Перезагрузка

🤍🤍🤍

      Тэхён открывал двери квартиры, слушая, как эхо расходится по пролётам. Два оборота ключа, и он, не глядя, завалился домой, слушая тишину. В голове полное опустошение, или там уже было всё слишком запущено, и новым и свежим мыслям навряд ли пробраться внутрь.       Простояв вот так, у самой двери, не открывая глаз, по памяти, он бросил ключи на тумбочку, но они, как нарочно, упали на пол. Теперь ещё и за ними наклоняться, а сил совсем нет...       Тем не менее, нагнувшись, он отороппел, когда открыл глаза, и просто врезался в беспорядок, творившийся в прихожей и по коридору.       Дыхание перехватило, заставляя сердце грохотать с новой силой. Свет был приглушён, и по всей прихожей, на полу, стояли маленькие свечи, нервно мерцая в лёгком движении воздуха.       Куда бы он не кинул взгляд, повсюду были лепестки роз. Красные, как капельки крови и белые, как околдованные и затвердевшие хрустальные слёзы.       Тэхён зажал себя в своих объятиях, боясь тронуться с места, следя взглядом по направлению лепестков. Они уходили в его комнату, и омега, едва ощущая под собою твёрдый пол, пошёл по ним, рвано дыша от волнения, прикрывая рот рукой. Зайдя в спальню, он опёрся о стену, когда увидел, как обставлена его комната.       Но...       Он ведь уходил и совсем не прибрался, выбегая из дома, а сейчас... Сейчас здесь царил какой-то особый порядок.       Шторы были прикрыты, пряча за своей плотностью эту особую атмосферу. Около полуотни свечей делали его спальню, он бы сказал, волшебной.       И кто же этот сумасшедший, сотворивший здесь такое?       На потолке и стенах свечи отбрасывали тени, а кровать, покрытая красной атласной тканью, была усыпана белыми лепестками роз.       И посреди всего этого...       В окаймлении сердца из красных лепестков лежала маленькая белая коробочка. Душа омеги замерла, когда Тэхён представил, что в ней может находиться.       Боясь дотронуться до неё, дабы не испортить эту магию, он смотрел заворожённо, а внутри него волнение силу набирало. Потянувшись за коробочкой, Тэхён и не заметил, как на белые лепестки роз капнула его слеза, а потом, и ещё одна.       Зажав в руке, он прижал её к себе, боясь пошевелиться, боясь открыть её. А вдруг это не то, что ему кажется? А вдруг это какой-то ящик Пандоры? А вдруг, открыв её, он изменит всю жизнь? Но вот только вопрос, в какую сторону?       — Ты не посмотришь?       За его спиной раздался голос, и Тэхён мог бы поклясться, что он узнает его из тысячи, но почему-то именно сейчас он его испугался. Глотая тугой комок, застрявший где-то внутри него, он посмотрел на альфу, обернувшись к нему полубоком.       Тэхён узнавал его, и не узнавал одновременно...       Чёрные классические брюки в обтяжку, акцентирующие его накачанное тело, и кипенно-белая рубашка, с расстёгнутыми, до середины, пуговицами, являла любопытным глазам шикарное мужское тело. Волосы Чонгука были зачёсаны назад, и ничто не мешало обзору на его горящие глаза.       Вся его постать и мощь перед омегой предстала, как эталон мужской красоты.       И сколько времени прошло, они и не знали, но секунды ни на миг не останавливались, продолжая свой путь, и только между ними время, каким-то магическим образом, прекратило свой полёт. Заворожённые, они смотрели друг на друга, как будто в первый раз.       И первым не выдержал Чонгук, подойдя на шаг ближе, и не прошло и секунды, как Тэхён отступил на шаг, зажимаясь ещё сильнее.       — Я снова хочу научиться...       Первая фраза, сбивающая с толку, и Тэхён вскинул на альфу свой затравленный взгляд.       — Я снова хочу научиться слышать тебя...       Тэхён, сам того не желая, выронил тяжёлый выдох, и машинально закрыл ладошкой рот.       — Я хочу с тобой говорить и слушать тебя... О чём угодно говорить... Хочу засыпать с тобой в обнимку, и смотреть, как ты просыпаешься...       И почему именно сейчас Тэхён вспомнил, как он просыпался посреди ночи от своего же храпа? Волной стыда его накрыло, когда он представил, как бы это выглядело – он спит сладко, сладенько, и тут нате вам?! И кажется, что Чонгук это понял, улыбнувшись, опуская голову, но уже в следующую секунду он снова смотрел ему в глаза.       — Все мы небезгрешны, — ну и зачем он это сказал, только усугубляя ситуацию?       Тэхён хотел уже было начать оправдываться, но Чонгук поднял руку, предупреждая, милые сердцу, возражения.       — Я хочу считать, сколько раз в минуту ты дышишь и хмуришься, когда первый луч солнца попадает на твоё лицо... Я хочу считать твои морщинки, а они будут появляться с годами, как ни крути, и целовать их каждую...       И вопреки его словам, Тэхён представил, как он будет выглядеть, когда состарится, и будет ли он любить того, другого человека, с которым будет встречаться каждый день в зеркале? Но сразу вспомнил тех людей, ту пожилую пару, на том доисторическом кабриолете со скрипящими дверьми. И вспомнил руки того старенького омеги, какими они были – испещрёнными венами и старостью, и в какой-то миг он понял, что совсем этого не боится, а даже наоборот.       — Я хочу знать, — продолжал говорить Чонгук, а Тэхён дрожал от его голоса, — Каким ароматом цветов ты наслаждаешься, а какой у тебя вызывает аллергию, хотя... — и альфа улыбнулся, опуская низко голову, не в силах сопротивляться улыбке, – Я так люблю, когда ты громко чихаешь! — Тэхён резко отвернулся, пряча улыбку в кулак, но смог унять её, стараясь не показывать альфе своё настроение, — Я не знаю, какой твой любимый фильм, — его «не знаю», видимо не скоро закончатся, но если Чонгук решил выставить себя напоказ, то значит так и будет, — Я хочу готовить для тебя завтрак, даже если умею варить только яйца и жарить яичницу, — он развёл руками, — Вот такой вот я... — сказал на выдохе, прекрасно понимая, что не нашёл в себе ни одного плюса, — Но я знаю, какие ты любишь булочки, — ну слава тебе, Господи, хоть что-то хорошее и полезное.       Чонгук замолчал, то ли вспоминая что-то, то ли готовя себя на ещё бо́льшие откровения, и в какой-то момент их глаза встретились, и они оба почувствовали то самое, когда становится невыносимо жарко от одного только взгляда.       Каждый вдох омеги был замечен альфой, каждое его изменение в положении тела, но Чонгук не хотел ничего менять, боясь сбиться с намеченного курса.       — И я даже буду терпеть кошек, если ты захочешь их завести, — и поспешил объяснить свои слова, — У меня от них чешутся ноги, но я буду пить таблетки, если только ты захочешь, — и тут Тэхён не выдержал, коротко рассмеявшись, но для Чонгука это выглядело, как награда, — И я хочу, чтобы ты на мне вымещал всю злость, если я буду косячить, — и в подтверждение своих слов, он так запросто задрал рубашку, вынимая её край из-под ремня, показывая омеге свой пресс, — Видишь? — и он, как хвастунишка, напряг мышцы, акцентируя свои кубики ещё больше, — Мне не будет больно, честно, — и Тэхён, снова наградил его своей улыбкой, по которой альфа так сильно скучал, но тот самый диссонанс с омегой произошёл, когда после улыбки, на его лицо легла печаль, и на глазах выступили слёзы, — И я не хочу, чтобы ты из-за меня плакал, — и в комнате опять стало тихо-тихо, и Чонгук видел, как Тэхён собирается весь, как маленькая улитка, и он поспешил поднять ему настроение, если это казалось возможным, — И если ты будешь много плакать, то у тебя тушь потечёт, а потом твои ресницы вонзятся в моё сердце... но я буду терпеть, — и он часто закивал головой, — Честное слово... — они оба не знали, чего ещё ожидать, и тут Чонгук опять что-то вспомнил, — И я хочу знать, какая песня тебя пьяни́т, и о чём ты думаешь, когда твоя голова касается подушки, — он сделал совсем короткую передышку, когда его накрыло новыми «Я хочу знать», — Я даже могу выучить сборник твоих любимых стихов, если они у тебя есть, — и Чонгук опять закивал головой, подтверждая свои слова, а потом он зашептал, краснея, как юный мальчик, — Я хочу носить тебя на руках по утрам и слушать твоё пение, пока ты лежишь в ванной, — и, словно вспомнив что-то ещё, — Только ты не проси меня петь, папа говорит, что я ужасно пою, — он почесал нос, глубоко вдыхая воздух, и глаза его загорелись, в очередной раз, — Я хочу знать, как ты делаешь покупки в интернете – со скидкой, или сразу покупаешь, пока их не разобрали, — и сразу стушевался, когда Тэхён приподнял бровь – на святое посягать – ни-ни-ни! — Прости... Я просто очень волнуюсь, — он и правда волновался, Тэхён это успел заметить – на лбу альфы выступили бисеринки пота, и тут он сказал то, чего и сам боялся, — Я боюсь, что ты не впустишь меня снова в свою жизнь... — он стоял и мял пальцы, как ученик перед строгим учителем, — Я просто хочу узнать тебя заново, — и краснея ещё больше, — Я хочу раствориться в тебе, Тэхён... — он поднял взгляд на омегу, но Тэхён успел отвернуться, не желая показывать ему свои мокрые глаза, — Ты позволишь мне..? — он подошёл к нему, аккуратно вынимая из его рук коробочку, — Тэхён... — и омега повернулся, и у Чонгука сердце остановилось, когда он увидел, как Тэхён тщетно пытался остановить поток слёз, но тем не менее он открыл её, и омега закрыл рот руками, подавляя новую волну плача.       Чонгук так и стоял перед ним, держа ее открытой, пока Тэхён не мог успокоиться. И эти слёзы были для альфы, как наказание, но он не хотел молчать.       — Я не могу сказать, что мы всегда будем счастливы, и я знаю, что я буду тебя бесить и косячить, ведь мир не в розовых тонах, бывают и серые дни, — и он понял, что не хотел бы заново прожить с ним эти дни, которые были не просто чёрные, но ещё и присыпанные порохом, — Но я постараюсь тебя осчастливить, честное слово, — Чонгук выдохнул, и поднял руку, когда Тэхён открыл рот, собираясь что-то сказать, — Прошу тебя, дай мне договорить, а потом решай, что со мной делать, — и опустил голову, понимая, что он сейчас не в лучшей форме, — И если ты позволишь мне... Ещё раз позволишь... — и такая надежда зажглась в его глазах, — То я состарюсь с тобой... — он улыбнулся, уже представляя их в преклонном возрасте, — И я даже позволю называть себя старым пердуном, — и он снова почувствовал себя счастливым, когда Тэхён улыбнулся, — И я буду любить тебя любым, я клянусь тебе... — он сглотнул слюну, понимая, что подбородок дрожит, и в какой-то миг он его глаза блеснули от слёз, — Просто буду любить тебя, если ты этого захочешь...       Чонгук стоял перед ним, не двигаясь, и ему казалось, что ему будет сложно сойти с этого места, что колени замерли в одном положении, но он стоял и ждал, как стойкий оловянный солдатик, и молился про себя, хотя бы чего-то дождаться...       — Я тоже хочу состариться... с тобой, — от этих слов Чонгук воспылал надеждой – глаза загорелись, плечи развернулись, спина выпрямилась, но он боялся прервать поток слов, и впитывал в себя каждое его слово, — И танцевать на лужайке под музыку джаза, чтобы на нас смотрели прохожие и улыбались, как два гения едва могут двигаться на скрипящих коленях, — Тэхён говорил тихо, почти шёпотом, не поднимая взгляд на альфу, изредка вытирая слёзы, — А ещё я буду очень ворчливым старичком, и кажется, что буду сидеть на балконе и поливать водой неугомонных мальчишек, и буду самым противным в нашем подъезде, — он улыбнулся сквозь слёзы, а потом глянул на Чонгука, как у того во взгляде было так много эмоций – забота, страх, любовь, — Ты и тогда тоже будешь любить меня? — он смотрел в глаза альфе, и с каждой секундой его сердце бешено стучало, выжидая ответ.       — Буду... — кратко ответил Чонгук, кивая головой несколько раз, — Не сомневайся...       — А потом я куплю ружьё и буду стрелять по банкам, представляя, что это твоя голова, — он бы и засмеялся, но вместо этого из него вырвался всхлип.       — Я буду подавать патроны, если ты захочешь, — и Чонгук наклонил голову в бок, — Ты же... захочешь?       И снова наступила тишина, неуютная такая, тяжёлая. Тэхён стоял, оперевшись о грядушку кровати, пока Чонгук стоял напротив него, всё ещё сжимая в руках маленькую коробочку, безмолвно выжидая вердикта.       — Тэхён... — его имя прошелестело по спальне, и омега посмотрел на альфу, как тот перевёл взгляд на колечко, а потом опять посмотрел на Тэхёна, — Я не прошу, чтобы ты ответил мне сейчас, — этого он даже и не ждал, прекрасно понимая, что ему нужно время, — Я поставлю это здесь, — и он отошёл в сторону, оставляя ее на комоде, а потом снова глянул на омегу, но Тэхён отвернулся, и Чонгук потупил взор, когда понял, что он плачет, — Я буду ждать... — он отошёл к двери, надеясь, что Тэхён хотя бы посмотрит на него, но этого не произошло, — Я буду ждать... — повторил он и вышел из комнаты.       Какое-то время было тихо.       Они слушали друг друга, через стену, боясь нарушить эту тишину, которая не была болезненной, она была... другой.       Чонгук выходил из квартиры, едва прикрыв за собой дверь. Пару секунд он постоял на лестничной клетке, чего-то ожидая, что-то взвешивая, но, так и не понял, чего ему ещё нужно ждать. И была боль в его глазах, но она была совсем иной, не такой колючей, как прежде. Вытащив ключ из кармана, он, подбросив его и сразу поймав, пошёл вниз.       Тэхён сидел на кровати, глядя в пустоту своей комнаты. Несколько раз он порывался встать и взять коробочку, но понимал, что был ещё не готов к этому. Он издалека рассматривал колечко, как маленький камушек блестел в свете огромного количества свечей, а потом...       — Господи, ты мне все ноги отдавил...       Тэхён захлопал глазами, переводя взгляд на свои ноги, совсем не понимая, откуда у него такие мысли?! Но мозг ему посылал один только импульс, что он не разулся, и сейчас сидел в своей спальне в обуви, но... Никто ноги ему не отдавливал!       — Они ушли? Оба? — тихий шёпот задал вопрос и ему сразу же ответили грозным шиканьем, — Та откуда я знаю?!       Его спина напряглась, когда омега повернул голову в ту сторону, откуда шли звуки.       — Та Господи, ты можешь не наваливаться на меня и стоять ровно?       Тэхён сидел и смотрел на говорящий шкаф, как тот спорил сам с собой.       — А шо я могу..? — заныло оттуда голосом человеческим, и этот человек явно был из плоти и крови, и звали его, не иначе, как господин Ким Намджун.       — Та ты ничё не могу, как я погляжу! — зашипел ему в ответ второй человеческий голос, ну, этого фантика Тэхён знает, тут и к бабке не ходи, — Та стой ты, ради Бога, ровно, пока я тебя отсюда не вышвырнул! — потом там началось какое-то копошение, и что-то упало кому-то на ногу, — Та шо ты делаешь, итить-колотить? — рявкнули оттуда и Тэхён отошёл на пару метров, когда дверь шкафа стала медленно открываться, а потом он совсем вышел из комнаты, прикрывая за собой дверь, глядя на это представление через щель.       — Кажется ушли, — шикнул Джин, и сразу последовала умнейшая фраза.       — Когда кажется, креститься надо, — это уже Намджун, напился наверное воды бессмертной, вот и корчит из себя героя.       — Креститься ты будешь, однозначно, — «обрадовал» его Джин, — Глянь, какой ты мне мазоль натёр!       — Где? — вот прям интересно ему стало – где?!       — Где-где? В п.... Выходи давай уже, паришь мне мозг! — и шкаф зашатался, а потом дверь открылась больше, стукаясь о стену, и там завязалась ещё одна потасовка, когда Джун побоялся выходить первым, а Джин запарился его ждать, — Та шо ты тупишь, Господи?! — и опять какое-то кряхтение, потом маты, — Дай я пойду первым! — и стон такой протяжный, — Господи, я себе все ноги отсидел, — проныл Джин, явно выпрямляя ноги и спину после неудобной позы.       — А их сколько у тебя? — язык мой враг мой, слышали такое?       — Вот будешь умничать, у тебя останется только одна нога! — снова пообещал ему Джин, — Умничает он, — буркнул он напоследок, и вышел из шкафа, разминая спину, хватаясь за неё руками, — Господи, нужно ему шкаф купить побольше, а то там прятаться неудобно, — Сокджин смотрел, как шкаф рожает шкафёнка, выпуская наружу свою маленькую копию.       — А ты там шо, часто, что ли, собрался, прятаться? — снова пошутил Намджун, он же дяденька умный-остроумный, может тоже шуточки скарбезные отпускать.       — Будешь умничать, — снова пригрозил ему омега, — Так я тебе это... — а вот что он ему сделает, так это история пока что умалчивает, вот придумает, так сразу и выскажет!       — Так это ж ты сам виноват, — и он перекривил омегу, строя комичное выражение лица, — «Успеем мы, успеем!» Надо было побыстрее всё делать , а ты – «успеем», — и как-то Джун запнулся, когда на него Джин глянул, уж очень так многообещающе, но, как говорится, если попёрло, то ждите, товарищи, шлагбаум, он вас и остановит! — Как он нас вообще не заметил?! — тараторит он и тараторит, пока омега смотрел на альфу оторопело, с таким кричащим видом и красной строкой на всё лицо, типа,       «А ты не охренел?!»       И наконец-то, дошло до психиатра этого, что дела пло́хи!       — Та я ничё такого не сказал... — заныл взрослый дядя, понимая, что он, ещё маленечко, и войдёт в чёрный список, — Я ж хотел...       — Ой, та шо ты там хотел?! Хотел он! — омега ему и слова не дал сказать, тарахтя, как трактор, — Ой, та закройся ты, только и знаешь своё бу-бу-бу! — видать, что омежье терпение на исходе, — Ради всего святого, не делай мне нервы, пока я на тебя управу не нашёл! — и куда альфе деться после такого? А никуда!       Ну, походу действие бессмертной воды, всё-таки, заканчивалось, и вся прыть стала иссякать из альфы, но только мозг языку об этом не сказал! Он, язык то есть, как бы, последняя инстанция, куда доходят импульсы об опасности, но там же костей – тю-тю, вот туго и доходит! А как дойдёт, вот тогда и становится страшно по-настоящему! А выход из этого положения есть, как бы странно это не звучало, но он есть!       Заплакать первым или притвориться мёртвым!       И пока суть да дело, да пора бы уже, как бы, остановить этот конфликт, который силу набирал, как паровоз без машиниста, и при этом остаться нормальным человеком, с незапятнанной репутацией и совестью, тут ситуация сама и разрешилась, когда в спальне зажёгся свет!       — Ой... Шо это, ой..?! — первым одумался Джин, прячась в объятиях альфы, его ж не жалко, его можно и на амбразуру кинуть, — Шо это?! — ну прям великий слепоглухонемой, ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не расскажу!       А потом глазоньки свои открыл, прозрел видимо, так и стал рассматривать красоту эту сказочную, ну прям ни дать, ни взять, а сказка...       — Ой-ой-ой, красота-то какая, м-м-м! — говорит и умиляется так, по-настоящему, и цокает, и руки на груди складывает, ну прям восторг на всё лицо и ещё маленечко, — Лепота́-то какая, м-м-м! Ну, прям загляденье! — и прям руками на груди синяков понаставил себе, прям нарадоваться не мог, — Ай-ай-ай, а кто же это сделал?! Ой, ну я прям не могу..! — а у самого-то улыбочка глупенькая такая, прям малохольным заделался вмиг – с них-то, с малохольных, спрос меньше, вот он под дурачка и косит, — Ой-ой-ой...       И опять ручками давай да всплёскивать, и тут прям вдруг, так неожиданно, позвольте заметить, брата младшего он увидел, как тот стоял в позе надзирателя – руки перед собой сложил, ноги на ширине плеч, и лицо такое, ой, недоброе... И почему-то не верится ему ни во что!       — Тэхён-а... — ну прям удивительно, как он его не заметил сразу, — А ты дома, да? — и во все глазки на брата смотрит, любуется им, ну каков же красавчик вырос, — Это ты всё сделал, да? — и так взглядом всё откидывает, а потом Тэхён, едва выдерживая это представление, кашлянул так нарицательно, мол, всё с вами, мол, ясно-понятно, и глаза закатил, украдкой посматривая на будущего зятя, как тот стоит, как билборд – на нём всё признание так и разрисовано всеми красками и оттенками.       — А мы это... — начал было альфа выкручиваться из щекотливой ситуации, но получил от Джина та-ако-ой зырк, что говорить ему дальше почему-то очень быстро перехотелось, — Я, наверное, пойду... — замямлил он, посчитав, что ретироваться с поля боя нужно живым и невредимым, да и невидимым тоже.       — Иди-иди, — подтолкнул его омега морально, глядя, как тот сфинтить хочет, как дезертир, — Всё, что можно ты уже сделал, так что иди, дорогой, иди...       А знаете, что самое сложное и страшное?? Уйти, когда говорят тебе «Иди»! Но это «Иди» такими пожеланиями сдобрено, что уж лучше было бы остаться на поле боя, и пасть смертью храбрых, нежели всю жизнь жить в изгнании и позоре!       Вот он стои́т и мнётся, а идти ведь, и правда, нужно, только как??       Эти двое стоят, как экзекуторы, оба из одного ларца, почти одинаковых с лица! И ли́ца их так и блещут субтитрами нецернурных выражений, а дяденька-псих, ой простите, психолог, один вообще-то!       И ему страшно, если что!       Но омеги же любят храбрых мужиков, вот он и включил свой турбо-режим смелости.       — А пойду-ка я, наверное, чайник поставлю, — ну а что он должен сказать, типа, — «Пойду-ка я, наверное, и помолюсь во славу божию», да?? — и он так, хомыль-хомыль, и тикать, оставляя братьев наедине.       И пока он добирался до кухни, так все мизинцы себе посбивать успел, да молчаливо вспомнил весь набор слов, снимающих стресс, и все звёзды пересчитал, что появлялись в его глазах! Но ни звука не издал из себя! О, какой партизан! А это, знаете ли, тоже смелость! Орать же в себя не каждый может! А он может!? Вот и орёт, пока лицо пятнами не пошло! Но геройски выдержал, и ни одного звука не издал!       — Ой, ну ладно-ладно... — Джин вскидывает руки, мол, сдаётся он, а сам думает, как бы разговор начать, и просто стал рассматривать комнату, и по одной собирать свечи, туша́ их пальцами, — Ну скажи уже что-нибудь, — бо Тэхён уже притомил своим молчанием, — Только не говори, что тебе не понравилось, — а вот омега возьмёт и не скажет, но глазами будет долго ковырять, — Я вон – из кожи лезу, — насупился Джин, — Хоть бы спасибо сказал, — и даже обидно ему стало.       — Я видел, как ты из шкафа лез, — не мог не заметить Тэхён, теперь он навряд ли забудет такое, — Как вы там вообще поместились? — и он, для наглядности, подошёл к нему, заглядывая туда, сопоставляя размеры этих двоих людей и пространство самой мебели, а потом резко изменил направление мысли, — И когда ж вы всё это спланировали? — вопрос прям в лоб, а чего ходить вокруг да около, — Ведь ещё утром... — и Тэхён не стал напоминать, что было утром, а потом и днём, — И когда вы только успели? — и он оглянулся, — Вот это всё... — и только сейчас в душе что-то дрогнуло, так приятно потекло теплом по телу, что это было сделано для него, и он, глянув на брата, понял, что слова сейчас излишни.       Тэхён, понимая, что сейчас опять расклеится, подошёл к брату, обнимая его, утыкаясь носом в шею, сразу ощутил, как Джин его обнял, гладя по голове.       — Я для тебя на всё готов, ты же знаешь, — Тэхён закивал головой, соглашаясь с ним, — Мы же с тобой самые близкие люди... И я для тебя всё сделаю, и даже то, что нельзя, — и он отодвинул омежку от себя, глядя в мокрые глаза, — Я даже на преступление пойду, если это потребуется, — Джин перевёл взгляд на камод, где в той коробочке лежало нетронутое украшение, — Ты не хочешь приме́рить его? — Тэхён ничего не ответил, хотя его глаза заблестели каким-то особенным светом, — Придёт время... — тихо сказал ему Джин, вытирая руками слёзы с лица брата, — Если суждено, то судьба будет сводить до последнего, — он специально не стал использовать местоимения, но Тэхён и так понял, кого именно судьба будет сводить.       Омега обнял брата, молчаливо благодаря его за всё. Да, они слишком хорошо знали друг друга. Они росли вместе, потом взрослели, потом становились на ноги, обретая жизненный опыт. Джин всегда был для Тэхёна опорой и защитой, и буквально сердцем чувствовал, что и в какой момент хочет его брат.       — Я знаю, малышка, я знаю... — Сокджин говорил медленно, гладя омегу по голове, пока Тэхён принимал ласку, как маленький ребёнок, — Ты сейчас зол на весь мир, — и это было правдой, и даже больше – он был зол и на себя и на Чонгука, и через что им приходится проходить, — Хочешь, я принесу тебе глобус и ты на него покричишь? — Тэхён совсем не понял, куда Джин клони́л, но это же Джин, а у него всё не как у людей, — Покричишь на него, пока я буду его крутить, — не, ну а что, так же тоже можно, — А потом можешь ему пинка под ось прописать, я разрешаю, — и, наконец-то, чудо случилось!       Тэхён рассмеялся, представляя, как он материт несчастный макет земли, а потом пуляет его куда-то через окно, на все четыре стороны,       — А теперь, — прозвучало более оптимистично, — Отставляем в сторону всё грустное, и идём есть конфеты, — и поднял палец вверх, — И не спорь со старшим братом – это я тебе говорю, как будущий супруг лучшего психолога, между прочим! — ну разве можно спорить с кем-то, кто заставляет тебя есть конфеты, да ещё в таком приказном тоне, — И вообще, — прозвучало, как подытоживание, — Тебе завтра на работу, а там, знаешь ли, очень много любопытных глаз, и они в миг раскусят, что у тебя на уме, — и он, не высказывая вслух своё мнение, показал всё наглядно – сначала на Тэхёна пальцем указал, а потом и по его голове постучал, а потом и улыбнулся ласково, целуя буйную головушку...       Вечером дождь пошёл, лупя по карнизу грузными каплями. Тэхён лежал, укутавшись в одеяле, слушая музыку природы. И такое было у него состояние души, словно ломка по телу проходила, сворачивая его во все стороны, будто лихорадка его скручивала, мучая несчастного своей агонией. Каждый вдох с трудом давался, когда он окунался в свои дебри, мысленно предаваясь тому, что могло бы быть, и как было на самом деле.       И не было пусто в его доме, вовсе нет...       Где-то тихо играл телевизор, пока Джин мыл посуду и негромко обсуждал с альфой очередной сериал, и это по-настоящему умиляло омегу, когда Джин возмущался, если Намджун был с ним не согласен. Только в его сердце пустота была и ощущение, будто его выпотрошили под чисту́ю.       Он пропускал через себя прошедший день, снова и снова запинаясь о его глаза, и каждый раз не мог нормально сделать вдох – кислород застревал в нём. Он пропускал через себя взгляд Чонгука, как альфа смотрел на него, как он говорил, как волновался.       Да, Тэхён должен был признать, что такого Чона он никогда ещё не видел, и это было таким сильным диссонансом, сбивающим с толку. И в какой-то момент омега поймал себя на мысли, что дождь за окном ему что-то нашёптывает, сбиваясь с ритма, стараясь переубедить его в чём-то ином.       Он так старательно искал по уголкам своей души их светлые моменты совместной жизни, стараясь уложить их на чашу весов, но в душе пылал огонь, смешиваясь с горячей болью, когда он вспоминал их расставание. А потом он до рассвета искал ту самую ниточку, которая бы вывела его, из его же подземелья, в котором он застрял. И всё молил кого-то там, за облаками, чтобы подсказали ему, как же ему быть...

🤍🤍🤍

      Дни проходили в каком-то сумбуре и гонке. Очередная комиссия грозила разнести всё здание по кирпичику, и, если не дай боже, будет найдено хоть одно нарушение СанПиНа, то всему персоналу придётся покупать новые ёршики, для уже новых раскопок, бо старые ёршики уже давно были испорчены из-за их частого употребления.       Взмыленные помощники воспитателей боялись голову поднять, орудуя мочалками и швабрами, когда мимо них проходил кто-то из местных шишек, а в частности, толстожопый бета методист, возомнивший себя представителем голубых кровей, и графом, ненавидящий всё живое.       А когда их, несчастных помощников, вызывали на ковёр, он же и методист, и ИО замдиректора, на птичьих правах, то весь коллектив осенялся крёстным знамением, ибо оттуда мало кто возвращался с улыбкой на лице и сухими глазами.       Временный заместитель директора, особа нахальная, жополизная и изворотливая, имевшая намерения влезть в задницу господину Мину, только бы лишний раз доказать, какой он ответственный работник, что собственно и делал, с превеликим, к тому же, удовольствием.       Он чехвостил нерадивых и рукожопых, по его мнению, работников, закрепляя за собой прозвище, крепко прилипшее к нему,       Граф Пидаракула, или ласкательно,        Пидармот, пока сам директор, обладая железной выдержкой, сидел лениво, как кот, наблюдая за агониями провинившихся и разошедшегося методиста. А потом, после каждого такого «вливания», директор очень прозрачно намекал, что тот ведёт себя, мягко говоря, не очень корректно, хотя это мало помогало.       Заместитель, как обычно, орал, брызгая слюной, сам же посматривал на алебастровую статую босса, как тот бегал пальцами по клавиатуре, явно переписываясь с представителями вышестоящих инстанций.       Ну а с кем, собственно, может общаться господин Мин, в разгар рабочего дня? Ну конечно же, с вышестоящими людьми, вернее, на-нём-сидящими людьми. И это в прямом смысле этого слова!       Юнги поднял голову, когда кабинет покинул последний несчастный, и, оставив накратко переписку, долго смотрел на методиста нечитаемым взглядом.       И пока это толстожопая рожа поправляла на себе ажурный палантин, Юнги его сверлил взглядом, опять-таки нечитаемым, что было весьма непонятно самому́ методисту.       Для кого-то, но не для Юнги.       Он внимательно рассматривал этого ненавистника всего человечества, как тот моргал своими нарощёнными ресницами и поправлял причёску, а потом возвращался к своему делу, к переписке то есть.       — Что-то ещё желаете..?       Выдавливал из себя бета, всем своим видом показывая, что он очень и очень заинтересован в дисциплине са́мого лучшего коллектива, но проходило достаточно времени, а молчание между ними затягивалось и становилось слишком тяжёлым.       Директор и вида не подавал, что в кабинете есть кто-то, кроме него самого́, пялясь в ноутбук, и время от времени улыбался туда же, потом снова что-то печатал, и за это время не сдвинулся ни на сантиметр.       — Я могу идти..?       Снова спрашивал бета и снова наступало молчание. И никто ему не позволял уходить, но и ответа никакого не было – игра в молчанку продолжалась, до тех пор, пока бета не начинал потеть, потом и покашливать так, якобы совершенно случайно, а сам всё время смотрел на часы, и ёрзал на жутко неудобном стуле.       — Господин директор, Вы позволите..?       — Нет, — звучало безапелляционно, как кнут, и бета продолжал смотреть на альфу затравленными глазами, и всё поправлял палантин, — Вам удобно, ли? — внезапно огласился Мин, и, прикрыв ноутбук, воззрился на методиста, складывая руки на худом животе.       — Простите..? — не понимал бета, но чувствовал, что в жопе начинало дымиться, — Я что-то..? — «нарушил?», рвалось из него наружу, но гордость не позволяла ему пасть так низко, и быть чьим-то холопом.       — Вы хотите у нас, собственно, работать? — вопрос очень странный, колкий, колючий, опасный даже, и на лбу у беты выступил пот от страха, — Так вот... — продолжил Юнги, не давая тому возможности задать вопрос, отстукивая пальцами по столу неопределённый ритм, а тот не мог оторвать взгляд от его пальцев, как от секундомера, отсчитывающего его времянахождение здесь.       Но Юнги решил, что молчаливая экзекуция тому не помешает – пусть поварится в своём же соку́, так спесь сойдёт быстрее, а то уж больно он «трудолюбивый».       Директор встал, отворачиваясь к окну, наблюдая, как там ходят маленькие люди, как он их называет, под присмотром воспитателей, и почему-то ему захотелось однажды увидеть там и своё чадо, как он будет наводить суету с такими же, как и он, малявками.       Рассматривая, чисто ли на территории, Юнги заметил одиноко сидящую фигуру омеги, как тот сжимал в руках детскую книжку, перелистывая страницы. Мин смотрел на красивый профиль воспитателя Кима, на идеально чистый халатик, на накрахмаленный воротничок. И это всё должно бы светиться чем-то, но альфа заметил потухший взгляд омеги, и присмотрелся, сощурив глаза.       Несколько секунд прошло, когда Тэхён почувствовал на себе взгляд босса, и посмотрел в окно напротив, и за секунду встал и оправился, заставляя себя улыбнуться.       И нет, они не стали друзьями, вовсе нет...       Тэхён также приходил на работу, выполнял всё безукоризненно, трудился, так сказать, в поте лица и плодотворно, и не вызывал лишних вопросов у руководства.       Они также здоровались – Юнги, провожая взглядом омегу, а Тэхён, склоняя голову, исчезал из поля зрения альфы. И никто из персонала не знал, что они, как бы это сказать, косвенно породнились, что ли, и только Хосок знал всю подноготную, но ему, по должности самого лучшего друга, вообще-то, положено.       Юнги смотрел, как омега весь подобрался, альфа это увидел, и улыбнулся ему, только уголками губ, но и этого было достаточно, чтобы Тэхён выдохнул... И они прекрасно понимали, что скрывать нечего, что вся их история давно уже перетёрта с обоих сторон, но никто об этом вслух не говорил, но какая-то незримая поддержка была, и этого не отнять.       Омега так пронзительно посмотрел на директора своими огромными глазами, прожигая того насквозь, пока Юнги чувствовал к нему симпатию. Не как альфа к омеге, нет, а как руководитель к хорошему подчинённому, и только. И Юнги легко читал его взгляд, словно он говорил ему,

Не переживайте за меня...

Я обязательно справлюсь...

Я ведь всё умею – и улыбаться сквозь слёзы, и дышать ровно, сквозь боль в груди...

И повторять самому́ себе, что у меня всё хорошо...

      И, дабы больше не вызывать волнения у Тэхёна, альфа повернулся, переключаясь на свой кабинет, внутренне содрогаясь от жабоподобного методиста, который уже семью пота́ми изошёл, пока ждал чего-то непонятного.       — Если хотите и дальше здесь работать, — начал говорить Юнги и услышал, как тот затаил дыхание, — То я Вас попрошу, — на последнем слове Юнги повысил голос, и он одним только движением брови́ заставил замолчать его, когда заметил, как тот открыл было рот, дабы своё что-то впихнуть, — Впредь я попрошу Вас, чтобы я не видел, как Вы в некорректной форме разговариваете с моими подчинёнными, — альфа долго смотрел на бету, прекрасно понимая, как тому сейчас неудобно – глаза его заблестели, но он с трудом смог предотвратить появление слёз.       Несмотря на невысокий рост господина директора, да и его телосложение в целом, методисту показалось, что его придавило бетонной плитой. Он бы и сказал что-нибудь в свою защиту, что он, вообще-то, извините на минуточку, здесь работает уже, как десять лет, а этот ещё и го́да не проработал! А хорошие кадры, знаете ли, на дороге не валяются!       — А теперь, — и альфа не договорил, посчитав это лишним, но всё же рукой указал на дверь, давая тем самым ускорение покинуть помещение.       Тот, сообразив, что ему здесь больше не рады, сглотнул слюну и, потупив взор, быстро вышел из кабинета, оставляя после себя приторный аромат.       Какое-то время директор стоял и смотрел в окно, потом глянул на свои бесчисленные награды и достижения, и глубоко вздохнул, потирая лицо руками.       — Ну почему всё так тяжело? — спросил он у самого́ себя и снова сел за стол, приподнимая экран ноутбука, сразу спотыкаясь взглядом в огромный шрифт.

«ТЫ МЕНЯ НЕ ЛЮБИШЬ!!!»

«Я тебя люблю!»       Напечатал Юнги ниже, глядя, как под именем «Буба» пляшет текст, «Буба печатает...»       — Да люблю я тебя! — он уже это говорит вслух, вскидывая руки и мысленно посылает вайбы, и снова печатает. «Ты самое дорогое, что у меня есть! Ты же знаешь...»

«НЕ ЛЮБИШЬ...»

      Появляется снова и Юнги падает на спинку кресла, выстанывая гласные буквы.

«ТЫ САМ МНЕ СКАЗАЛ ОБ ЭТОМ! ВЧЕРА! ЗАБЫЛ?!»

«Я этого не говорил!»

«ГОВОРИЛ!!»

«Я сказал, что так много не нужно заказывать, Буба, не переворачивай слова!»

«МОЖНО ПОДУМАТЬ, ЭТО НЕ ОДНО И ТО ЖЕ??»

      И пальцы альфы застучали по клавиатуре, пока сам Юнги уже закипал. «Я люблю тебя, не говори глупостей! Я просто прошу тебя, Бубочка, ну зачем тебе столько всего?»

«ЭТО ВСЁ МОЁ И ЭТО ВСЁ МНЕ НАДО!»

«Пожалуйста, Буба, не кричи на меня... Я же сказал тебе, что я буду занят, сегодня запара на работе!»

«И Я ТОЖЕ БЕЗ НАСТРОЕНИЯ!

И ВООБЩЕ!!

Я ХОЧУ КОНФЛИКТА!»

       «Я немного занят, наберу чуть позже! 💋 А пока можешь себя накрутить, чтобы у тебя было больше аргументов!»

«ЮНГИ!!! Я С ТОБОЙ НЕ РАЗГОВАРИВАЮ!!!»

«Я вижу, Бубочка!»

«А ЗНАЕШЬ ЧТО?

Я ПОЙДУ УЧИТЬСЯ ИГРАТЬ В ИГРУ «ПОХЕР»!

ОФИГЕНСКАЯ ИГРА, ЕСЛИ ЧТО!»

«Пожалуйста, Бубочка... Не кричи на меня... Я скоро вернусь.»       А потом началось...       «Буба» на том конце провода действительно начал исходить на какашку. Буковки плясали, потом замирали, потом опять плясали, и Юнги смотрел, как «Буба пишет...» ещё долго будет по волнам ходить.       Он выкурил сигарету, потом ещё одну, а потом и кофейку успел попить, а «Буба пишет...».       Его Чимин, как макака с гранатой, никогда не знаешь, когда жахнет, но это точно будет весело, или... скучно не будет. И вот, наконец-то, всё затихло... «Буба» больше не пишет, какашки закончились. Главное – высказаться! «Тебе стало лучше?»       Он не будет спрашивать в другом тоне, по типу, «Ну шо, выпотрошил душу?», или, «Всё сказал?» Он его ласково спросит, ибо знает, что когда он вернётся домой, на него заскочит эта панда, в сиреневых трусиках и маечке, и будет висеть на нём, временами сползая вниз, бо жопка выросла малёхо, но Юнги это так нравится...       Смс-ка осталась без ответа. Юнги ещё с минуту смотрел, начнут ли плясать буковки, но нет... Он вздохнул глубоко, и тут, как бы по закону жанра, нужно бы разозлиться, швырнуть чего-нибудь об стену, жар выпустить из себя, но нет... Альфа наклонился над столом, расслабляя спину, и засмеялся, представляя свою невозможную Бубочку, как он там сейчас на какашку исходит! И Юнги готов и дальше терпеть этого мелкого проныру, а потом и ещё дальше, и ещё...       И эти его вечные хотелки скоро альфе поперёк горла встанут, но он готов и дальше терпеть эту секту «Диких ягод», в которой его Буба надолго, если и не навсегда!       И в их доме все мусорные пакеты уже давно стали одного цвета, ярко-сиреневого, и ставить это всё уже некуда, но Юнги готов терпеть и это, только бы Чимин был счастлив...       — Ну что ж, — сказал он вслух, а сам подумал, что молчание – это талант, а вот для Чимина пытке равносильно, — Применим другую тактику, — и он быстро начал печатать, хитро́ глядя в экран ноута, с уверенностью зная, что это сработает. «Как ты смотришь на то, чтобы сегодня напиться в каком-нибудь хорошем заведении?»       Несколько секунд было полнейшее «молчание и игнор» от Бубы, а потом буковки заплясали...

«Мне нечего надеть...»

      Ну, не кричит капслоком, и это уже хорошо! И Юнги, как великий провидец, знал наперёд, что его мальчик ответит! «У тебя же много барахла!»

«В этом барахле, между прочим, я уже напивался, мне нужно новое!»

      Юнги засмеялся, не в силах сопротивляться этому несносному омеге, который превратил его жизнь в нескончаемый океан эмоций. «Вечером поедем выпьем что-нибудь, готовься!»

«ТОЛЬКО ВЫПЬЕМ?»

«Чимин, не повышай на меня буквы!»

«А ТО ЧТО?»

      Он смотрел, как буквы заплясали, и, не дожидаясь, пока этот человечек выскажется, закрыл ноут, оставляя Чимина наедине с самим собой, и засмеялся, падая в кресло.       И перед глазами всплывает картинка, как Чимин, та самая подвыпившая обезьянка с гранатой, высказывал свои соображения по поводу... Хотя эти поводы Юнги и не помнил, но бредни от омеги лились сплошным потоком! И это нужно не просто запоминать, а лучше снимать на видео, вот Юнги и снимал, так сказать, компромат готовил на своего неугомонного. И этот шкет, с полотенцем на голове, ходил и декламировал какие-то стихи великого поэта, как-то там имя его, запомнить просто невозможно, но Чимин по-своему излагал мысли, пока их было возможно изложить!

Я достаю из широких штанин хер, с консервную банку!

Смотрите, завидуйте!!

Я гражданин, а не какая-нибудь гражданка! *

      А потом его пёрло на философию, и Юнги опять-таки слушал, да и смотрел тоже, надрывая живот, как это чудо, в сиреневой пижамке, высказывает какие-то мысли, но со стороны это казалось полным бредом сумасшедшего! Но это же только для недалёких людей всё кажется непонятным, а Чимин трепыхался, по полной, так сказать, тряся своими микро-пальчиками.

Када, а-а-а, знаете... Мы... Календарь Майя... Нет, мы не будем!

Спички, консервы!!

Далай-лама!

Света не будет!!

Фотоны, фонарь...

Включил кто?!

Ни-ко-го!!

И когда ты сидишь, и...

Кто... Аллё!?

Страшно?! Но-о...

Каждый человек...

При всём...

Двадцать восьмой год..!

Мы не будем запускать!?

А потом... Опа, пресса, и что??

Никому! Никогда!! Ничего не было нужно!!

Камаз?? Да!!**

             А потом его окончательно рубило в сон, и Чимин падал на подушку, пока Юнги заботливо укрывал эту непоседу и своё неспокойствие, любуясь этой милой моськой. И удивлялся, как в этом маленьком омежке такой потенциал сокрыл, и всё это досталось ему одному. За какие такие заслуги..?       Зная наперёд, что дома будет треш, альфа посмеялся, и вышел из кабинета, кивком головы поздоровавшись с медбратом, который тараторил кому-то по телефону,       — Ой, ты знаешь... — воодушевлённо говорил тот, — Я на Вайлдберриз такое заказал...       А у Юнги в глазах опять этот сиреневый цвет нарисовался, как проклятие и бич всего человечества. Он посмотрел вслед убегающему сотруднику и вдохнул глубоко.       — О Господи... — пробурчал Юнги, глядя ему вслед — Никто от этого не застрахован... — сказал он самому́ себе, и пошёл по коридору, явно представляя, как там Чимин исходит на новую какашку, выжидая ответ от своего любимого Юнги, или может быть он уже залез в тик-ток, ну или сидит на Вайлдберриз, и листает ленту, уже соображая, чем ещё можно захламить их дом, наказывая альфу по-полной!

🤍🤍🤍

      Аудитория гудела, как пчелиный рой. Яркие лучи солнца слепили, отбрасывая блики по белым стенам, от которых хотелось спрятаться, или просто закрыть глаза. Запахи смешались, превращая, некогда свежий воздух, в густой и тяжёлый.       Утро ему далось непросто, хотя он должен чувствовать себе удивительно и хорошо, но... Хосок чувствовал себя...       Нет, не на грани, а где-то на седьмом небе, и именно это и пугало его. И возбуждало... И бередило сердечко... И он ловил себя на мысли, что боится вдохнуть поглубже, распугав тем самых бабочек, что так бессовестно порхали внутри него. Всё складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой, или это и была та самая правда?

⏳⏳

      Утром, после чудесно проведённого вечера, и не менее сумасшедшей ночи, Хосок проснулся один в большой кровати. Ему было двояко – и хорошо и тревожно. Он слушал звуки, а потом оделся, накинув на себя рубашку, и пошёл из комнаты, заставая Дон Ука на кухне, стоящего возле плиты.       Кофе дымился в турке, на сковороде жарились блины с мясом, а в животе Хосока творилось что-то невообразимое.       Мужчина услышал лёгкие шаги, или он просто почувствовал, что уже не один, но не стал оборачиваться, давая бете свободно оглядеться. И только потом, раскладывая завтрак по тарелкам, он улыбнулся ему, опять-таки, стараясь не напугать своим напором парня.       — Доброе утро...       Лёгкое приветствие, потом такое же прикосновение пальцев к голове, потом мурашки, и бету снова охватило то самое волнение, или блаженство, или...       — А что ты делаешь? — вопрос, конечно, исключительно для знатоков, и Хосок понимал, что выглядит более, чем глупо, ожидая от альфы что угодно, но Дон Ук спокойно посмотрел на Хосока, замечая, как тот прятал яркие глаза.       И да, он мог бы сказать что-то невпопад, например, «пылесошу», дабы разбавить шуткой их совместное утро, но он задержал на нём свой умный взгляд, а потом...       — Ты прекрасно выглядишь в моей рубашке, — и только сейчас бета захлопал ресницами, проводя руками по чужой вещи, чувствуя себя доне́льзя глупо, — Мне нравится... — и добавил в том же тоне, — Я готовлю нам завтрак, ты присоединишься? — и альфа, отступив от стола, жестом пригласил бету сесть, сразу отодвигая ему стул, — Я не знал, что ты любишь есть по утрам, — Дон Ук замялся, но потом, подняв прямой взгляд на Хосока, продолжил, — Но у меня есть намерения научиться, — слова полосонули по сознанию беты, и он на секунду оторопел, и понял, что альфа делает всё, только бы не растревожить чувственную натуру парня.       И больше ничего лишнего, только улыбка и приглашающий жест позавтракать вместе.              Они сидели друг напротив друга, чувствуя неловкость, пока Хосок пытался шутить, прикрывая шутками неловкость, между делом роняя начинку из блинчика, а потом и сам блинчик изо рта. Дон Ук протягивал к нему руку, едва касаясь губ напротив, пальцами стирая с самых уголков масло, успевая обвести их полноту по контуру, а Хосок кашлем заходился от неловкости.       Неловкость между ними так и сквозила, как сквозняк...       И бету прошибало мурашками изнутри, когда он вспоминал, какой была неспокойной их ночь...       Боже... Разве так бывает?       Дон Ук из-за стола вставал за салфетками, только бы не смущать бету, а сам Хосок не знал, с чего начать разговор.       А нужно ли?       Наверное да, и слова как-то сами полезли из него, и он едва смог осознать, что он говорит это вслух.       — То, что было между нами... — таким тяжёлым кажется начало, и таким тяжёлым становится воздух между ними...       — Нет... — и нужно было бы альфе оставить приборы возле тарелки, сжать пальцы в замочек, глядя поверх костяшек на того, кто перед ним, и задаться вопросом,       «А нужно ли это всё мне...»,       но Дон Ук продолжал есть, хотя вкус блинов бесследно исчез, — Только не говори мне, что это... Было ошибкой... — у альфы как-то получалось оставаться на плаву, но руки отчаянно тряслись.       — Нет... — Хосок смотрел куда-угодно, но только не на этого импозантного мужчину, — Но я... боюсь... — прошептал бета и посмотрел на альфу, вкладывая в этот взгляд все свои чувства и эмоции, а ещё и ощущения, сплетённые в непонятные и жаркие узлы.       — Меня, бояться не сто́ит, я могу доказать, что я совсем не опасен, — и альфа, не давая опомниться, встал из-за стола, наклоняясь к красивому лицу парня, и коснулся его губ...       И совсем не в глубоком поцелуе, отнюдь... И в этой неудобной позе Хосок замер, боясь пошевелиться, когда полные губы целовали его поверхностно, а он, как юнец, впитывал в себя его касания. И он мог себе признаться, что Дон Ук – это тот, в чьих объятиях ему было хорошо... И даже сейчас, в этой неудобной позе, когда его голова максимально по́днята, а чужие губы совсем не желают его поглотить...       Они отстранились друг от друга, и альфа вернулся к завтраку.       — Мне кажется, что тебе не понравилось... — а Хосок не мог переключиться с поцелуя на диалог, — Блины... — сказал альфа тихо, и бета не сразу понял, что отвечает по-честному, откровенно, словно загипнотизированный кролик.       — Они слишком промаслены, — и только сейчас до него дошло, что он опять-таки, сказал это вслух...       — Никогда не поздно научиться чему-то новому, — и тем не менее Хосок доел свои блины, — Омлет? — односложно спросил альфа, глядя, как Хосок, этот милый мальчик, снова переключает тумблер в своей голове, — Или ты предложишь что-то другое? — он наклонил голову вбок, ожидая чего-нибудь, но никак не это...       — Почему у тебя такие губы..? — да что с ним сегодня такое происходит?! — Они такие... — сладкие, он бы сказал, но,        — Красные... И красивые... Ты что-то используешь для губ?       «Браво, Хося, браво, Гриффиндору сто очков за тупость!»       — Нет... Я не пользуюсь помадой, они такие и есть, — альфа отпил кофе, глядя на Хосока, как у того в глазах сплошная пустота и улыбка, как у ребёнка... — Это всё благодаря моим родителям, — без тени насмешек сказал Дон Ук, не подавая виду, что он хотел бы рассмеяться, наслаждаясь таким бетой, — Я за всё благодарен им, — сказал он в заключении, кивая головой.       — Да... — согласился с ним Хося, — Ты... — «Ты такой клёвый...», так и хотелось сказать, но на сегодня все награды закончились, и Хосок пожал плечами, а потом...       Кто из них встал первым, а может быть это было их обоюдное решение, но они так синхронно потянулись навстречу друг к другу, совсем не замечая, как разлился кофе от толчка, да и синяк на бедре Хоси – это такая мелочь...       А сильные руки уже прижимали его к себе и сердце заходилось бешеным ритмом... Прикоснувшись пальцем к нижней губе беты, мужчина снова обвёл их по контуру, а Хосок не мог пошевелиться, отчаянно открывая рот, позволяя себя целовать.       — Ты, просто прелесть... — голос альфы стал на пару октав ниже, пока они смотрели в глаза с такого близкого расстояния, и что-то сказочное вершилось между ними, и никаких больше слов не нужно было говорить.       Мужчина прижимал к себе бету, удивляясь такой тонкой талии, заново изучая его изгибы сквозь тонкую ткань своей шёлковой рубашки. Он вдыхал его запах, сравнивая со своим, находя их тандем безупречным; он наслаждался его отзывчивостью и впитывал в себя его стоны. Он запускал пальцы в его пушистые волосы и млел, когда по телу омеги ворохом пробегали мурашки, и снова жадно припадал к полным губам, слушая продолжительный стон, пока входил в него...       — Чёрт возьми... — не выдерживал мужчина, продолжая двигаться в нём, заполняя его тело собою, а губы поцелуями, понимая, насколько они подходят друг-другу.       У альфы перехватывало дыхание, когда он ощущал, как напрягаются мышцы беты, как пульсом бьёт его по телу, как он зажимает его естество, пока тело Хосока сладко изнывает от удовольствия...       А потом они готовили омлет, пили кофе, и Дон Ук рассказывал ему какие-то истории, а Хосок ни одной и не вспомнит, честное слово... Он не мог оторваться от созерцания перед собой этого красивого человека, его аристократические черты лица, его мягкий голос, и как же легко он теряется в этих дебрях...       А потом альфа снял с себя свои часы, надевая их на кисть Хосоку, отчего тот поднял на него удивлённый взгляд.       — Принеси их мне сегодня на работу... — и альфа с таким удовольствием смотрел, как краснеет это красивое лицо, как Хосок упирается своим аккуратным носиком в кулачок, пряча смущение, — Ты ведь сегодня свободен? — спросил он бету, надеясь на положительный ответ, — У меня просто планы, и... — и он снова глянул на паренька, — И ты в них вписываешься очень красиво, — и мужчина опять смотрел, как тот краснеет и прячет свои невозможно красивые губки, — Я подожду тебя к шестнадцати часам? — вопрос для Хосока показался мольбой, или это ему так показалось, — Ты... Ты придёшь? — а вот сейчас это прозвучало очень вопрошаемо, и в душе беты такой пожар разгорелся, который тушить совсем не хотелось...       — Я приду... — в горле запершило, когда он хотел что-то ещё сказать, но альфа, приподняв ему голову пальцем за подбородок, едва коснулся его губ, но от этого нежного, едва уловимого касания, лицо беты покраснело ещё ярче...

⌛⌛

      Дверь открылась, и сразу стало всё стихать. Все глаза, а их было немало, уставились на мужчину, и по аудитории пронёсся шёпот и вздохи омежек, когда учитель положил свой рюкзак на стол, сразу, вооружаясь мелом.       — Сегодняшняя тема...       А, дальше Хосок не слышал...       Он заворожённо смотрел, как учитель Ли проводил свой урок, и только четверть присутствующих слушала, что он говорил, а остальные смотрели на его руки, на его спину, на тонкую талию и выглаженный костюм.       Едва дождавшись окончания лекции, омеги повалили к учителю, поинтересоваться, сможет ли он их принять после пар, так как они... ну... не очень усвоили урок, а в отдельном кабинете это будет намного удобнее.       — Ты забыл у меня часы...       Все повернули го́ловы на чужой голос, окидывая взглядом незнакомца.       — Ох... — и только сейчас учитель Ли отодвинул манжету, «удивляясь своей невнимательности», — И правда... Забыл... — он протянул руку, не беря во внимание протянутые ему часы, сразу притягивая, к себе бету, — Спасибо... — и прям при всех поцеловал Хосока, совсем не замечая пылающих и ревнивых взглядов вокруг них, — Пошли домой? — не дожидаясь ответа, они пошли вместе к выходу, но у само́й двери бета замешкался, оборачиваясь на тех, кто выронил свои челюсти.       — Сучечки... — и он так вскинул бровями, обводя взглядом каждого, кто пускал слюни на его учителя, — Это моё... — сказал он, едва слышно, но его все поняли!       Он выходил из аудитории, столкнувшись взором с Дон Уком, как тот улыбался, не сводя взгляда с такого горячего парня.       — Что? — Хосок вроде и серьёзно глянул на мужчину, а потом расплылся в улыбке, — Всегда хотел это сказать... — и пошёл вперёд, прекрасно зная, что альфа идёт за ним...