замер в той же самой позе, словно ему кто-то прошептал на ушко заклятие «Остолбеней»!              И почему именно сейчас Юнги представил то са́мое болото, где, как известно, водятся... Те самые прекрасные черти и водятся, в обтягивающих брючатах и с острым, как бритва, язычком.       Чонгук заметил, боковым зрением, как взгляд господина директора, на секунду, но всё же потеплел, и уже в следующий момент с ним опять произошла метаморфоза – он замер, как изваяние. Казалось, что ни один мускул на его лице не дрогнет, ни один волосок не упадёт, пока все ему подражали, пытаясь ухватить настроение главного.       А внутри Чонгука назревало что-то.       Ему казалось, что на него все смотрят и шепчутся... Между собой шепчутся тихонько, обсуждая и обмусоливая всё, до мелочей. И это бесило. Очень сильно! Хотелось встать и уйти, при этом раскидать всё, что попадётся на пути.       Побывал на этом мероприятии? Хватит! Показал себя с лучшей стороны и довольно этого пафоса! Ну ей-богу, же! Ну какой он меценат?? И как он вообще на это пошёл? Где он и где вот это всё?!       Страсти накалялись. В голове начинало шуметь. Каждый взгляд, брошенный на него, начинал его корёжить, и каждая последующая секунда готова была оказаться, действительно, последней каплей терпения. Да ну в самом-то деле! Не лучше ли ему знать, что для него лучше?? И, немного привстав, он уже собрался покинуть зал, как...             — А сейчас!!... — и загремели фанфары и кто-то положил на его плечо руку и он точно знал кто это был и хотел было скинуть её, — Перед вами выступят наши самые лучшие сотрудники! — кто-то хотел было разразиться всплеском аплодисментов, так же положено, да?       Но глупо так прозвучало пару хлопков, потом этот кто-то смог прокашляться, типа неудобненько так вышло, а потом...       Потом всё стихло и его полосонуло первыми аккордами вступления, как громом, а потом и сама музыка потекла и запела гитара, звуки которой звучали так непривычно и по-взрослому, после всех этих детских песенок.       И эта мелодия произвела на альфу фурор, как те самые фанфары в самом начале, будто умные пальцы перебирали не струны гитары, а струны его души.       Вот так оказывается трепещет она?..       Чонгук не мог сразу понять, что с ним происходит...       Весь мир будто погрузился в темноту и все звуки ушли, оставляя только это звучание и его в поле зрения. Ноги подкосились, или он просто стоял в очень неудобной позе, и совсем скоро он почувствовал, как колени затряслись, а его тело приземлилось вниз, на стул и спина позорно взмокла.       Нет...       Он ведь совсем не па́док на красивых омег и вообще, это он всегда производит фурор!       Из лёгких будто бы весь воздух вытолкнули одним хуком, а он как-то продолжал открывать рот, пытаясь вдохнуть кислород. С открытым ртом он смотрел, медленно моргая, боясь упустить момент, даже самый незначительный, когда перед ним разыгрывалось непонятное, для него, действие.       В его глазах это всё казалось таким откровенным, словно перед ним не танцевали двое, а нагло и прилюдно занимались любовью...       И если бы свет в зале был бы приглушён, это так бы ему и казалось!       В груди запекло отчего-то, когда он смотрел, как чужие руки обнимают его тонкий стан, а в голове зашумело... Держать себя в руках казалось невыполнимой задачей, но аура соседа, господина Мина, не позволяла ему сделать лишнего. Или.. Он сам себе не позволял?       Музыка в голове то терялась и пропадала, то становилась громче и зачем-то искажались все ноты, отчего в голове происходил невообразимый диссонанс.       По его шее потекло что-то, но Чонгук отмахнулся, держа спину неестественно прямо, словно расслабиться сейчас для него означало только одно – он рухнет куда-то, хотя сидел, в камень превратившись.       Чонгук даже не заметил прищуренный взгляд директора, пронзающий такой, как всевидящее око, если и не Саурона, то Мина уж точно, и не мог никак ухватить кусочек воздуха, как ему казалось.       И ему, словно несчастному утопающему, светил маяк, в образе этого лебедя...       Сколько времени прошло, как они расстались, сколько они ругались после... События словно ка́нули в сюр, оставляя лишь здесь и сейчас       Сейчас он смотрел на него, с таким лицом, будто увидел призрака, вернувшегося к нему из прошлого, дабы нервы пощекотать.       Вдруг стало невыносимо жарко и он потянулся к воротнику, в сердца́х растягивая галстук-удавку, освобождая себя от тисков. По спине мороз прошёлся, будто его снежной лавиной снесло, унося в ворохе сугробов.       С такого расстояния и ракурса он мог разглядеть его лицо – такое красивое и необычное, глаза глубокие, как две бездны, окаймлённые пушистыми ресницами, словно колючей проволокой, в которой Чонгук запутался нечаянно.       И альфа всегда знал, чего он хочет, но не в этот раз. В этот раз ревность, будто плетью, прошлась по сознанию, оставляя хлёсткий звук пощёчины и жжение.       И слюну бы да сглотнуть, только комом она застряла где-то, пока его сознание вопило, что упустили они...       Он думал, что со временем остыл, но дурак же, боже мой... И сразу в мыслях вопросы созрели – а счастлив ли он, и если да, то с кем? И почему так страшно видеть ему его лицо, это далекое лицо и такое родное...       Мысли свои позорные он не хотел впускать, не давая им растечься и осесть страшным грузом, что кто-то иной может касаться его...       Он сидел, пригвождённый к месту, боясь пошевелиться, глядя во все глаза на происходящее, не в силах даже выдавить из себя ни единого звука.       И он вообще не мог понять, что видит одного и того же человека, в разных эпостасиях. Того, кого он знал и того, кого видел перед собой.       Они такие разные...       Два разных Тэхёна...       И пока все эти мысли вихрями крутились в его голове, на сцене происходило особое таинство.

Таинство вальса.

      Пластическая осязаемость каждого движения, как искусное полотно умелого мастера, вплетающего стежок за стежком, а тут... Шаг за шагом, поворот за поворотом. Покачивания в такт музыке, словно они танцуют не на твёрдом полу, а на воде и в воздухе.       Партнёр вёл своего омегу плавно, но при этом уверенно и точно, а омега, казалось бы, расслабился и полностью доверился его рукам.       Танцевали они просто умопомрачительно!       Невозможно было не подчиниться такому партнёру и все присутствующие омеги уже примеряли на себя роль воспитателя Кима, безбожно ему завидуя.       А Хосок взгляда не отрывал от омеги, на свой манер считывая эмоции и вёл его так профессионально и легко, не забывая нахваливать самого́ себя, и часы, проведённые с ним в зале.       Казалось, словно каждый присутствующий здесь, мог ощутить эти лёгкие прикосновения к телам, эти полёты, эти мягкие перемещения и перепады.       Танец являл собой выражение свободного чувства парения, высокую лиричность и особую гармонию танцующих.       Музыка звучала то отчаянно, то страстно, а пара казалась невесомой и лёгким казался шелест их одедж.       Тэхён смотрел куда-то в сторону, пока его партнёр не сводил с него взора. Казалось, словно омега опечален чем-то и этот его взгляд вселял тоску и благоговение.       Движения по кругу изображали вихри, шаги едва были слышны, эмоции терялись в этой динамике, и зрители, замерев в одном положении, не могли взора оторвать...

Музыкант в лесу под деревом наигрывает вальс...

Он вальс играет ласково и нежно...

И что касается меня, то я опять гляжу на Вас...

А Вы глядите на него, но смотрит он в пространство, как и прежде...

      — Вы уже никуда не торопитесь? — где-то прошептали над ухом, но Чонгук не ответил ничего, да и не услышал даже, находясь, будто, под гипнозом.       В таком маленьком танце сквозило лирикой и любовью, или там влюблённостью сквозило, оставшейся где-то позади...       Танцующая пара оказалась в самом центре зала и можно было уловить нотки омежьего парфюма, расходящегося по помещению, дурманя своим шлейфом.

Целый век играет музыка, затянулся наш пикник,

Тот пикник, где пьют и плачут, любят и бросают...

Музыкант приник губами к флейте,

Я бы к Вам приник...

Но Вы, наверно, тот родник, который не спасает...

      Чонгуку было и жарко и холодно одновременно... Они ведь друг другу не чужие люди, но... Истина во все горны вопила, что таки да, чужие... И будто занозы на его теле оставались горькими напоминаниями, через что они прошли однажды.       И он так отчаянно твердил себе, что их любовь давно угасла, оставляя после себя лишь горстку пепла, сгарище...       Но где-то далеко-далеко огонёк светился слабенький, нашёптывая, что нет, не угасла она, зря вы так, помилуйте...       Только ветер слабый оказался, не может распалить тихим дуновением то, что потушено обоими.             ...Омега был так грешен в этом танце, что нет... Не пустят его в рай... Там ме́ста нет таким, как он, но душа тихонечко скреблась, оставляя новые раны.       — А сможешь ли заново..?       Где-то на краю мужского сознания шёпотом разнеслись слова, словно электричество через него невидимая рука пустила.       — Не совьют ли эти локоны тебе петлю?       Страхами опутать его душа решила поди... И тихонько стонала, напоминая о былом, пока во всём сквозило лишь одно признание...       — Но я всё ещё люблю...

Целый век играет музыка –

Затянулся наш роман...

Он затянулся в узелок, горит он – не сгорает...

Ну давайте успокоимся!

И разойдёмся по домам!..

Но Вы глядите на него...

А музыкант играет...

      Всё подходило к своему завершению, история вальса заканчивалась, а Тэхён кружился в последних аккордах, словно ещё немного и он растает, как туман...       В зале не было ни одного зрителя, кто мог бы остаться равнодушным и только один из них остался в прежней ссоре с самим собою.       Он сквозь слёзы смотрел на того, кто когда был для него когда-то всем... А стал... А стал таким далёким...       И перекричать бы мысли свои, что не давали покоя ему, да глухи́ и не́мы они были к стенаниям слабого человека...                   Волнение, с дикой радостью вперемешку, захлестнуло омегу, когда они закончили свой танец и он посмотрел на бету, глаза которого сияли неподдельным блеском.       — Мы сделали это... — едва слышно прошептал ему Хосок, но Тэхён это понял по губам, ибо в голове его шумело, словно он был у прибоя, — Ты, был неподражаем, — шепнул он снова и наклонился, целу́я руку омеги прилюдно, пока Тэхён поклонился ему в глубоком реверансе и позволил увести себя за кулисы.       Слёзы стояли в глазах омеги, пока горло перетянулось чем-то и он смотрел на друга, а тот держал его ледяные ладошки, волнительно ожидая до́лжного исхода.       И это всё..?       Его сознание вопило, ибо голос не мог прорваться через сжатую гортань – словно дар речи покинул его. Они слушали эту немую тишину, а внутри всё гремело от страха.       — Мы что-то сделали не так? — тихо спросил Хосок, глядя на толпу оторопевших закулисных зрителей, пока омега пылал от волнения и его сердце готово было выпрыгнуть наружу.       Ещё несколько томительных секунд было тихо, а потом... Зал взорвался овациями и аплодисментами. На фоне заиграла уже привычная мелодия, когда ди-джей, как и все остальные, зависли от такого представления.       Кто-то выталкивал их обратно, пока Тэхён вкопался на одном месте, и казалось, что нет той силы, готовой сдвинуть его.       Кто-то кричал в микрофон, а омега тонул в волнении и радости, а ещё в стеснении, ибо столько глаз на него смотрели, и это горячее чувство неловкости и счастья полностью им овладело. Больше всего ему сейчас хотелось спрятаться, завернувшись в огромный плед и привести себя в порядок, но улыбку невозможно было сдержать и он улыбался!       Он улыбался, пока щёчки пылали, а глаза светились яркими огнями и Тэхён смотрел по сторонам и ловил разные взгляды – где-то восторженные, где-то завистливые, но никто не был равнодушен, это уж точно.       И в какой-то момент он почувствовал на себе особый взгляд... Проницательный и пронизывающий, до самого сердечка и обратно!       Он взором прошёлся по зрителям, но в глазах от слёз так сильно рябило и смазывалось и всё, что получилось, это проморгаться и заставить себя не накручивать за зря.             — А теперь... — и снова голос ведущего раздался, когда шквал аплодисментов начал стихать, — Что следует за всем выступлением? — и все присутствующие в зале между собой переглянулись, — Ну конечно же, это – конкурсы! — и опять последовали аплодисменты, только уже не такие активные и все начали вести себя весьма странно и подозрительно – кто-то начал смотреть себе под ноги, кто-то на стене увидел очень занимательную картинку, а кто-то откровенно спрятался за ладошками, — Но сначала!.. — и все замерли в ожидании, по типу – а вдруг пронесёт, — Мы немного отдохнём, — и все и правда – выдохнули и поспешили на выход, от зоркого глаза подальше, — Далеко не расходимся! — по привычке сообщил ведущий, добавляя уже привычное, — Пи́сяем, ка́каем, водичку пьём и возвращаемся, — обычным голосом это было сказано, только ведущий не сразу понял, почему все замерли в проходе, глядя друг на друга так подозрительно!       Типа кто куда пойдёт и по какому вопросу! А потом и до него дошло, что он ляпнул не то, но легко выкрутился.       — Короче, вы поняли меня! — и он махнул рукой, типа – валите уже нахер и с такой же скоростью возвращайтесь, чтобы окончательно свалить ещё быстрее!       И первым убежал Тэхён, за ним и Хосок помчался и всем уже было совсем неинтересно, кто куда и по каким вопросам.                    Излюбленное место Тэхёна, под лестницей, возле туалета, где был такой чудно́й завиточек, как малюсенькая коморка, куда он частенько уходил, было уже занято какой-то целующейся парочкой и Тэхён, только зайдя туда, направляясь в кабинку, сразу же попятился назад, стараясь зажмуриться покрепче, дабы не видеть, кому так стало очень невтерпёж...       И в туалете, как оказалось, было уже всё занято и он побежал в другое крыло, где было тихо и спокойно и людей никого.       Музыка там едва была слышна и можно было, наконец-то услышать и свои мысли. Он зашёл в туалет и, едва сняв с себя всю эту прелесть, а снимать пришлось её всю, оголив себя полностью, он сел и расслабился, наконец-то...       И всё волнение, что накопилось в нём, покинуло его за считанные секунды...                               🤍🤍🤍             — Ты чего тут сидишь? — Тэхён ожидал, что Хосок найдёт его, ведь так было всегда.       Омега снова сидел в любимом закутке и смотрел на потрескавшиеся стены, уже изучив эти ломаные и выпуклые линии под покраской. На душе́ было непонятное состояние, словно кипело что-то в нём, ро́илось...       Вот уже некоторое время ощущение такое странное, будто случиться должно что-то. Он в мыслях перебирал возможные варианты, но так и не нашёл ничего подходящего и плюнул на эту затею, хотя... Какой-то противный червячок покоя не давал ему.       — А где мне ещё сидеть? — спросил он и подвинулся немного, уступая место другу.       — Ну и жопу ты себе отрастил, — весело возмутился Хосок, когда им двоим было мало места.       — Ой, да прям, — Тэхён совсем не обиделся, подыгрывая другу, — Как пушинку меня поднимал и ничё, — и, вопреки бурчанию, Хосок легко приподнял омегу, усаживая его на свои колени, — Ещё немного посидим и пойдём, ага? — Тэхён положил голову на плечо беты, закрывая глаза, — Спасибо... — шепнул он тихо, сразу целуя Хосю в щёку, — И... Прости меня, пожалуйста... — Тэхён спрятал лицо в ладоши, стыдясь посмотреть в лицо друга, — Я не верил, что у нас что-то получится, — а он и правда, не верил, только не верил он исключительно в себя, — Я так сильно боялся тебя подвести, — и сейчас он поднял голову и посмотрел на Хосю, но лёгкий сумрак не дал возможности разглядеть глаза, но бета всё же увидел, как в его глазах мелькнули слёзы.       — Ты это брось, детка... — ласково воспротивился ему Хосок, мило ущипнув за щёчку, — И даже если бы ты налажал... — и он, немного подумав, добавил, улыбаясь, — Красивым омегам прощается всё, — и так многозначительно посмотрел на друга, — Я не знаю, чего бы Ким Тэхён не мог делать, — сказал он о нём в третьем лице и Тэхён приподнялся, заглядывая ему в глаза, — И можешь на меня так не смотреть, — и снова наступило, щемящее молчание, когда лишних слов и говорить не нужно, — Кстати, — огласился Хося, когда стало слишком тихо, что даже музыка стала слышна, — У меня есть заначка, — омега улыбнулся, прекрасно понимая о какой заначке идёт речь, — Мы её потом выпьем, — Тэхён рассмеялся, а потом опять сник, как цветочек, — Буду тебя спаивать... — Хосок убрал волосы со лба омеги, стараясь заглянуть ему в глаза, — А где твой брат? Почему я его не видел? — Тэхён вздохнул, ссылаясь именно на это, что это его и напрягает.       — Не получилось что-то у него, — хмыкнул он, — Он там весь в делах, — и сразу исправился, — Но он обещал поскорее приехать, — и они встали, выгибая спины от неудобного сидения, уже собираясь на «продолжение банкета».       Выходили они, держась за руки, Хосок по привычке тянул омегу за собой, как прицеп, как уже все к этому привыкли – двое из ларца, как их ласково называли коллеги. Тэхён улыбался, глядя на изящную фигуру друга, на его красивое тело, совсем неперекаченное, как у некоторых бет, а очень даже нежное, хотя и жилистое, а сам думал над своими словами.       А действительно ли он переживает, что брат не приехал? Или... И внутри снова оживился червячок, копая новую дырочку сомнения...                               🤍🤍🤍             Пальчики с усилием нажали на пробку и та отскочила сначала в стену, а потом и на пол, с глухим звуком покатившись в угол.       — Вечер становится томным, — прошептал сам себе Чимин и посмотрел, как из, наполовину отпитой бутылки выходил лёгкий дымок, и сразу отпил несколько глотков, прикрывая глаза и морща милый носик от пузырьков, — Романтика... — снова прошептал он и громко подрыгнул, слушая, как звук расходится в туалетной комнате, — Что я тут вообще делаю? — тихо спросил у себя и опять отпил несколько глотков шампанского, чувствуя себя не очень хорошо.       Внутри чёрной кошкой пробежала обида, когда омега вспомнил их последнюю встречу и в глазах неприятно запекло, но он заставил себя собраться и снова выпил. Да... Где бы он ещё пил, как не в туалете детского сада?       Чимин фыркнул самому себе, глядя на яркие картины и, как бельмо, среди всех этих картинок, правила пользования туалетом, для самых одарённых. Омега глазам пробежал по строчкам и сразу сорвал лист со стены, комкая его и бросая в мусорку.       — Ай-ай-ай, как нехорошо, — пожурил он бессовестного кого-то, кто так не уважает чужой труд и посмотрел на кота Леопольда, как тот нарицательно смотрел со стены, подняв палец вверх, а рядом с ним, в облачке, написаны его слова,

Ребята, давайте жить дружно!

      — Давайте, — и Чимин отсалютовал ему бутылкой и снова выпил, — Извиняюсь, но бокалов у меня нет, — и он с укором смотрел на кота, — Вы не одобряете? — подумать только – он разговаривает с нарисованным котом, — Главное, чтобы я сам себе одобрял, — и, глядя в глаза доброму Леопольду, Чимин выпил остатки шампанского, — А вам, уважаемый, должно быть похуй, — и он даже не потрудился убрать пустую бутылку в мусорку, оставляя её на видном месте, как артефакт преступления в дошкольном учреждении, типа пусть влетит кому угодно!       И на такой вдохновляющей ноте он вышел из помещения, направляясь на звуки приторной музыки. А внутри всё ещё кипела обида, теперь уже подогретая алкоголем.       Не пригласил значит, да?       Не позвал с собой...       Ну-ну...                               🤍🤍🤍       — Я что-то пропустил?       Над его головой пропел сладкий голосок и Чонгук сразу напрягся, понимая, что его ждёт. Его лицо потяжелело, а в ушах резануло от приторности и навязчивости, и ему ничего не осталось, как изобразить приветливость и вежливость, опять и снова подставляя щёку для поцелуя. Как всегда получилось смазано, словно они вдвоём хотели этого избежать и Чонгук хотел было улыбнуться, но...       — Не нужно, дорогой, тебе это не идёт, — снова пропел Чимин и умостил свою великолепную попочку, переминаясь на ягодичках, как на шариках, — Как тут неудобно...— проныл он, облокачиваясь на спинку стула, — Какое тут всё яркое и кричащее, — он оглянулся, рассматривая зал и окрашенные стены, — Ой, как тут всё... — он не нашёлся, что сказать ещё, словив сердитый взгляд альфы, — Ой, какой ты нудный, — выдал Чимин напоследок свои негодования, переключаясь на новые «ой», — И что...— и он так ткнул пальчиком по сторонам, — Тут живут эти... Как их там... — и Чимин изобразил мозговой штурм, прикрывая глазки, хмуря бровки, пальчиками вита́я в воздухе, вспоминая якобы, и это было, если честно, так прозрачно...       И почему-то альфе стало стыдно...       Неожиданно, да?       Стыдно, когда Чонгук рассматривал Чимина, как тот не мог высказаться прямо, вуалируя своим жеманством притворное незнание эволюции человечества.       — Дети, — «помог» ему Чонгук, усмехаясь, принимая его игру.       — Ну да, конечно... — «согласился» с ним омега, поддакивая, Чонгук же умный дядя, но ему нужно напоминать об этом почаще, лаская его эго, — Детишки...— прошептал омега и альфе снова стало стыдно, — Ты знаешь...— продолжил Чимин, разворачивая леденец, бросая обёртку на пол, отталкивая её от себя, якобы это не его мусор, — Я никогда не хотел иметь детей... А ты? — и его вопрос явно был риторическим, так как ответа он не ждал и его совсем не волновало то, что зрительские места наполнялись людьми, родителями то есть, которые прекрасно слышали тираду этого красивого омеги, — Эти их крики, капризы, — он даже стал зажимать пальчики, чтобы легче было подсчитывать все минусы, — Потом эти сопли, чихи, срачки, болячки, — и он скривился, воображая все эти «прелести» в своей красивой голове, — Потом они постоянно всё хотят... — закончил он своё повествование, краем глаза замечая, как на него смотрит альфа, но делая вид, что он такой себе дурачок-дурашечка, — И вообще, — резюмировать же нужно, — Не хочу я детей, с кем попало!       — А с кем не попало? — спросил его Чонгук и почему это ему вдруг это стало так важно?       — Чё? — омега не сразу понял, что у него спросили, или он просто сделал вид, что не понял, но переспрашивать не стал, перекатывая конфетку во рту с одной стороны на другую, — А чё мы ждём? — и он снова оглянулся, замечая весьма немодных омег, как-то нелепо отодвигаясь от них, боясь заразиться ими, что ли? — Или мы уже пойдём, а? — и он, включая милого и заботливого омегу, показывая всем этим присутствующим, что этот альфа занят, и занят он именно им, положив на его широкие плечи свои ладошки, одну на другую, скосив при этом глазами в сторону, мол,       — Все видели? Все запомнили?       — Чимин, пожалуйста, — с выдохом обратился к нему Чонгук, — Мы не на базаре, — и он совсем не переживал о своём тоне, обращённым к Чимину.       — А ты меня специально не позвал сюда, да? — не стал омега юлить, задавая вопросы в лоб, — Позориться не захотел, да? — вот прям так, да?       — У меня деловая встреча, — ответил Чонгук и посмотрел на омегу, прямо в глаза посмотрел, выдерживая насмешливый взгляд, и Чимин почувствовал, что альфа закипает изнутри, лишь самое начало, но закипает же!       — Деловая колбаса, — всё же пошутил омега и подвинулся к альфе максимально близко, касаясь не только стульями, но и телами, — Ты у меня такой деловой, — он говорил это громко, чтобы слышали все, кто был рядом, а рядом были уже почти все, — Зайка моя, — Чимин переходил все рамки дозволенного и он это и сам прекрасно понимал, но всё же не мог перечить мелкой своей кляксе, в шляпке набекрень и зонтиком – такая себе Дюдюка Барбидонская, ябеда и вредина, — Ты такой сексуальный, когда бука... — он поцеловал его в ушко, нарочи́то громко, чтобы все услышали, и Чонгук дёрнулся от него, зло глядя ему в глаза, — Что? Я так люблю, когда ты злой, — и Чимин облизал свои пухлые губки, — Ты становишься таким необузданным, — и альфа снова посмотрел на него, только теперь уже в его глазах пылал огонь, — Ой, ладно, я сдаюсь, — и омега как-то неожиданно и холодно отодвинулся от мужчины, поднимая руки, капитулируя перед грозным альфой, но он снова улыбнулся, только... неправдиво это было всё, наигранно, — Я представляю, что ты будешь делать со мной этим вечером, — и так загадочно улыбнулся, потом засмеялся нарочи́то громко, уже представляя, как на них смотрят – мальчик достиг цели, на них смотрят все!!       Они являются темой номер один!       Теперь все слюнями захлебнутся, представляя, на что способен этот альфа-самец и Чимин, дабы распалить всех ещё сильнее, сжал коленки, так, якобы ненавязчиво касаясь себя, начиная от шеи, заканчивая па́хом, сжимая себя в ладошках, шипя при этом сладко-сладенько...       И это подействовало, как оплеуха!       И бинго!!!              Об этом будут говорить ещё о-очень долго и очень-очень вкусно, приписывая новые подробности, куда уж без этого!       Чонгук вскочил со стула, хватая омегу за предплечье, крепко так и надёжно, чтобы тот не вырвался, хотя, боже ж мой, разве он собирался?... Ха-ха-ха...       — Что ты делаешь, милый? — как можно громче обратился к нему Чимин, едва поспевая за широким шагом, — Ты делаешь мне больно, дорогой, — запищал омега, тая масличком на солнышке, замечая, как все, кто был там, смотрят на них, открыв рты, — Что подумают о нас люди, любимый?! — Чимин так и швырял в альфу эпитетами, чтобы все могли видеть, что они вместе вообще-то, — Ты слишком груб со мной! — и он просто не мог сдержать злорадную улыбку – вот оно, его слабое местечко, — Давай поговорим спокойно! — и это было последнее, что услышали все, и как же жаль, ах боже ж мой!!!       — Ты пьян?! — рыкнул на него Чонгук, когда они шли по коридору, ну как шли – Чонгук тянул его за собой, как мелкого нарушителя, — От тебя рази́т алкоголем! — и Чонгуку тоже хотелось сделать ему побольнее и он себя не сдерживал.       — Рази́т?! — запищал омега, возмущённо, уже упираясь альфе, — От меня пахнет шампанским, вообще-то! — и он бы захотел дыхну́ть ему в лицо, но Чонгук шёл, как локомотив, и остановить сейчас его было невозможно, — Перестань, пожалуйста, — в его голосе появились другие нотки, более спокойные, уже с интонацией обиды, — Мне больно... — и он уже не шутил – ему действительно было больно, рука затекла, а силы своей Чонгук не понимал, — Пожалуйста, Чонгук... — и он сошёл на шёпот, когда они зашли в тот самый туалет, где он распивал шампанское.       Только зайдя вовнутрь Чонгук замечает бутылку, приподнимая бровь.       — Я не удивлён, — кидает он холодное, крепко сжимая губы, — Чимин, — и у омеги появилось двоякое ощущение, то ли ударить его, то ли... — Я прошу тебя... — и он выдохнул, словно готовил себя к чему-то, — Давай мы не будем... — и альфа запнулся, не зная, что дальше сказать, а в голове столько всего ро́илось, — Мы же взрослые люди, — а между строк читалось совсем другое и Чимин это понял.       — Ты так уверен, что я буду жить по твоему придуманному плану? — альфа глянул на него по-другому, когда в голосе Чимина не было ни нотки юмора, — Ну... — омега опёрся попой о столешницу, складывая руки на груди, — Раньше как-то эта схема работала, — и он так грустно улыбнулся, — В этом и твоя проблема, — и он посмотрел на альфу совсем другими глазами, очень серьёзными, в которых и намёка не было на милашество.       — Моя проблема? — Чонгук нахмурил брови, почувствовав, как он весь напрягся, — Моя проблема?! — повторил он громче, ожидая чего угодно, а лучше скандала, — И в чём же?! — он не утруждал себя говорить тише, — В том, чтобы быть нормальной парой?! — ло-ожь...       Ах, какая сладкая ложь...       Она так и сквозила в его словах и сам Чонгук это понял, когда неожиданно для себя ощутил, как лицо начинает гореть. Чимин на него смотрел, не скрывая обиды, а потом он просто отвернулся, не в силах выдержать этого всего. А Чонгук стоял и смотрел в пол, не понимая самого себя и своих ощущений.       — Ты никогда не сможешь обмануть себя, — тихо сказал ему Чимин, подойдя к нему и положив руку на плечо.       И это касание не было любовным, оно не было ни дружеским, а так, просто касание, и Чимин быстро убрал руку, часто моргая, отгоняя слёзы, когда Чонгук посмотрел на него, снова ощущая себя последней сволочью.       — Что ты хочешь сказать?       Казалось, что этот вопрос был слишком глупым и лишним, но тем не менее, он его за́дал, боясь услышать на него ответ. Или он уже ждал его?       Чимин смотрел на красивый профиль альфы, потом зачем-то обошёл его с другой стороны, рассматривая, что ли... Или запоминая?       — Ты до сих пор любишь его...              Он стоял и смотрел куда-то в стену, а сам не видел ничего, и только слова Чимина на бесконечном повторе.       — Перестань планировать, — услышал он и как-то отчаянно посмотрел на омегу, в глазах которого было какое-то сияние, — Признай очевидное, — прошептал Чимин и его слова́ эхом отдавались в голове альфы, – Тебе нужно сломать свои убеждения и глупые стереотипы, — Чонгук не сдвинулся с места, когда Чимин обнял его сбоку, просто уперевшись носиком в плечо, — Давай начнём прямо сейчас жить по-другому? — альфа не понял, как и сам положил свою ладонь на руку омеги.       Они были так близко сейчас, как никогда прежде. Чонгук внимательно смотрел ему в глаза и видел там другого человека – без той наигранной слащавости, без той Дюдюки, без той вредины... Его сердце гремело и он слышал его, как оно билось внутри чумовым ритмом.       — Мне нужно бояться? — зачем он это спросил, он и сам не знал, но вопрос полез из него, когда было поздно его перефразировать.       — Глупый... — Чимин улыбнулся и наклонился ближе к альфе, — Любви не сто́ит бояться, — и он отошёл от него, забирая бутылку, опуская её в мусорку.       Потом он взял бумажное полотенце и вытер столешницу от пролитого шампанского.       — Я не люблю тебя, — сказал он так просто, словно сообщая, что на улице начался дождь, — И мы расстаёмся, Чонгук-и, — добавил фразу, как весомый аргумент, — И мне хорошо... — и Чонгук почему-то верил ему, он знал, что Чимин сейчас не врёт, — И тебе нужно возвращаться, а то люди не поймут... — омега пошёл к двери.       — А ты..? — спросил альфа и понял, что он спросил это честно, без пафоса или притворства.       — Ты же знаешь меня, — пропел нежным голосом омега и альфа не почувствовал в этом подвоха, — Я ж не пропаду, — и он пожал плечами, когда Чонгук снова глянул на него и даже немного опешил – омежье личико светилось чем-то, словно озарённое изнутри, — А ты иди... — и больше не говоря ни слова Чимин ушёл, оставляя альфу одного.       И??              В голове было пусто. Что ему нужно делать?? Возвращаться обратно и провести остаток времени, как и было задумано? Он ещё постоял там, а потом пошёл к выходу, туда, где слышалась музыка.       — А мы Вас ждём, господин Чон!       В зале раздались жидкие аплодисменты, когда он стоял и смотрел на приглашённых родителей.       — Вы, как уважаемый человек, удостоены пройти наши конкурсы и мы для Вас нашли пару, — и все захлопали более активно, радуясь, что не им придётся позориться на смех курам, а потом ещё не дай бог становиться звездой Ютуба, убереги боже...       Ведущий что-то ещё говорил, зрители радовались, ну, или делали вид, что радовались, хлопали в ладоши, как было велено, а может быть и правда, по-настоящему получали удовольствие, кто ж их знает?       И только Чонгук стоял на проходе и не мог отвести взгляда от худенькой фигурки, склонённой над кучкой детей. Он смотрел, как сиял Тэхён, пока тот говорил со своими подопечными, с маленькими людьми, одинаковыми такими, звоними, как колокольчики.       А потом омеге что-то сказали и Тэхён повернулся туда, глядя на высокого альфу в проходе, как тот стоял, замерев на одном месте, не отводя взгляда...       И Тэхёну казалось, что его солнце потухло и дожить до завтра он уже не сможет...