Перезагрузка

                              🤍🤍🤍             Чимину казалось, что было уже слишком поздно оправдываться перед своей совестью, когда она маячила ему всеми возможными способами, что он-таки влюбился... Он ведь и мысли такой не допускал, что с ним такое могло бы когда-то произойти, что он смог бы терпеть чьё-то присутствие рядом с собой и вечную потребность быть для кого-то хорошим человеком... Словно в нём что-то сломалось и ремонту не подлежит, но ему это нравится. И омега и сам понимает, что он человек, который может довести до чего угодно – и до любви, и до ЗАГСа, и до психушки, только бы определиться с целью.       Ему бы и не мешало насторожиться, ведь этот мужчина был из тех, кто способен запросто залезть кому-то в душу, легко вывернуть её на изнанку, а потом оставить на тротуаре, как ненужную вещь. Он понимал, что это может закончиться плохо, ведь отрицательный опыт – это тоже опыт и он уже имеется.       Обладай бы он хоть капелькой здравого смысла, он бы действовал очень осторожно, шаг за шагом покоряя этот Эверест, именуемый Мин Юнги, но это же не будет Чимин, если он будет действовать постепенно – то появляться ему на глаза, то нечаянно наступать на блестящие туфли где-то в толпе... Возможно немалую роль сыграло его небезразличие, так отчаянно лишающее омегу покоя? Ведь он не из тех, кто будет стучаться в закрытые двери, убивая надежду день за днём. А что потом? Потом он просто устанет и бросит эту затею, посчитав её глупой. Но пока в жопе горит, нужно действовать и прилив сил считать, как волшебный пендель.             Чимин завернул за угол и прошёл по коридору, мину́я пустые помещения. Всё здесь было слишком слащаво, слишком много рисунков на стенах, слишком много ковриков, приглушающих шаги.       Добравшись до нужного кабинета и прочитав табличку с именем директора, Чимин воровато оглянулся, и, почувствовав себя злоумышленником, нажал на дверную ручку искомого кабинета. И неожиданно дверь открылась, хотя он в этом сомневался. Чимин улыбнулся, вскидывая бровями, совсем не чувствуя вины, а это значит, что он всё делает правильно, и зашёл в кабинет, прижимаясь к двери, прикрывая глаза. И прям так и просилась молитва на его губах появиться, так она и появилась, делов-то!

      — Направь меня, Господи, на путь истинный, бо в жопу я дорогу знаю, хотя и там уже давно занято...

      Будет ли на него злиться господин директор, что Чимин, вот так, без разрешения и зазрения совести, зашёл в его владения? Но, как говорится, раскаяться никогда не поздно, в вот согрешить можно и не успеть – промелькнуло где-то в его сознании и он снова улыбнулся.       Будет ли ругаться альфа? Вот если бы... А если омега не будет паинькой? Что тогда? Он его накажет, наверное...       Чимин действовал непредсказуемо, словно сам себе бросал вызов, не зная исход событий, но ждал его, чувствуя непонятный щенячий восторг. Настолько ли он привлекателен для альфы, хотелось ему узнать и он не мог с точностью разобраться, что беспокоило его сильнее – злость альфы... Или его... злость...       Омега прислушался, улавливая далёкие звуки и огляделся более уверенно. Кабинет выглядел опрятно. Более опрятнее, он бы сказал, чем обычная мужская и чопорная берлога. Стены ожидаемо были увешаны всякими разными наградами и благодарностями и ещё чем-то скучным.       И, как полагается, он пошёл рассматривать её каждую, вчитываясь в их смысл, некоторые он просто пропускал, ибо они были расписаны всякими иероглифами – Чимин не знал ни японского, кроме Коничива и Аригато, ну а китайский для него заканчивался на Хуйне.       Ну кто ж не знает Хуйню??

      — Хуйня?? Ши́нема Хуйня?? — вопрошал какой-то замазюканный в извести мужик у такого же измазюканого омеги, а тот, махая балахонами, убегал куда-то и вопил,

— Хуйня?? У ши Хуйня??

      А потом шли всякие скучные и престижные награды и достижения в области психологии и социальной педагогики, и Чимин состроил такую мордашку, типа, «а он, оказывается, дядька умный...»       Потом, среди всего этого престижа и достоинства, омега увидел плакат с полуобнажённым кем-то, и фыркнул, а потом и вовсе сорвал со стены, комка́я его и бросая в мусорку, отрушивая лапки, типа он справился с проблемой.       И тем не менее здесь было чисто, так как он уже успел пройтись пальчиками по поверхности стола и подоконника, а потом и по полкам, но так и не нашёл пыль... Хм-м-м...       Чимин хмыкнул и передёрнул плечиками и перевёл взгляд на мебель. Небольшой стол, но весьма комфортный, кресло подстать, такое же удобное и качественное, и Чимин не преминул и его использовать, умостив свою попочку туда, вращаясь из стороны в сторону и обратно.       Удобненько...       И вообще...       Запах ему тут понравился – отдалённый аромат дорогого табака, не терпкого и не противного, а весьма уместного здесь, ибо это всё-таки был мужской кабинет.       Омега встал и разулся. Да, вот так – скинул туфельки, небрежно бросив их в угол, и даже посмотрел туда, как они правильно вписались в общую картину, разбавляя альфью берлогу омежьими нотками.       Потом он полез в сумочку, доставая оттуда резинку для волос и собрал небрежный пучок. Салфетками стёр весь макияж, оставаясь, как говорится, в чём папа родил и достал маленькую коробочку. Аккуратно снял линзы и опустил их в раствор и сразу надел очки в прямоугольной оправе, превращаясь из светского львёнка в обычного омежку. Потом он расстегнул атласную рубашку, выпуская её из ремешка, и наклонился, высматривая что-то под диваном.       Тапочки??       Комнатные тапочки?       Улыбнувшись такой находке, как ребёнок, он достал их и окунул туда свои маленькие стопы, млея от мягкости меха. Омега улыбнулся своим деяниям и, оглядев диван и большое количество подушек на нём, попробовал его на мягкость и сел на него, пружиня по нём, так сказать, пробуя на мягкость, ну а может быть и на прочность...       Потом он снова погрузился в широкое директорское кресло, кладя руки на подлокотники, вздыхая глубоко, то ли расслабляясь, то ли готовя себя к чему-то непонятному, пока внутри него бабочки хаос наводили.       Не прошло и двух минут, как Чимин заскучал. Ну, а что делать омеге, когда ему скучно? Правильно! Умные люди для того и придумали интернет вообще-то, чтобы милые омежки не скучали.       Чимин зашёл в Инстаграм, быстро пролистнув новости, хмыкая на фото каких-то людей, не забывая показывать им средний пальчик, а потом, немного подумав, выдал умнейшее, как ему казалось, изречение, застучав пальчиками по клавиатуре. Потом он кое-где поправил орфографию и, вроде бы всё получилось замечательно!       Запись гласила:

Я хочу работать в сек-шопе!

И там я наконец-то смогу задать самый важный вопрос,

— За каким хуем вы сюда припёрлись?

      Потом, подумав немного, он добавил ещё один перл, загоревшийся в его голове, как лампочка.

Методом проб и ошибок я научился пробовать и ошибаться.

             Оставшись доволен, он улыбнулся своему остроумию, потом и в Тик-ток зашёл, потом на фотогалерею, а потом он решил снять себя в новом амплуа, типа он грозный директор, а вокруг него все холопы, и вообще...       Он включил камеру и, поставив телефон на подставку, нажал на запись. Он долго смотрел на воображаемого кого-то, типа, «Как же вы меня достали», а потом, вздохнув так томительно,       — Ну и долго мы будем играть в молчанку? — и он так недовольно посмотрел туда, мимо телефона, пальчиком приспуская очки для лучшего обзора, — Знаете, любезнейший, — и Чимин вздохнул тяжко-тяжко, — Вы не подготовили доклад, вы... — и он так резко поднял руку, заставляя кого-то не перечить ему, — Я ещё не договорил, не надо меня перебивать, — и он цыкнул, и посмотрел на свои идеальные ногти, удивляясь бездарности подчинённых, — И вообще...— а что говорится в таких ситуациях, он пока что не придумал, — И вообще! — сказал он громче, ещё и пальцем ткнул в невежу, якобы сидящего по ту сторону, — Что..? — и его брови взмыли вверх, а реснички захлопали, — Я не собираюсь вам платить зарплату за ваши красивые глазки, — и Чимин так критично рассмотрел собеседника, — Самые красивые глазки – это мои, — он так легко расставил приоритеты, — И вообще, — и омега снова вздохнул, — Вы мне надоели, — и он пожал плечами и хотел ещё что-то сказать, но услышал за дверью шаги, и, схватив телефон, спрятался под столом, не выключая камеру телефона.                   В кабинете появился сам хозяин, едва перетаскивая своё убитое тело к дивану. Юнги свалился на диван со своего роста, охая от боли во всём теле, пока Чимин, сидя под столом, сам себе показывал в экран телефона молчать, прижимая пальчик к губам.       — В следующей жизни я хочу быть птицей и срать на всех подряд! — выдал альфа умнейшее заключение и закрыл глаза.       Несколько минут в кабинете было тихо, кроме тяжёлого мужского дыхания, и Чимин почувствовал, как начинают ныть ноги от обездвижения. Он хотел уже обозначить себя и вылезти из-под стола, как снова замер, когда Юнги попытался встать с дивана.       Сначала он кашлянул, потом заскрипел, потом с трудом встал, и Чимин услышал, как он прошёл в другую сторону, открывая какой-то ящик. Шуршал там чем-то долго, матерясь себе под нос, пока Чимин мышкой сидел, боясь выдать себя. А потом, судя по звукам, Юнги уронил что-то и вот тут любопытство омеги взыграло, хоть ты что делай!!       Вот надо было ему глянуть, чего тот кряхтит, как старый патефон! Вот он и вылез из своего укрытия, как партизан и чуть не задохнулся, когда увидел перед собой, как альфа наклонился, подбирая какие-то таблетки!       И что получается??       Чимин что ли жопы никогда не видел?? А выходит, что не видел, если прям так и засмотрелся!!       А жопа ведь, как жопа!       Да и мужик он, как мужик!       Вот только попёрло мальчика, он и стал снимать на видео эту самую красивую жопу, с джинсами и кармашками на них, в форме сердечка!! Ну где ещё он бы такое увидел?? Мужик-то он вроде серьёзный!? Только джинсы у него с сердечками!       И жопа, как жопа, но жопа же!!!       Вот он и снимает её, да дыхание своё сдерживает, чтобы не уссаться со смеху, да всё в уме приговаривает, мол,       — Зачем я это всё снимаю?       Но снимает же!       А тому и невдомёк, что его филейная часть войдёт в историю и прям так и стоит напоказ, согнувшись. Так если бы он понарошку так стоял! Так нет же! Таблетку поднять не может, сучку такую! А она к полу словно прилипла, падла, так он к ней раз так пять и наклонялся!!       — Таёбжежтвоюжтыжблядь!       И только заклятие прозвучало, как он смог наконец-то ухватить её, паршивку такую, отправляя сразу в рот – но запить же нужно – у него ж горло не ложёное, чтоб на сухую глотать! А водичка где? А водичка тама, на окошке стоит, в кувшине с фильтром, вот он и повернулся туда, да так и оторопел!!       Из-под стола пол головы чьей-то торчит, с хвостиком и огромными очками, в пол-лица! И так его трухануло, что он прям и таблеткой подавился! Да как закашлялся, от неожиданности, да прям так по-настоящему!       А Чимин же нежный мальчик, как зайка трусливый, вот он и залез обратно под стол и забился там, прижимая к себе коленки! Юнги ж увидел, что там кент какой-то сидит, да и подумалось ему, что это дитё чьё-то залезло, ну мало ли! Они ж, как никак, в саду находятся! А толку-то от дитяти глупого, там пользы, как от козла молока просить!       Вот Юнги и вспомнил технику специальную, как заставить себя не паниковать и не поперхнуться до́смерти! И пока он заставлял себя дышать спокойно носом, да к заветной воде шёл, так и с Боженькой свиделся!       Прям так лик его светлый замаячил, длинноволосый, голубоглазый такой, с нимбом на голове, и рукой так ему укоризненно остановил, мол,       — Рановато тебе сюда, сын мой... — и сам Боженька голову склоняет в смирении, и тихо так добавляет, нравоучительно, — И не забудь пиздюлей выписать этому охломону, я тебя благословля-яю-ю, — и крестом его так и осеняет, ещё и медленным морганием подтверждая свои слова́, и всё это веща́ется в юнгиевой голове голосом таким, поставленным, с церковным уклоном.       Как руки его тряслись – не помнит, как воду хапал, эту таблетку проглатывая, тоже как-то смутно. А потом и отдышаться смог, слава тебе Господи...       И как говорится, Боженьку слушайся, Боженька плохого не посове-етуе-ет...       — А ну-ка вылазь, блядь!       И пофиг, что там может быть дитятка чья-то, пофиг!! Он только что чуть было душу не отдал на вечное покаяние, так что его Господь авансом прощает!!       А оттуда ни жу-жу!       Ну, и пришлось Юнги ещё и наклоняться, да в три погибели, чтобы увидеть, какая там падлючка спряталась!       — Здрасьте... — оттуда прозвучал писк, и Юнги увидел огромные глаза за стёклами очков, только никак не поймёт, что за птица такая – на дитятю не похож, значит чей-то старший братишка, — А я это... — хотелось этому чуду что-то сказать, но он снова запищал и руки выставил перед собой, отпираясь, когда на него посмотрели со злостью.       — Вылазь говорю тебе! — зарычал Юнги, понимая, что этим может и напугать непонятного подростка, ну а что делать-то, если злость такая, штука ли??       А оттуда ноль реакции!       Юнги на одно колено опёрся и туда нырять рукой, а там тот уже в ход пустил всё – и руки и ноги, но Юнги ж цепкий, как клещ, и ухватил этого мелкого за руку и давай тащить, а тот в крик, а потом – как грызанёт альфу за руку!       — От же ж блядь такая! — Юнги рыкнул, что аж самому страшно стало, да на руку сразу смотреть, а там след от зубов нихрена себе какой!       И нет, не больно ему!!       Но обидно же, а??       — А вот кусаться не советую! — прохрипел Юнги, — Я ж тебя, гадость такая, всё равно вытащу, так ты ещё мной и отравишься, а противоядия у меня нет! — и второй раз полез туда, хватая за ногу, слушая, как тот матерится и пищит, — И проклинать меня не получится тоже, — шипел альфа вытаскивая оттуда мелкого шпиона, — У меня булавка на трусах есть, — и вот борьба закончилась в его пользу, когда он вытащил кого-то на свет белый.       Чимина оттуда выволокли, как крабика, бочком, пока альфа едва дышал от такой борьбы, прям как от эстафеты, а ему ж нельзя столько перетруждаться!       Вот он и стоял и дышал, как паровоз, руками уперевшись в бока свои, и смотрел на этого паршивца, а тот повернул к нему голову и вот тут и Юнги по-настоящему и удивился! Перед ним сидел тот самый малой, только совершенно другой. Без макияжа, без пафоса, без лоска... И, как ему показалось, в разы лучше он выглядел.       И как-то сразу ему перехотелось исполнять божью заповедь, хотя превентивно никто не запрещал этого сделать. Юнги так и цыкнул, с укором глядя на этого бандита, и бить – не побьёшь, ума не прибавится, и без нотаций оставить – тоже не гоже, только всё, что будет сказано им, вылетит сквозняком.       И что ему делать с ним??       А у самого́ прям сердце заходится, как лихое, пока он смотрел на этого партизана.       — Ну? — альфа посмотрел на него, как омега уже стоял насупившись, — И что за птичка ко мне залетела, — и в сердце у мужика всё взбудоражилось, когда омежка улыбнулся, наклоняя голову, — И что ты мне скажешь в своё оправдание? — он буравил его глазами, но тот стоял и молчал, а потом из него вырвалось такое ожидаемое...       — Это было заебись... — и вроде матершинные слова, но из его уст они прозвучали смешнее, чем Юнги предполагал.       — Или мне нужно заняться твоим воспитанием? — похоже, что Юнги так и будет из него вытаскивать ответы клещами.       — Исправлять меня уже поздно, но окончательно испортить ещё можно, — выдал умопомрачительную фразу омега и Юнги едва смог сдержать смех.       — Звать-то-величать тебя как? — он рассматривал его, как диковинку, пока омежка соображал чего-то в своей голове, — Я вообще-то впечатлён, — сказал он загадочное, не объясняя, чем именно он впечатлён, оставляя это на потом, — Ну, — напомнил он, — Так как же? — и он стал в выжидательную позу, сложив руки на груди.       — Пак Чимин, — тихо сказал омега и покраснел, опустив голову, снова пряча улыбку.       — Чимин, значит, — выдохнул альфа и самому себе кивнул головой, словно это что-то могло объяснить, — И шо мне с тобой делать, Пак Чимин? — спросил он хриплым голосом, глядя на омегу, рассматривая его целиком, — И в моих тапочках, к тому же... — добавил он и улыбнулся, в себе только, где-то внутри – снаружи он был непокобелим...       То есть...       Непоколебим!       — Никак туфли жмут? — да-да, он уже успел заметить его маленькие туфельки в углу комнаты, как и то, что омежьи лапки утонули в его тапках и это на альфу подействовало магически – тепло по спине прокатилось, как от тёплого чая в зимнюю стужу.       Невысокий омежка, как жгучий перец – его нужно совсем немного, чтобы на языке запекло надолго. А на языке у Юнги вертится тысячу вопросов и пять тысяч предположительных ответов от омеги, но он ждёт, когда тот первый рот откроет. Но, видимо не в этот раз.       — Мг... — Юнги кивнул головой, понимая, что тут другой подход нужен, — Ты сюда в молчанку пришёл поиграть? — но ответа, как и предполагалось – ноль, — Знаешь, в чем-то различие между тобой и террористом? — альфа с прищуром посмотрел на Чимина, но тот только глазищами стрельнул и ничего не сказал, хотя в глазах огонёк зажёгся, — С террористом можно вести переговоры! — и даже после пяти секунд омега не проронил ни слова, словно воды в рот набрал, — Ладно, — Юнги пошёл к двери, а омега проводил его взглядом, всё ещё рассматривая его филейную часть, спрятанную за пиджаком.       Он выглянул в коридор, убеждаясь, что там абсолютно тихо – все скорее всего уже разошлись, да и время было далеко после закрытия, и только сторож где-то бродил по этажам, как приведение – Юнги уже привык, что тот бурчит и часто говорит сам с собой.       Закрыв дверь на ключ, Юнги не увидел страх в глазах омеги, а даже наоборот – интерес.       — Так может, присядем...те, — предлагает Юнги Чимину, так сказать, пробить лёд, и по пути сразу придумывает, чем же ублажить омежку, чтобы этот лёд тронулся.       Чимин какое-то время просто смотрел на диван, на котором ему предложили посидеть, пока в голове у альфы уже складывался психологический портрет этого лазутчика. Он понимал, что ему предстоит выслушать этого человечка, со всеми претензиями, накопившимися в его прекрасной голове, с богатым словесным запасом, как он уже понял.       А что главное в освоении омежки?       Правильно – похвалить его, пусть это даже будет ложь чистейшей воды, но похвалить нужно обязательно! А если такового предлога не найдётся, то обязательно сравнить его с кем-то другим, акцентируя его природную красоту и незаурядность.       — То, что я видел тогда и вижу сейчас, — и альфа сделал такой жест рукой, якобы – слов он ещё не придумал, но обязательно исправит этот пробел, — Разница просто ошемительна, — и он ставит себе «пять с плюсом», когда на личике омежки расцветает румянец и даёт себе установку, что пожалуй и хватит, а то комплиментами можно испортить даже и монаха.       Чимин забрался на диван, подгибая под себя коленки, пока Юнги сканировал его.       — Так мы не договорили, — и он возвращается в тот день, когда впервые встретил его в кулуарах фирмы, где всей этой вакханиалией правит его бывший козёл, а то, что он бывший, Юнги даже не сомневался! А то, что козёл, так это вообще не подлежит суждению.       Ну не стал бы омега приходить в кабинет к другому мужику, да ещё так вести себя комфортно, а то, что омеге комфортно, альфа может сказать с уверенностью – пусть он и ведёт себя, как мальчик-паинька, но физиогномика – наука неглупая и может негласно рассказать о человеке, если не всё, то многое.       И что именно привело омегу сюда, Юнги спрашивать не будет, Юнги дядька умный, не дурак, а вот иные сто́роны омежьей натуры его очень даже интересуют.       — И чем Вы любите по жизни заниматься? — не стал фамильярничать Юнги, давая понять омеге, что он его уважает и поступать по-свински не собирается.       — Вообще-то я пишу роман, — начал аккуратно говорить омежка, хлопая глазками, почёсывая носик.       — «Значит фантастический лодырь», — проносится мысль в голове альфы, но тем не менее он кивает несколько раз, типа, — «Да что Вы говорите...» — а вслух говорит, — Как интересно... — и усаживается поудобнее, разговор ведь будет до-олгим, — И о чём же будет Ваш роман, смею ли проявить интерес? — руки на животе сложил, типа времени у меня вагон, хоть до утра тут будем сидеть.       — Да так... — скромничает омежка, путая между собой крохотные пальчики, — Я ещё никому не рассказывал... Вы первый... — и Юнги, как истинный почитатель искусства, пусть это даже и глупое сочинительство, слегка склонил голову перед начинающим талантом, но Боже ж мой, ни с этого ли начинал великий русский поэт, имя которого он запамятовал, что гласил перед написанием своих шедевров, не иначе, как:

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей...

      — Сюжет такой... — начал издалека Чимин, почувствовав, как в глазках запекло, а личико покрылось румянцем, — Там... На маленьком острове...— и он даже посмотрел куда-то вдаль, представляя воображаемый остров, окружённый холодным морем и неприступными скалами, — Один капитан проиграл в карты пиратам своего узника, прекрасного омегу... По пьяни... — пф-ф, ну кто бы сомневался, что это было на трезвую голову?? — А на острове только дикие племена́ и голод... — и Чимин посмотрел на альфу, как тот слушал очень внимательно, подперев подбородок рукой, — Так вот... — Чимин тем временем взял подушку и устроил ей экзекуцию – стал из неё ниточки доставать ноготками, – Пираты стали дохнуть с голоду... А есть-то хочется...       И Господи, помилуй...

      Именно в этот момент Юнги представил Чимина в косыночке, как он свою сказку сказывает голосом тоненьким и чарующим, да носочки плетёт, для братца названного, да зорьку ясную просит, чтобы не будила она Петю-петушка, золотого гребешка, пока Чиминушка носочек-то не довяжет... А то не сдобровать ему, бедняжке...

На измор возьмёт его отчим проклятущий, да за волосы таскать его будет, а бальзам-то для волос нынче дорого стоит, аж пять золотых монет...

      Богу одному было известно, как альфа сдержался, пока Чимин ему свои секреты рассказывал, да только головой кивал часто, соглашался с ним, что ведь и правда, смысл глубокий сокрыт в этом... Как же ж теперь из беды вызволять зазнобу капитанского сердечка...       — А есть же им хотелось, — как сквозь туман услышал Юнги, отвлекаясь всего-навсего на секундочку, чтобы это дело обмыть, бо без пол-литра тут не обойтись, и заодно предлагает и омеге, на что тот легко соглашается.       — «Вот и славно», — подумал альфа, мягче пойдёт разговор.       — Вот они омегу и поменяли на картошку, — вот так и здрасьте, вот так поворот! — И это пока что всё... — и Чимин пожал плечами и руками развёл, мол, нету больше... — А дальше я ещё не придумал... — и опять начал свои пальцы переплетать, да только не очень-то выходит – коротковаты они, — Вот и не знаю я, понравится ли это моим читателям, — и омега опять вздыхает, а у альфы вопрос прям лампочкой загорелся, мол,        «У него ещё и читатели есть?»,       — Но писа́ть было очень интересно... — закончил омега и лапки сложил на коленках.       — А сколько страниц? — теперь уже и Юнги не может успокоиться, ему ж нужно визуализировать картинку и вес произведения.       — Две странички, — выдаёт омега свой секрет и добавляет, — А это между прочим... — и так задумывается, — Одна страничка – это девяносто строчек, со всеми пробелами, а у меня их целых две, — и даже два пальчика показывает, и как-то сразу тускнеет, — Только... — и опять этот запрещённый приём – тяжкий вздох, прям тя-яжкий... — Я ещё не нашёл издательскую фирму, которая захочет со мной сотрудничать, — и снова Юнги призвал всю свою серьёзность, кивая головой, и куда ж его денешь-то, этого гения драматургии, помочь ведь надо. Хотя... Время пройдёт, глупая мечта растает, дай Бог...       — Можете на меня положиться, — тем не менее отвечает Юнги, уже прям и подписался за него, а сам пальцы скрещивает.       И смотрит он на это чудо, да всё в косыночке его представляет... И ему и радостно и как-то печально, а самого́ так и подстрекает, на другую тему перевести разговор, бо страшно ему остаться несерьёзным.       — Ну...— тут бы и начать нужно как-то, — А в жизни как обстоят дела? — ему бы на грешную землю вернуться, а не сидеть на необитаемом острове, — Любите ли готовить, например?       — Конечно же я готовлю, — зажужжал по-новому Чимин, глянув на мужчину, выпрямив спинку, — Только не очень вкусно, — и сказано это было весело, словно это вообще-то не очень важная составляющая бытия.       Чимин несколько раз вскидывал взгляд на мужчину, столько же прятал взор за ресницами и так мило краснел, облизывая высыхающие губы. А Юнги пока что не мог уловить ту тонкую грань, дабы понять, где Чимин настоящий – сейчас, когда он сидит в метре от него и мнёт подушку, или всё-таки тогда? А может быть он просто хороший актёр, играющий свою роль? Только вот успел заметить Юнги, что если молчит омега, то ему сразу как-то плохо делается – он тускнеет весь, будто запирает в себе боль...       И альфа понимает ведь, что не нашёл этот мальчик ещё своего счастья, хоть и строит из себя самодостаточного омегу. Юнги бы да стать для него той самой подушкой, из которой он всё ещё дёргает ниточки, да слезинки горькие вытирать о плюшевую игрушку. И спрятать его отовсюду, да и ото всех, кто сердцем не чист, и не позволять ему ломаться под тя́готами.       — А знаете, что в жизни главное? — тихо спросил Чимин, пряча взор и Юнги посмотрел на него вопросительно, — Найти своего жадину... — он мило улыбнулся, когда понял, что альфа ничего не понял, — Я чей-то статус сегодня прочитал, — и он засмеялся, превращая свои большие глаза в полумесяцы, декламируя выразительно,       — «Главное в жизни найти своего жадину, чтобы он тебя никому не отдал!»       И в самый раз бы рассмеяться громче, только почему-то ему было не до смеха – Чимин опустил голову, боясь глянуть на мужчину, пытаясь в своей голове отыскать хоть какой-нибудь вопрос, — Ну, а Вы? — и омега сложил руки в ожидании, — Как бы Вы описа́ли себя в трёх словах?       — Я? — и альфа задумался, не зная с чего и начинать, — Я могу и в трёх буквах, вообще-то, — и он посмотрел на омегу, так тот ждал, распахнув глазки, — Вау... — сказал он и сцепил руки в замочек, но видимо Чимин ничего не понял и его милая мордашка стала ещё милее, когда он и бровки поднял и ресничками захлопал, — Три буквы, — уточнил Юнги, показывая три пальца, — В. А. У. — и тут Чимин засмеялся, как колокольчик, чтобы окончательно свести альфу с ума.       — Мне кажется, что мы уже долго сидим... — тихо проговорил альфа и омега сжался от этих слов, глазами уже высматривая свою сумочку и туфельки, и вообще, засиделись они, походу, — Надо бы поесть, — и Юнги заметил, как Чимин расслабился, а до этого был напряжён, как струна, — Ты голодный? — мужчина и не заметил, как перешёл на «ты», и так говорит, будто бы так, между прочим, — Ты ж никуда не торопишься? — и Чимин закачал головой, мол, никуда вообще-то, — Ну тогда, — и он вытащил телефон, — Чё ты любишь поесть? — вопрос вышел таким обыденным, словно Юнги не вперво́й задаёт его омеге, и улыбается, когда к нему подошёл Чимин и близко, между прочим подошёл, суя свою любопытную мордашку в экран телефона.       — Я буду это... — и Юнги завис, когда с такого близкого расстояния и ракурса рассматривал этого удивительного омегу с кукольным лицом, — Потом вот это... — и альфа смотрел, как тот сёрфает по его телефону, как заправский хакер, – И вот это, — закончил он с выбором меню и снова вернулся на диван, сразу подгибая ноги, как котик.       — Значит, — резюмировал альфа негромко, — Первое, второе и компот, — и быстро сделал заказ для себя и вернулся на диван.       Они сидели поодаль друг от друга, а между ними была груда подушек и пушистые тапочки альфы. Сколько времени прошло, сказать было сложно, но почему-то Чимин не чувствовал себя скованным, а совсем наоборот – он шутил что-то несуразное, впаривал альфе бред какой-то, а тот смеялся... Хотя смехом это назвать было сложно, но омегу это забавляло! Альфа откидывал голову назад, и хохотал, пока душа омежки млела от такого количества эндорфина.       Никто ещё не смотрел на омегу так, как это делал Юнги. Да, он не упускал возможности пройти взором по омежьей фигурке, но в основном он смотрел в глаза и на его руки, а так было нечасто.       На омегу всегда смотрели алчно. Го́лодно смотрели, как на кусок мяса, а Чимину хотелось чего-то другого. И ему было настолько всё равно, что он сейчас сидит перед ним совсем без мейкапа, со смешным хвостиком на макушке, о котором он напрочь забыл...       Когда принесли еду, Чимин сидел смиренно, сложив ручки и боялся лишний раз «помочь» альфе, ибо у того всё получалось весьма хорошо – все его движения были такие слаженные, такие точные, но не дёрганные. И Чимин тоже видел, что альфа расслаблен. И между делом они шутили, а на эти шутки омега заливисто хохотал, приводя альфу в настоящий восторг, хотя и сам Чимин за словом в карман не лез.

— Как провести незабываемый вечер? — спрашивал Юнги, а Чимин ждал ответа с открытым ртом, веря, что это будет очередная пушка,

— Первое, — и альфа загибал палец,

— Проведите его! И второе, — и он загибал второй палец,

— Не забывайте его!

      И сам альфа смеялся, когда омежка закатывался смехом и так на него смотрел, что Чимин терялся от такого взгляда, краснея, как помидор.       Потом им привезли вино, так как Чимин предпочитал именно его, когда за окном уже было темно, а где-то орущие коты устраивали свои серенады. А Чимин всё чаще ловил на себе серьёзные взгляды альфы и они, как подростки, тушевались, и смотрели в свои бокалы, пряча пунцовые щёки.

— Настроение дня, — огласил Чимин, строя такую важную мордашку,

— Быть в чёрном кружевном под красным полусладким! — и он прекрасно понимал, к чему это может привести, но...

      Дышать обоим становилось сложнее, алкоголь вступал в свои права, но Юнги как-то всё ещё умудрялся разбавить атмосферу новой шуткой...

— Характер у меня, конечно, не сахар, но и я не для чая!

      И омежка не понимал – это он ему так намекает или... Просто шутит, а сам пытался сострить новую шутку.

— Мой сарказм достиг успеха и того уровня, что я уже не понимаю, шучу я или нет...

      И теперь Юнги смотрел в эти глаза, цвета молочного шоколада и всё чаще глотал слюну, пока в уме созревали совсем небезопасные шутки.

— Сижу... Никого не трогаю...— кажется, что так начинаются многие шутки, но...

— А так хочется трогать...

      И кажется, что Чимин задыхается, когда ныряет носиком в бокал, а там почти пусто...       И дабы руки свои занять чем-то, он берёт телефон, хотя... Зачем он ему сейчас?       — Ты кого-то ждёшь? — задаёт альфа вопрос, а сам боится услышать ответ.       — Нет... Я просто, — говорит омега и Юнги замечает, как у него руки трясутся, — Мне нужно в туалет... — шепчет Чимин, а сам хочет исчезнуть на время, только бы не расплавиться под таким взглядом альфы, — Я схожу? — он спрашивает, хотя знает, что альфа его отпустит, куда же он денется.       — Прямо и направо, — говорит Юнги коротко, а сам трогает воротник рубашки руками, хотя он уже давно его расстегнул.       И только Чимин вышел из кабинета, как Юнги вскочил с дивана, будто его там пружина уколола. Он дышал глубоко, чтобы только унять бешено колотящееся сердце. Альфа впервые в жизни чувствовал что-то такое! А ведь ему, ни много ни мало, а тридцатилетний рубеж он уже перешагнул, как несколько лет назад...             Юнги раньше никогда не заострял внимание на своём возрасте, но сейчас, когда он разменял четвёртый десяток, он мог с уверенностью сказать, что ему нравится его возраст.       По молодости, когда всё ещё било своим фонтаном, он считал себя недоростком или недомерком, и, как бы это сказать, да не обидеть, но ему не шла эта юная бесшабашность. Хотя Юнги и бесшабашность это понятия весьма разные.       С возрастом он похорошел во многих планах и избавился от некоторых составляющих, ему, в частности мешающих, такое себе определяющее трио молодости – прыщи, кадык, стояк, и все одного размера. А сейчас он считает, что он в самом расцвете сил и энергии, пусть она иногда даёт сбои, но только лишь иногда!       А омеги... вечная дилемма...       Время ведь на месте не стои́т и он уже не верил, что найдётся и для него его половинка, хотя это сказано слишком пафосно, но всё же. Да... Он тоже не идеальный человек, он никогда не гнался за идеалом, а просто жил. Для себя жил, для кого-то жил, для общества, как любили говорить те, кто уже разочаровался в любви, предавая себя науке, или воспитанию подрастающего поколения.       Несомненно, у него были омеги, он же не евнух, слава Богу, да и с ориентацией у него всё нормально. Но как-то он быстро перенасыщался омегами, когда они хотели, как можно быстрее, заарканить его, подстраивая под себя. Ему омеги всегда о чём-то намекали, не говоря напрямую, стесняясь сказать свои желания.       Они так театрально пожимали плечами, когда альфа, как умный дяденька, должен был понять их мотивы и исполнить им кадриль и стишок, стоя на стульчике, а потом подарить мороженое и чемодан с денежкой, так, на мелкие расходы.       Но Юнги оказывался «невоспитуемым» и омеги так выразительно кашляли, кутались в пледы, температуру тела меряли, вопрошая что-то глазами, как самые послушные собачки...       А потом, ну это в самом крайнем случае, когда этот сухарь Юнги оставался балбесом, мудаком и ещё каким-то там хером, не понимал элементарных вещей, что омега просто хочет на море, окунуть свои телеса́ в тёплую воду и пить «Секс на пляже», пока не вывернет наизнанку. И вот так он и слыл холодным человеком, не понимающим нежный пол...       А ведь так порою надоедает быть правильным, держаться принципов, быть сильным человеком, но ведь есть и другая сторона жизни, та, где нет запретов и правил, та, где всё идёт от сердца, как порывы ветра.       И даже у сильного альфы, коим является и Юнги, может быть сердце, и оно может быть ранимым, как крылья мотылька... И самое страшное – это не сломать этого мотылька, дабы не видеть, как падают его хлипкие крылышки, и как осыпается с них волшебная пыль.       И он уже давно не ходил в кино, не читал художественную литературу, не сдох, в конце концов, но как-то сник, что ли...       А сейчас...       Сейчас у него внутри всё пылает, огнём горит, и будто его внутренний зверь почуял своё... И как он заставлял себя не смотреть на омежку, дабы не лапать его взглядом, и глотал слюни, только бы не обидеть...       Он отворачивался накратко, стараясь не оскорбить его своим голодным взглядом, и только бы передохну́ть, абы не передо́хнуть, когда Чимин цеплялся за него своим шоколадным взором очей, с поволо́кою...       И теперь, пока Чимин вышел носик припудрить, хотя зачем ему – он и так прекрасен, Юнги смотрит в потолок, вымаливая там силы для себя.       И в памяти всплывает два образа омеги – прежний и теперешний. Тот, напыщенный, нахальный и этот – настоящий и чистый.       Аж дышать ему стало легче, ей-богу, когда он понимал, что мальчишка настоящий именно сейчас, с ним...       Альфа проверил мобильный, хотя к чему – его всё равно его никто не ждёт, да и он тоже никого. И улыбнулся так внезапно, как юноша, а ведь ему льстит такое внимание нежного пола!       Он включил тихую музыку на телефоне и в этот момент в кабинет вернулся Чимин и как-то неловко застопорился на пороге, услышав лирику.       — Откуда музыка? — вопрос конечно глупым оказался, но разве тут есть кто-то, готовый диссертацию доказывать??                   Пары́ алкоголя выветрились немного, пока омега эти долгие минуты стоял в туалетной комнате. Открыв кран с холодной водой, он просто смотрел на себя в зеркало. Он смотрел, как его глаза блестят каким-то особым блеском, и это совсем не было вино, это было что-то другое. Он готов был признаться, что давно не видел таких своих глаз. В них словно насыпали какой-то блестящей пыли. И он мог, со стыдом правда, но признаться, что ему это нравится.       Ему нравится нравиться...       Встав с дивана, Юнги подошёл к омеге, приглашая его на танец, а сам молился, чтобы в памяти всплыли хоть какие-то движения. Чимин несколько секунд смотрел на него неверяще, как альфа просто стоял, протянув к нему руку, и ждал, когда омега вложит свою маленькую ручку в его широкую ладонь.       А музыка лилась, наполняя помещение каким-то особым трепетом, пока двое топтались на месте – Юнги, обутый в свои фешенебельные туфли и омежка в пушистых и больших тапочках.       Чимин чёлку свою часто поправлял, когда она ему на глаза падала, а Юнги смотрел, как маленькие пальчики трясутся, на са́мых кончиках, и так боязно взрослому мужчине быть навязчивым, ведь даже в песнях поётся, что всегда что-то мешает первому поцелую...       Понимая, что может произойти сейчас, Чимин придумывал, как же отсрочить этот самый момент, только бы насладиться этой мужской стеснительностью. Он впервые в жизни видел, чтобы кто-то желал его, но боялся прикоснуться.       Он ведь разрешил ему, ну разве нет?       Он ведь специально ушёл в туалет, давая ему возможность собраться с духом и утащить маленького зайку в свои объятия и зацеловать до́пьяна...       И когда он пригласил его на танец, душа омежки возомлела, уже предвкушая, что будет... А их поцелуй должен быть особенным.                    Конечно, они не были в роскошной вилле, где-то на берегу моря, им не напевал прибой, шелестя пеной по гальке, ускользая между маленькими камушками, чтобы набрать силу и окатить их босые ноги теплом по новой, а потом снова и снова...       Их не ждал на пирсе аккуратный столик, с белой скатертью, и мягкими складками по низу, образоваными от тяжести ткани, и молчаливый гарсон, с шампанским наготове, выжидая, когда красивый и импозантный мужчина приведёт на ужин невысокого омегу, с дорогим колье на тонкой шее, и не запалит свечи в высоких бокалах, дабы лёгкий ветер не затушил эту магию...       Их не ждал роскошный лимузин, чтобы увести потом на ночную прогулку по набережной, пока они будут целоваться робко и сладостно, а потом омега будет тонуть в ворохе шёлковых простыней... Вовсе нет...             Они стояли на ковровой дорожке, ещё новой, не затёртой, а позади, в мусорной корзине, когда Юнги кое-как впихнул пустые коробки от еды и случайно палочками проткнул пакет, и теперь оттуда вытекало масло, собираясь жирным пятном, которое потом будут отмывать уборщики, и возмущаться, как обычно...       А за окном совсем стемнело и где-то неугомонный сверчок пиликает на скрипке, пока в этой комнате горит свет и двое топчутся под тихую музыку, и молчат...       А сказать бы что-то нужно...       — По утрам у меня обычно бывает нецензурное выражение лица... — тихо сказал Юнги, да так тихо, что никто бы и не услышал, и Чимин поднял на него свой взгляд.       — А я не умею флиртовать... Я сразу перехожу на сарказм... — в тон ему ответил омега и Юнги улыбнулся, сжимая его маленькую ладошку, покоящуюся на его плече.       — Я уверен... — и от горячего дыхания альфы, Чимин закрыл глаза, уплывая куда-то, — Ты будешь очень красиво стонать моё имя...— и Юнги почувствовал, как мальчик вздрогнул и задышал прерывисто.       — Считается ли омега гулящим, если у него дома два вибратора? — Чимин зажмурился, ожидая ответа.       — Ты мне очень сильно нравишься... — и омега поднял на него свои глаза, почему-то полные слёз, и кажется, что ком тугой застрял в горле, — И я так хочу от тебя проблем...       — Я не обещаю тебя свести с ума, но иногда у тебя будет дёргаться глаз... — альфа смотрел, как самые красивые губы дрожали, пока омежка собирался с мыслями, — Я буду бесить тебя, но ты терпи меня... пожалуйста...       — А у меня дома, кроме холостяцкой яичницы, не бывает еды, — прохрипел Юнги и Чимин, снова подняв голову, захлопал ресничками, вопрошающе глядя на альфу, — Ну... Это...— замялся Юнги, думая, сто́ит ли говорить такое, хотя они и не такое могут сморозить, — Когда открываешь холодильник, яйца почешешь, и закрываешь холодильник, — и Юнги закрыл глаза, когда омежка тоненько захихикал ему в рубашку.       Какое-то время они просто молчали, а потом Юнги прошептал ему в макушку.       — Мне кажется, что нам нужно и второе свидание, — и Чимин снова спрятал лицо в его пиджаке, уже не в силах что-то ответить, — Ты согласишься когда-нибудь выйти за меня замуж? — снова спросил его альфа и Чимин замер на месте, едва понимая, что он только что услышал, едва сдерживая дрожание губ.       — Я смогу и на работу вместо тебя выйти, если что... — ответил он и выдохнул воздух, словно его кто-то выкачал из него, а потом он добавил, уже с другой интонацией и слегка забитым голосом, — Занятие ерундой на рабочем месте развивает слух и бдительность, а ещё и боковое зрение, господин Мин... И вообще, — добавил он, — Между альфой и омегой всегда что-то мешает... — и он дико покраснел, когда ощутил, как у альфы в штанах увеличилось, отчего омега не мог поднять взор и посмотреть ему в глаза.       — А ты всегда будешь меня так мучить? — прохрипел Юнги в макушку омеге, вдыхая его запах.       — Смирись с этим... — ответил ему Чимин, прижимаясь к нему и слушая, как грохочет сердце альфы, — Я выбрал тебя и это непоправимо, — и их окатило волной, когда Юнги посмотрел на омегу по-другому, прям в самую душу.       И у них, кажется, получилось...       Юнги так аккуратно коснулся его красивых щёчек, проводя по ним костяшками пальцев, а потом он обнял руками его личико, касаясь разгорячённого лба. Альфа слышал, как омега волновался, как он дышал забито, боясь упустить самый ответственный момент.       Мужчина сгрёб его в охапку, как маленькую мышку, пока ему навстречу открывались губы, словно розовый бутон.       И Чимин, кажется, рассыпался...       И его терпение, готовое лопнуть в любой момент, пока жаркое дыхание топило его своим теплом, наконец-то сбросило все оковы, предаваясь сладкому греху.       И так хотелось ему взмолиться, чтобы Юнги его сильнее обнял, чтобы туже затянул тиски, только бы в руках его остаться... И даже не нужно ему слышать сладкий бред бесполезных слов, в которых толка нету, ему достаточно этого упоённого взгляда альфы и стыдливых щёк мерцание.       И ругал Чимин губы свои полные, что так некстати они обсохли, ожидая, когда же их обдаст родником жувучим, что с губ мужских обещает сойти на него...       — Ты знаешь, — прошептал Юнги в самые губы омеге, глядя ему в глаза с такого ракурса, — А я ведь такой жадный...       И Чимин телом содрогнулся весь, когда по губам язык прошелестел, оставляя свой след, как свою печать, как ценное наследство, что он теперь только ему принадлежит.       И словно каким-то целебным средством по душе пронеслось, когда Юнги зарылся в сладкий рот, как в той нирване пропадая.       И по телу мурашки побежали, снося всё, что было «до».       Руки омеги обвились вокруг мужской шеи, уверенно, крепко, но и нежно, и нахлынула на него какая-то беспомощность, словно почва уходить стала из-под ног и что-то тёплое обволакивало его, лишая воли.       И он утонул туда же, в ту са́мую нирвану, на дно которой опустился и Юнги, целуя омегу уже страстно, заставляя его прижиматься к себе.       И в этом хмельно́м и качающемся состоянии, альфа жадно глотал его тихие стоны, пока по нервам бежал ток, будоража остывшее, от ласки, тело.       Казалось, что Чимин чувств лишится, когда, словно сквозь туман, он увидел, как глаза мужчины блестят. И его руки хаотично по широким плечам бродили, и в лёгком трепете коленки дрожали, а в груди грохотало сердце...       Поцелуй их слаще становился, словно вкусный нектар, которого хотелось ещё больше... В глазах темнело, голова кружилась, когда альфа сжимал тоненькое тело, окутывая омегу страстью. И только свет ночной луны робко освещал силуэты двоих людей, спрятанных в этом сумраке...