Перезагрузка

Заходишь в солёное море по грудь,

И чувствуешь, сколько царапин на теле,

А если бы душу в него окунуть, Мы сдохли б от боли на самом-то деле...

😴😴

      — Оденься, сумасшедший!

      Откуда-то доносился звонкий голос, но Тэхён игнорировал его, полагаясь на волю случая, и сделал ещё один шаг, ступая по опавшей хвое, слушая приятный треск поломанных веток под сто́пами.

      Его рецепторы обдало лёгкостью влаги, сдобренной озёрной тиною, но ему так сильно нравился этот запах, и он зажмурился, когда смотрел на поверхность воды, испещрённую отблесками солнца.

      Он улыбнулся, когда пальцы ног нащупали гладкие камушки.

Вода обняла его ступни, сразу же обволакивая и лодыжки, когда он шёл дальше, ощущая, как вода становится чуть-чуть прохладнее, но оттого и приятнее.

Солнечные лучи вытворяли росписи по его телу, оставляя свой бронзовый отпечаток.

Омега оглядывался, но не видел ничего, кроме леса, пахнущего на многие метры.

      Сквозь мохнатые лапы сосен пробивалось искрящее солнце, своими прямыми лучами разрезая тьму, превращая всё в изумрудное свечение.

Без страха он заходил в воду, ощущая мурашки по всему телу, легко рассекая во́ды озера.

Доплыв до середины, Тэхён заметил небольшую поляну, возвышавшуюся на пригорке, усыпанную белыми цветами.

Выйдя на берег, не чураясь своей наготы, он окунул стопы в первоцветы, погружаясь в их запахе.

Омегу не покидало ощущение, словно кто-то держал его фантомными и сильными руками, пока он ложился на землю, поворачивая голову к маленьким лепесткам, дотрагиваясь до них губами.

Руки раскинув, он на ощупь трогал мягкую траву, а солнце играло бликами в его волосах, и просвечивалось сквозь тонкие веки.

В какой-то миг он услышал треск, словно кто-то пробирался неслышно, мягко ступа́я по земле.

Тэхён обернулся, замечая, как из чащи леса на него смотрели алые глаза.

Они светились, завораживая, привлекая, маня́ собою, как магниты.

Секунды уходили, когда зверь выходил на свет, являя любопытным глазам свою необузданную мощь.

      Тэхён сглотнул слюну, не в силах сопротивляться и убежать, или хотя бы попытаться себя спасти, руками касался шеи, где, в сумасшедшем ритме пульсировала венка.

Не отрывая глаз, он смотрел, как огромный зверь приближался к нему, слегка скаля пасть, обнажая огромные клыки, с которых капала слюна.

И чем ближе он подходил, тем больше он казался.

И чем ближе он оказывался, тем сильнее в теле омеги теплело...      Он зажмурился на мгновение, пытаясь осознать, это по-настоящему, или всего лишь плод его воображения?

      Зверь подошёл к нему максимально близко, и Тэхён поднял на него взгляд, и они встретились, глаза в глаза.

Омегу ознобом пробило, когда он увидел себя в их отражении, и...

В глазах же напротив была мольба...

Слёзы навернулись, а в груди омеги заломило что-то и потребовало вырваться наружу.

Адреналин в животе взбесился, сопровождая всё сильной пульсацией, накаливая его естество неконтролируемой дрожью.

Он даже не был уверен, что сможет сказать что-то, ибо голос замер где-то внутри, застревая огромным комом.

Сердце охватило горячей волной, когда зверь перед ним остановился, наклоняя огромную голову, и Тэхён, абсолютно бесстрашно, протянул к нему свою руку, зарываясь пальцами в густой шерсти.

      Закрыв глаза, он едва дышал, полагаясь только на свои ощущения, боясь прервать это сумасшествие, когда страх смешался с каким-то непонятным вожделением, сбивая омегу с толку.

Он не понимал себя, не мог с точностью объяснить, что с ним происходило, но он отдавался на волю зверя, позволяя подчинить себя его силе.

      И он не боялся...      Подсознательно он понимал, что ему не причинят вреда.

      Утопая в цветах, прикрыв глаза от яркого солнца, Тэхён содрогнулся, когда зверь тёплым носом зарылся в волосы на виске.

Он ощутил его горячее дыхание, а бессовестное тело словно прошибло волнами, испуская рой мурашек.

В конечностях появилась слабость, сродни сладостной истоме, и сердце забилось, как ненормальное.

      Омега двумя руками обнял огромную голову, притягивая к себе, млея от яркого смущения и ощущения, когда огромный язык лизнул его ключицы, а потом Тэхён вспыхнул, когда его мокрый язык прошёлся по его пухлым губам.

Новая горячая волна прошла телом, когда зверь уткнулся носом в живот омеги, и бёдра Тэхёна неконтролируемо взмыли вверх, когда густая шерсть накрыла своим теплом его пах.

Он не понимал себя, но всё же стыдливо раздвигал ноги, а его руки не отпускали длинную шерсть, боясь потерять с ним контакт...

      И в какой-то момент Тэхён застонал, отпуская горло, когда на его естество потекла горячая слюна.

Шершавый язык прошёлся по его телу, и Тэхёну стало всё равно, кто его может увидеть в такой откровенный и постыдный момент...

      Солнце его слепило, трава снизу охлаждала его разгорячённое тело, а зверь уже перешагнул границы дозволенного...

В животе закипало и бурлило, когда огромный язык вылизывал его лобок, спускаясь вниз, туда, где всё так отчаянно требовало внимания.

      Жадное и ненасытное урчание будоражило омегу, а смущающие звуки и ощущения с ума сводили.

Тэхён бормотал что-то несвязное, ронял всхлипы, стонал тихо, когда огромные лапы ложились на его бёдра, когтями прижимая омегу ближе к огромной пасти.      А потом стыд куда-то пропал, когда Тэхён потянул на себя коленки, раскрываясь перед ним, подставляя ему себя, отдаваясь на милость зверя всецело...

      И в голове закружилось, замелькало, рассыпалось на тысячу атомов, когда он почувствовал, как огромный язык накрывает его гениталии, лаская поочерёдно яички и изнывающий пенис, а потом в его голове блеснуло что-то, когда язык стал медленно проникать в него, достигая той точки наслаждения, когда хотелось отпустить себя и взвыть...

      И в этот момент ему хотелось целоваться.

      Целоваться яро и до о́дури, кусать губы и поглощать вкус чужого рта, и он, что было силы, потянул губы в себя, хотя бы так утоляя жажду поцелуя.

Он не мог совладать со своим телом, когда горячий нос утыкался ему в пах, заглатывая маленький член, доставляя омеге дикое наслаждение.

      А потом ему казалось, что его накрывает облаком...

      Он позволял ему вытворять с собой немыслимое, он руки раскидывал в стороны, он взлетал и порхал над землёю...

Его тело бесстыдно толкалось в пасть зверя, толчки языка внутри нарастали с сумасшедшей силой, и ему оставалось совсем немного...

      Один толчок, второй, третий... И последний...

      И его сорвало в ту про́пасть, чтобы сразу взлететь, разрываясь фейерверком.

Его кидало, как пушинку, когда тело достигало разрядки, а зверь не отпускал его, продолжая слизывать его соки...

      А потом Тэхён просто лежал, ощущая, как внутри всё сжимается и трепещет, а рядом урчал довольный зверь.

Дрожащими руками омега водил по его шерсти, а потом развернулся к нему, утопая в его огромных объятиях, зарываясь в его тепле.

Он тонул в небытие, он касался тёплой земли, согретой их телами.

Его тело дрожало, от пережитого эмоционального опьянения, но всхлипы, рвущиеся наружу, оглушали его...      

— Мне плохо без тебя...

      

Тэхён не понимал, как он это говорил, что он думал, что он чувствовал...

Словно само сердце посылало ему эти импульсы, и он не мог их сдержать в себе, выплёскивая из себя свой яд обиды.      

— Мне так больно... — Тэхён хрипел, не в силах сдержать свой порыв,

— Но я хочу рискнуть снова... — он ли это говорит?

      Ему бы только из ума не выжить, ему бы дождаться, когда закончится его персональный ад...

Он словно тот самый бумажный кораблик, окончательно сбившийся с курса, на острых рифах мается, и всё ждёт, когда же засветится в темени его личный маяк...      

— Когда..? — душа вопила за душой, моля небо о втором шансе.       

— Ещё немного... — шептали ему в ответ, и Тэхён совсем не удивился этому, даже наоборот, он ждал, наверное...

      Он сильнее втопился в мощное тело, повергая зверя своей лаской и нежностью, каким-то внутренним чутьём понимая, что это и есть то самое безопасное для него место.      

— Потерпи ещё немного, малыш... Я совсем близко... — Тэхён не мог ответить, только понимал, что его накрывает истерикой, и кулачки сжимали длинную шерсть,

— Ты только дождись меня, родной... — и он тонул куда-то глубоко, в какую-то пучину, в особый мир, захлёбываясь слезами.      

— Я дождусь, — хрипел он забитым голосом и дрожащими губами, и глаза плотно закрывались, унося его в эйфорию...

      И он проваливался куда-то, зная наверняка, что его подхватят сильные руки, пока его душа заревом будет полыхать, превращаясь в птицу Феникс...

😴😴

🤍🤍🤍

      Ещё неустойчивая погода баловалась, как неразумное дитя. Вечерами дождь барабанил по карнизам, и на улицу не хотелось выходить, но уже утром солнце палило во всю, и дышать становилось невозможно.       Несколько ночей было па́рко, и приходилось спать с распахнутыми окнами, чтобы наутро проклинать всё и всех, от потянутых мышцы на шее, и то, что комары на его теле всю ночь устраивали для себя пиршества.       Майское солнце тянуло на улицу всех подряд – и школьников и пенсионеров, а также полчища этих вездесущих комиссий.       Мёдом им, что ли, намазано??       В течении всего дня Тэхён ходил, как сонная муха, заставляя себя сосредоточиться на работе. Но, как говорится, покой нам только снится! Вот и решили все, что скучно вам живётся, товарищи, ой, как скучно!       Ну что нужно людям для счастья?       Правильно – хлеба и зрелищ!       А кто будет управитель этого всего великолепия? Ну конечно же – детские учреждения, кто ж ещё? Мало им забот, наверное!              — А давайте мы устроим для них праздник, и покажем, какие мы с вами молодцы! — радостью растекался методист, тот самый жополиз, выступая перед своей незыблимой публикой, которая от этого слова, как «праздник», сразу впадает в ступор, заменяя его на утренник, — Нам же нужно показать себя с лучшей стороны, товарищи! — и так оглядывает присутствующих, — Ну же, смелее, товарищи, смелее! — подбадривает он всех, соко́лит, а сам зыркает, не пасёт ли его директор, а тот в своём астрале сидит – руки на животе сложил, голову свесил, как великомученик, и сам не жу-жу, молчит, как рыба об лёд. И только движения больших пальцев, вращающихся сами по себе, говоря о том, что директор очень даже присутствует на совещании.       — У кого какие будут предложения, товарищи?              Да какие могут быть предположения??       Им разве давали это «право выбора», только бы показать, что они, как простой народ, тоже имеют свой голос, хотя за них всё давно решили, но таковы правила, или попросту привычки.       Да и разве кто-то не знает, что будет?       Ну приедут они, посмотрят утренник, ну похлопают ради приличия, потом нажрутся, как свиньи, на халяву, и уедут! А тут все должны сотней пота́ми изойтись, чтобы понравиться этой кучке толстосумов!       А потом им выпишут грамоты, на формате А-4, чтобы эта бумажка висела, кнопкой к стене прижатая, и пыль собирала! И уже чувствуют все воспитатели, что опять жопы будут в мыле, но никто из них ничего не возразит, ну если только мысленно.       Рейды комиссии по всем учреждениям, вопреки радости вышестоящих сотрудников, не сулил ничего хорошего, кроме новых людей в стена́х, сующих свои носы, куда не следует.       И приготовления полным ходом начались.       Каждой группе была прикреплена своя головная боль, в виде сценок с подопечными, и разучивание текстов были, как обычно, розданы родителям. Им чё, баклуши бить, что ли?Пусть тоже принимают участие в развитии своих чад!             В актовом зале было не протолкнуться из-за скопления людей разных возрастов и размеров.       Группы менялись, как паровозики, и их маленькие составы сменяли одна другую, в который раз делая репетицию для малышей, которые, ну никак не хотели запоминать свои слова и роли.       Тэхён, взмыленный, как скаковая лошадка, в который раз играл все роли подряд, пока малыши его группы хлопали глазятами, и прыгали на одном месте, как пинг-понговые мячики. А он где-то внутри себя вопил, что,       «Это не то, и это опять не то, и в сотый раз не то!», и молил высшие силы, чтобы они дали ему терпения не облажаться в самый неподходящий момент, ну или выйти сухим, как говорится, из воды. Но малыши, как непослушные котята, разбредались в разные стороны – кому-то на лавочку присесть захотелось, кто-то благим матом орал пописять, у кого-то сопли потекли, а кто-то решил отдохнуть прям на полу!       У них сегодня тоже, может быть, понедельник!       Тэхёну порою казалось, что он здесь по какой-то глупости очутился, и всё это происходит не с ним, а он лишь сторонний наблюдатель, и весь этот сумашедший спектакль его не касается нисколечко! И что эта работа им выбрана была совсем случайно, и чёрт дёрнул его за собой, когда он подавал документы в педагогический колледж, и вообще...       И в какой-то момент он готов был упасть на пол и завопить во всю горлянку,              — SOS!!       И пусть его увозят в дурку, там он хоть выспится от души!Но малышня, видя, что их воспитатель едва не плачет, окружали его и обнимали своими маленькими ручками, даря свою надежду на лучшее, валились на него гурьбой, как котята на маму кошку, и тогда мир становился чуточку лучше...       Да если бы только с детьми было бы хлопотно!       Везде ярко горел свет, и, появляющийся, как из ниоткуда, завхоз, возмутительно тряс руками и щеками, напоминая всем об экономии электроэнергии, выключал все светильники и лампы, которые, по его мнению, горели напрасно. Да разве его кто-то слышал из-за этого шума? Как только он уходил, так всё сразу возвращалось на свои места, ну, кроме нервов, конечно же.       В другом зале, в противоположном крыле здания, готовились столы, которые в ближайшее время будут заставлены посудой из сервизов, и хрустальными бокалами, бо непристало же бояринам есть из простой холопской посуды!       За всем этим рьяно следилось, чтобы приборы лежали правильно, соблюдая весь этикет, а то мало ли что – вдруг не станет кто-то подчеваться яствами, если приборы лежат не с той стороны?!             — Они сюда жрать ходят, или на проверку?       Кто-то из персонала, кто понаглее, или просто уже потерявшие страх, пускали замечания, сказанные в полголоса, но уши и глаза есть и у стен, и поэтому смельчаки, высказав свои возмущения, быстро ретировались, наклоняя головы, чтобы их никто не увидел.       Но что поделать, если комиссия, какая бы она ни была, главная она или неглавная, а жрать же тоже хочется. А вкусно жрать хочется ещё больше, тем более на халяву!       Ну и что, что деньги из бюджета? Или может быть кто-то жаловаться пойдёт в гороно? Ага, держи карман шире! Там тебя так и будут ждать, тёпленького!

🤍🤍🤍            

      — Кто из Вас свободный? — в комнату отдыха воспитателей зашёл охранник, замявшись на пороге.             — Я!! — Тэхён тут же подскочил с места, как мячик             — А что вы хотели? — вяло спросил его музработник, пожилой омега, вечно что-то жующий.             — Там надо... Это... — охранник переводил взгляд с прыгающего воспитателя на кучку персонала.             — Я свободен, я! — Тэхён уже две руки поднял, чтобы его было видно, хотя его же и так видно, — Шо надо делать? — ему, вообще-то, всё равно, что делать, только бы не смотреть на эти рожи, да хоть на цементный завод пойти, там в разы меньше хлопот, — Я - я - я! — тараторил он, прыгая перед высоченным альфой, с опасной надписью «Security», махая перед ним рукой, как отличник за партой.             — Там, это... — и альфа так стушевался, глядя на этого белобрысого омегу, прыгающего перед ним, как Моська перед слоном, — Цветы на завтра привезли... Доставка... — пробубнил он и Тэхён молящими глазками посмотрел на коллег, типа,       «А можно я, ну пожалуйста...», и запрыгал радостно, когда ему кивнули головой, мол, иди.             — Возьми с собой помощника, — крикнули ему в спину, но Тэхён уже никого не слышал и не видел.       Вприпрыжку он побежал по коридору, как освобождённый каторжник, радуясь, что наконец-то он увидит эту долгожданную свободу и вдохнёт свежий воздух.       Уже возле самых ворот он застопорился, когда понял, что сглупил, и конкретно, к тому-же. Из небольшого фургона выставляли цветы в больших ёмкостях, словно тут не садик, а цветочный магазин. Поняв бесшабашность своей затеи, Тэхён попятился назад, но было уже поздно, и его инициатива оказалась просто глупой затеей.       Но, как говорится, назвался груздем – полезай в кузов! Не было печали, купили порося – это именно в его случае!       Уж лучше бы сфилонил, да отдохнул, а теперь – ноги в руки и вперёд, таскать эти вёдра с цветами, чтобы они сгнили в самый-самый подходящий момент!!       Намаявшись, Тэхён, с ещё несколькими тружениками, принимал последнюю партию, когда к ним подошёл методист, рассматривая цветы, корча свою рожу.       И не потому, что не понравились они ему! Очень даже понравились! Но так просто надо! Почему? Патамушта падла!!             — А это... — и молодой курьер потянулся в другой край фургона за документами, — Личная доставка, — и паренёк стал искать по списку, — Господин Хван и...             — Это я сам заберу! — воспылал методист Хван, забегая вперёд Тэхёна, когда курьер вытаскивал оттуда огромный букет роз.             — А от кого это?? — затарахтел Тэхён, — Тайный поклонник, да? — ну ему же тоже интересно!             — Распишитесь, Тэхён-щи, — кинул через плечо методист, отходя в сторону, и омеге ничего не осталось, кроме как расписаться в бланке доставки.              Омега поедал взглядом роскошный букет цветов, белой завистью завидуя какому-то счастливчику.       Они были восхитительны...       Красные розы, бархатные...       На вид казалось, что это были искусственные розы, настолько были они хороши́. Длинные стебли, как один, были подрезаны, едва ли не под линейку. А их аромат... Тонкий, свежий, тягучий... Тэхён невольно наклонился к ним, вдыхая удивительный запах, чувствуя обиду...       Ну почему не ему?!?       А глазки так и порхали, как бабочки, с цветка на цветок, и такое щемящее чувство его накрыло, словно он ворует чьё-то счастье... А если бы это были его цветы? От тайного поклонника, или... не от тайного..? Да какая разница, вообще-то?!       Он так тщетно пытался угомонить своё рвущееся сердечко, заставляя себя отвернуться, и в моменте увидел маленькое послание, спрятавшееся в глубине букета.       — Там что-то есть... — прошептал он, кусая пальчики от возбуждения, — Там послание... — тыкая покусаными пальчиками туда же, — От кого-то... — вот бы ему заглянуть туда, только одним бы глазком, честное слово!       И такое любопытство его накрыло, словно ему опять пятнадцать лет, и на его день рождения ему принесли вот такой же букет роз, ну, только если в сто раз меньше, ну кто же это помнит, но там тоже было послание, и кто даритель, он уже и не помнил, да разве это важно??             — Любопытному омеге кое-что оторвали, не в курсе? — ледяной тон методиста вмиг остудил Тэхёна, и он насупился, чувствуя себя виноватым, — Лучше делом займись! — и омега услышал лёгкое покашливание сзади, отвлекаясь от роз.             — Тут тоже нужно расписаться, — курьер снова протянул ему бланк, глядя на красивого омегу во все глаза, — Я бы хотел, чтобы эти розы были для Вас, — вполголоса сказал ему альфа, и сразу стушевался, протягивая ему большой букет белых ромашек, — А вот это... — и альфа сморщился, протягивая цветы, — Я прошу прощения, — это заметил и Тэхён, как курьер хотел поскорее избавиться от этих вонючек.       Да, это было некрасиво, даже некультурно, но что же поделаешь, если эти цветы...       Такие красивые, казалось бы, цветы, и так несносно воняют??Словно кто-то носки не менял месяц, а потом туда вылили банку скисшего рассола!Наверное сама природа отомстила человечеству, что эти бедные и несчастные цветы претерпевают наказания от людей, когда на них гадают «любит-не-любит», а потом их выбрасывают, такими вот лысыми... Вот и решила, видать, эволюция, наказать людей,       «Вы мне так, а я вам нате, задохнитесь!»       Тэхён принял букет, уже морща носик, рассматривая цветы. Нет, ну действительно же, почему они такие вонючие?! Сравнивая эти два букета, Тэхён почувствовал обиду. Ну почему так всегда?? Кому-то всё, а кому-то... Ромашки вонючие...       Он посмотрел, как методист скрывался в дверном проёме, нюхая розы.             — А от кого они были..? — Тэхён указал пальцем на розы, но тут же почувствовал себя виноватым, из-за своего любопытства, — Хотя нет, неважно... — опустив голову, он пошёл по дороге, не понимая, откуда вдруг взялась такая гнетущая печаль?       Но курьер, выскочив из машины, побежал за ним, листая бесконечные страницы накладных, выискивая нужный заказ, совсем не глядя, слушают его или нет.             — Это для господина Хвана, — альфа смотрел в накладную, где было чёрным по белому написано, что ромашки, вообще-то, именно для какого-то господина Хвана, — А розы... они... от господина... — и альфа застопорился на месте, бормоча что-то под нос, отыскивая нужную графу с фамилией заказчика, — Господин Чон Чонгук... А получатель... Ким Тэхён... — прочитал он, поднимая голову, но дверь перед ним уже была закрыта, а в глазах так и стоял красивый омега с ромашками, и его глаза, полные печали.       Тэхён заходил в свою группу, кивая помощникам воспитателя, которые, улучив пару минут свободного времени, пили чай, тихо о чём-то рассуждая.       — Ого, — протянул один из них, невысокий омега, одобрительно присвистывая, — Ничего себе, — и все заулыбались, когда Тэхён чувствовал себя, как на выставке достижений народной глупости, — А мне вот никто цветы не дарит, — это прозвучало весело, хотя какое там может быть веселье, когда сквозит обидой, — Мне даже полевых ромашек никто не дарит, а тут такие... — да, это не полевые ромашки, конечно, но лучше бы были они, ей-богу – те хотя бы пахнут по-человечески, ну, в смысле, по-цветочному, — А у Вас же, Тэхён-щи, день рождения зимой? — и омега кивнул головой, подтверждая слова коллеги, — Так это тогда, вообще-то, праздник вдвойне! — и он сразу пояснил, — Просто так дарить цветы, это знаете... — и он опять присвистнул, — Кто-то решил Вас порадовать просто так, без повода, а это ещё приятнее, — и все опять заулыбались.       — Так, — не хотелось прерывать это приятное общение, но дела, будь они неладны, — Завтра тяжёлый день, — напомнил он и сам рассмеялся, когда все скривились, — Завтра отдохнём, когда всё закончится, — сказал Тэхён, а сам пальцы в дулю скрутил, чтобы не сглазить...

🤍🤍🤍

      Парковка наполнялась новыми машинами. Оттуда выходили новые люди, новые лица, заплывшие жиром и не очень, и все одинаково оглядывали территорию, уже из-за профдеформации выпуская свои змеиные языки, чтобы, хотя бы на запах определить несостыковки.       И снова дежавю происходит, но это уже давно вошло в норму, что в таких учреждениях, что ни день – то праздник, а по праздникам работать не хочется, но надо.       За суетой мало кто мог увидеть новые шторы, да и сама сцены была украшена берёзовой рощей, сшитой на заказ умелым мастером. Окна также были расшиты на особый манер праздника, недаром же праздник был устроен в честь красавицы Весны, хотя все прекрасно понимали, для кого это делалось.       Стены были украшены веточками сакуры, везде благоухали ароматы свежести, а кто-то уже едва мог дышать из-за изобилия запахов, но молчали, боясь попасть в немилость.       И только в младшей группе стоял особый аромат... Все, кто заходил, оглядывался, потом принюхивался, отмечая про себя ужасный аромат чего-то непонятного. Те, кто был посмелее, так и говорили,              — Тут кто-то сдох? — и воротили носы, стараясь поскорее покинуть это помещение, а Тэхён в который раз вспоминал те розы...       И почему не ему их подарили?       В этих раздумьях он и не замечал, как время уходило, как сутолока увеличивалась, как вокруг него кружились люди, дети, персонал, стены...       И предчувствие чего-то его не покидало, раскалывая его на части. Фразы коллег заглушались тяжёлыми ударами пульса по вискам, и Тэхён хватал себя на том, что у него дрожат кончики пальцев. Какой-то холод его пронизывал, и он так отчаянно мотал головой, стараясь отогнать от себя волнение.       Омега смотрел в глаза напротив и едва понимал, что Хосок потирал ему руки, а потом он снова уводил его в их укромное место, отпаивать волшебными настойками.       Несколько стопариков, (да-да, на рабочем месте нельзя), а потом и несколько минут праздных разговоров на отвлечённые темы, и Тэхён чувствовал себе гораздо лучше.       Но чувство дежавю его не отпускало. Словно он застрял в своём личном дне сурка, и он, с завидной периодичностью, появляется так некстати.       — О нет... — выдыхает Тэхён, ошарашенно глядя на «публику» в первых рядах, стараясь обработать увиденное и отключиться, хотя бы на время выступления, — Нет-нет-нет... Только не это...       Выступать перед зрителями всегда сложно, даже если это родители малышей, а их очень много. Публика всегда разная бывает – требовательная, спокойная, порой совсем неприметная, состоящая из десяти зрителей.       Но эта публика была особенная.       Они сидели и выжидали, когда перед ними появится самая младшая группа, завершающая. Их лица выражали недовольство, тут уж ни дать ни взять. Привыкшие ко всему лучшему, их сложно было удивить, тем более покорить чем-то особенным. Их кислые рожи так и источали особый смрад, похлеще, чем ромашки!       Тэхён сдерживал себя, держа за руки своих маленьких подопечных, и слушал их щебетание, пока его сердце прыгало наряду с их маленькими ножками.       Конечно, комиссия не была первой, не станет она и последней, к сожалению, но Тэхён очень волновался – всё-таки это его любимая работа.       Стиснув маленькие ладошки, он шагнул вперёд, под жидкие аплодисменты присутствующих, в который раз напоминая себе и успокаивая, что это очень скоро закончится.       Одетый в белом балахоне, с приклеенными листочками по ткани, с красивым венком на голове, Тэхён напоминал саму́ Весну-красну, пришедшую к ним на праздник.       Зрители аплодировали, особенно те, что скрывались за задней сценой, подбадривая свого коллегу, пока толстосумы выдавливали из себя подобие улыбок.       Но были и такие, которые очень уж ответственно подошли к мероприятию, и активно выискивали кого-нибудь, кто бы черканул им номерочек этого омеги, в белом балахоне, который так и наяривал по залу, изображая из себя Весну.       А Тэхён весь в музыке испарился...       Его, словно, ветром поднимало, пока он на цыпочках кружился, а вокруг него кружились его дети, изображая опавшие лепестки цветов сакуры, и так и оставались лежать на полу, вытягивая руки к небу и солнышку... Боже, какая прелесть...       Один только взгляд жадных глаз на этого омегу, и сердца́ альф буксовали, застрявшие бесповоротно и надолго.       — Красивый... Какой же он красивый... — шептались между собой мужчины, и подвисали, не сводя глаз с этого омеги.       От него веяло лёгкостью, и чего греха таить, сексом... Но было в нём что-то недоступное, неприступное, как крутой обрыв, манящий своей опасностью... Им хотелось любоваться, им хотелось обладать, перед ним хотелось упасть в ноги и молить о милостыни, о прикосновении... Хотя бы о взгляде молить, не надеясь на что-то бо́льшее.       Альфы украдкой поглядывали на своих коллег нежного пола, обделённых мужским вниманием, которые ядовито рассматривали танцующего омегу и переваривали слова мужчин, недовольно фыркая.       А они что??       Вообще, что ли, некрасивые??       Музыка затихала, заставляя и зрителей умолкать, и внимать волшебному действию, происходившему на сцене.       Малышня всё также лежала на полу, пока сама Весна обходила их поочерёдно, лаская своим теплом, дотрагиваясь до каждого ребёнка, возвращая к жизни «опавшие лепесточки сакуры». Дети вскакивали, радуясь, что их вернули к жизни!       А потом Тэхён, обращаясь и к публике и к детям, обежав круг, ходил между ними, спрашивая своим волнительным голосом.       — Дети, а вы знаете, кто я? — Тэхён так по-настоящему играл свою роль, касаясь малышей руками, ожидая от них правильно выученного текста, — Как меня зовут? Скажите же...       Ну конечно же, они знают!       Чё бы не знать-то?       — Сонсэнним Тэхён! — прокричали дети хором и были правы! Не, ну а шо?? Он же их сонсэнним?!       Все, кто был в зале, громко рассмеялись, ну а дети... А что дети? Ну весело же! Вот они и захохотали со всеми, если их любимый учитель улыбался широко, поражая своей красотой всех присутствующих мужчин.       Да разве кто-то знал из них, что у них серьёзная конкуренция имеется? Кому-то разве было важно, что за этим спектаклем уже следили пара чёрных глаз, стоя тихо в углу, не вызывая ни вопросов, ни внимания к своей персоне. В шикарном костюме, высокий и крепкий, этот альфа отличался от многих людей в этом зале, возможно и более состоятельных, чем он сам, и более зрелых. Но всё же не выказывал своего присутствия, скрываясь за многочисленной публикой. От него веяло статусом и внутренним достоинством. И его никто не трогал, да и никто не замечал, как он нередко подвисал, пялясь на омегу в белом балахоне, очень уж напоминающем ему их старую простынь, которую однажды они порвали... Случайно... Пока испытывали её, так сказать, на прочность... И этот таинственный человек совсем не ожидал, что снова увидит это произведение кустарного искусства, хотя Тэхён обещал, что обязательно выбросит её, но, пригодилась она, чертовка!       Тэхён наклонился над ребёнком, что-то нашептывая на ушко, пока все малыши ждали, что же будет дальше, а потом,       — Скажи мне своё имя, моя маленькая омежка? — спросил Тэхён-Весна у маленького актёра, но ребёнок, видимо, забыл слова, хотя по роли он тоже, как и все, должен был сказать, что он маленький цветочек сакуры, но что-то пошло не по плану.       — Ягодка твоя ненаглядная... — произнёс ребёнок дрожащими губами и гундосым голоском, едва сдерживая слёзы, хлопая глазками, — Вы меня забыли, да, сонсэнним? — малыш скуксился, готовый разреветься, что учитель его не узнаёт, и присутствующие в зале опять рассмеялись, умиляясь милому ступору малыша.       И все услышали, как кто-то, из-за кулис, многократно суфлирует детям, что это сама Весна к ним в гости пришла! И пока до малышей доходило, они смотрели на своего сонсэннима, переводя глазами на подсказчиков, а потом...       — Весна!! — закричали они хором и радостно запрыгали на месте.       Ну и слава тебе, Господи!       И всем даже легко стало, что всё вырулилось куда нужно, и даже тот, кто стоял в самом углу зала, выдохнул, уже по-настоящему переживая, чтобы представление не сорвалось, и всё закончилось, как нельзя лучше.       Овации ещё долго звучали, зрители на «ура» приняли концерт маленьких актёров с их воспитателем.       Особенно с их воспитателем!       Актовый зал опустел, и уже через полчаса на этом месте тихо гудел пылесос, пока вся масса взрослых перетекла в другое крыло здания, где уже давно столы ломились от яств, и соджу текло рекой, а дети разошлись по группам, на обед.       — Ну и чего ты приуныл? Всё же хорошо прошло! — в комнату зашёл Хосок, сразу набирая воду из кулера, поглядывая на друга, замечая, как тот опустил голову, — Хочешь пойти с нами погулять? — попытка не пытка, и бета знает наверняка, что Тэхён откажется, но чем чёрт не шутит, — Будет весело, вот увидишь, — только сказано это было совсем невесело, — Или в кино, давай, сходим... — и Хосок сразу поменял тактику, — Вдвоём давай сходим, я скажу ему, что мы пойдём с тобой вдвоём, — омега прекрасно понимал, о ком говорит Хося, но портить вечер другу своей кислой физиономией он не захочет, — Ну брось ты... — Хосок смотрел, как Тэхён обрывал далеко не первую ромашку, как их белые лепестки валялись большой кучкой на полу.       Он смотрел на друга, как омега едва сдерживал слёзы, как он губы поджимал, а его подбородок дрожал.       И знал же, что так болит только любовь... Что она ломает изнутри, что она и лечит и калечит... Что она крылья даёт и их же отнимает... И помочь ему так хочется, и самому стыдно становится, что у них с Дон Уком всё так хорошо складывается, а Тэхён... Горемыка его горемычная...       — А давай мы с тобой...       — Хватит наказывать эти цветы, — голос, раздавшийся у дверей, всполошил их обоих, и оба они повернулись, глядя на Чонгука, — Они уже лысые, а ты их всё рвёшь и рвёшь... — альфа стоял, оперевшись о дверной косяк, сложив руки на груди.       — Я, наверное, пойду... — шепнул Хосок, вскидывая бровями, заговорщецки глядя на омегу, и сразу зыркнул на альфу, — А для посторонних вход, вообще-то, запрещён, — язык без костей, вот бета и не будет молчать, — Где ваш пропуск? — и Чонгук бы сказал ему где, и локацию указал бы, но знает, что он сейчас не в дамках, и поэтому умничать они будут где-нибудь на нейтральной стороне, — И вообще, — закончил свои угрозы Хосок, прищурив глаза, посмотрел на альфу, — Я буду недалеко, а ты свисти, если что, — эта фраза уже была адресована омеге, — А то ходят тут всякие, — это уже снова обращение к альфе, — Потом срача́ не оберёшься, — ну прям щедрый Хосок, слов не пожалел, и пошёл из комнаты, не забыв при этом зыркнуть напоследок на альфу, и показать ему, что он за ним, вообще-то, наблюдает, ткнув на расстоянии в него двумя пальцами.       — Зачем пришёл? — прозвучало голосом дрожащим, но Тэхён и этому удивился – как вообще он смог что-то выдавить из себя, — Заняться больше нечем? — он бы и промолчал, как подсказывал ему разум, но разум нечасто бывает с сердцем заодно, — Или просто мимо проходил? — «ну так и проходил бы дальше» застряло где-то в гло́тке.       — Да нет, не мимо, — тихо ответил Чонгук, прекрасно понимая, что это сейчас темперамент омеги вносит коррективы, прикрывая грубостью ранимую душу, — Я сюда шёл, — «я к тебе шёл», звучит между строк, — Увидеть тебя хотелось и поболтать... — «поболтать...»!       И как бы врезать себя по морде, но он молчит и на омегу смотрит, как тот вдруг в спешке делами занялся активно.       — Ногами болтай, — выход прям так и нашёлся у омеги, только противно самому стало за такую грубость, но его ж прёт, — Сядь на скамейку и болтай, — ну а что он ему ещё скажет – тут зуб на́ зуб не попадает, и слова́ какие-то дурацкие с него летят, как пух с тополя, и тишина становится такой густой-прегустой, как кисель разлитый – а на нём поскользнуться можно, аж бегом!       Тэхён взгляд отводит, а потом опять на альфу смотрит, ру́ша своей откровенностью. А Чонгук молчит, чувствуя, как его любовью прожигает насквозь, пока глаза омеги, как костры, – так и пылают и кричат навзрыд. И кажется, что последние нервы с них порывами ветра срывает, и пульс по венам гоняет, оголяя их любовь истерзанную.       — Всё, что с нами стало – это только лишь моя вина, — тихо сказал Чонгук, пока Тэхён едва дышал, в руках полотенце сминая, — Я бы отдал всё, чтобы начать сначала, — секунды убегали, а они так и стояли в этой тишине, погружённые в одну стихию боли.       — Я так долго был один... — прохрипел Тэхён после тяжёлого молчания.       А слова так и просились наружу, и не просто их сказать хотелось, а выкричать, вырывая всю боль из себя. Как он закрывался в себе, как май путал с лютой зимой, как много ему хотелось сказать, а он и говорил, утопая в слезах и своей подушкой глушил крики. И во снах его догонял, босиком по снегу за ним мчался, а потом и по стеклу бежал, боли не замечая... А утром просыпался, как живой покойник, и небо молил, только бы его из памяти искоренить...       Чонгук же сравнивал себя с бутылкой рома горького, как напивался он, как испивал до дна, но хмельным не оставался. И всё видел глаза эти бездонные, как тухли они, пока он за свои слова не отвечал. А потом он пустоту обнимал, и гнался за его фантомом... И каждый раз понимал, что многое о́тдал бы...       За его голос сам бы и онемел, за его глаза сам бы и ослеп... И он сигаретами себя травил и горьким снадобьем травился... Но душа... Она так и оставалась в кромешной темноте, пока его свет таял без него.       Молчание затянулось...       И уже не хотелось выяснять, кто виноват, кто нет... Они просто молчали... А вокруг них всё кричало и вопило, как электрическая дуга.

Я по тебе больше целого мира скучаю, даже если ты бываешь не прав...

И даже, засыпая в своей кровати, я представляю, как ты спишь, где-то там далеко, на краю вселенной...

Далеко от меня...

И мне хочется поправить одеяло, или твой мир, если он не в порядке...

      И как же доверить ему себя, если осталось так много предрассудков и вопросов, но Чонгук, не дожидаясь, когда кто-то из них проронит ещё одно слово, подошёл к Тэхёну, заглядывая в перепуганные глаза, прошептав одну простую фразу,       — Всё будет хорошо, я обещаю...       И сердце в груди омежьей застучало, словно ему снова шестнадцать, и в голове сбой какой-то произошёл, когда он поднял на альфу свои заплаканные глаза, а там... А там в них вся вселенная отображается, и какие-то вибрации, словно азбука морзе, набирала одни и те же точки и тире.       Люблю... Люблю... Люблю...       Тэхён вздрогнул, прикрывая глаза, когда альфа оказался слишком близко, касаясь с омегой телами, и первая мысль Тэхёна была – схватиться за что-нибудь, только бы не рассыпаться... Дрожащей рукой он опирался о стол, а ноги предательски тряслись, но близость мужчины была так подавляюща. И он бы отошёл в сторону, оставаясь на плаву́, но Чонгук не дал ему развернуться, обращая на себя внимание.       — Я тебя до сих пор не забыл... — они стояли так близко, и альфа касался руками его предплечий, — И всё ещё... Люблю... — тяжёлый выдох, словно камень с нежной души свалился, — Я выбираю тебя... Нас выбираю... — Тэхён не выдержал своей тяжести, упираясь на его грудь, — Я не могу обожать тебя на расстоянии, Тэхён, — Чонгук очень медленно прижал к себе омегу, чувствуя, как и сам рассыпается от той боли, что сам же и причинял ему, что всё это время была в этом хрупком теле сокрыта, — Мне только один шанс нужен... Последний... И другие мне не нужны... — и он снова целовал его нежно, почти неощутимо, а Тэхён плавился, и ноги ватными становились, а потом альфа обнял его, и омега обвил руками своего мужчину...       И внутри всё затрепетало, взмывая куда-то, и просилось наружу, прокричать небу, что ничто не ценно! Ни цветы, ни подарки – нет, это не то счастье!       Счастье – это прижиматься к нему, ощущая как его сердце колотится с его сердцем в унисон, и просто быть рядом...       — И сколько бы ты не гадал на ромашках, я всё равно тебя люблю... — прошептал Чонгук омеге в макушку, и Тэхён засмеялся, сквозь слёзы, но засмеялся же, — А мои розы..? Ты разве их не получил? — робко спросил Чонгук, боясь услышать ответ, и сам же и ответил, — Я прислал для тебя розы... – он хотел ещё что-то сказать, но Тэхён резко отодвинулся от него, заглядывая в глаза.       — Какие розы..? — его лицо выражало несколько эмоций – от удивления до... удивления в квадрате.       — К-красные... — промямлил Чонгук, не понимая, в чём дело, — А нужно было... белые..? — и сам уже готовился к первому своему косяку в их новых отношениях, — Что..? — душа в пятки шуганула, когда Тэхён стал в свою бойцовскую позу – руки в боки, голова в сторону и вниз, зубы стиснул и губы в дулю, а альфа уже и перекрестился мысленно, — Что я уже не так сделал?! — а сам смотрит, как с его омегой метаморфоза происходит, прям на его глазах, и это ничего хорошего не сули́т! — Тэхён... — ну может хоть что-то получится, а?        Но, видимо, нет – там уже пожар нешуточный разгорался, да и лезть туда, в самое его пекло – ни-ни-ни!       — Сядь тут, руки на коленки и сиди, жди меня! — рыкнул Тэхён на альфу, и тот, не посмев ослушаться, опустился на стул, глотая огромный комок страха, — И не дай Бог, я приду, а тебя не будет на месте... — и Тэхён, чтобы альфе лучше дошло, что он не шутит, пригрозил ему пальцем, тряся им пряд перед ошалелым лицом Чонгука.       Схватив ободранный им же букет ромашек, омега стукнул ими несколько раз по столу, чтобы и последние несчастные лепестки осыпались с них, являя, от некогда красивого букета, пусть и вонючего, палки, с жёлтыми пучка́ми на верхушках.       — Ну сука! — зарычал Тэхён, выбегая из группы, тут же врезаясь в Хосока – тот видимо никуда не собирался уходить, а сидел на стрёме, — Ну жаба загребущая! — и бете досталось, когда Тэхён и его оттолкнул в сторону, спускаясь вниз по лестнице.       — Ты куда?? — крикнул он, но того уже корова языком слизала, — Шо уже случилось? — Хосок зашёл в группу, замечая сидящего на детском стульчике альфу, в полнейшем ступоре, — Шо ты уже ему сделал? — с кого-то ж нужно начать выдавать люлей.       — Ничего я не сделал! — ошеломлённо ответил Чонгук, а в глазах всё стахом заволокло, как туманом, — Или сделал..? — и руки на груди кладёт и поди пойми, что сейчас было!?       Чонгук огромными глазами смотрел, как бета убегал туда же, ну а что ему оставалось делать – тоже бежать, да поскорее, пока те маленькие люди не проснулись!       Тэхён бежал по коридору, а в глазах молнии сверкали, и в памяти, на повторе крутилось, как они цветы принимали, и едкая рожа методиста Хвана, со змеиной улыбкой и его фраза,       «Любопытному омеге кое-что оторвали, не в курсе? Лучше делом займись!»       И Тэхён уже совсем не «в хлам», а очень даже ого-го, и по наглой роже руки так и чесались проехаться. И не дай Бог, кто-то бы встал на его пути, напоминая, что нужно успокоиться!       Да и как можно быть спокойным, если у него сейчас все клетки нервные, и до пиздеца бешеные!?       Дёрнув на себя ручку двери, Тэхён не вошёл, нет, влетел в кабинет, где сидели методист и бухгалтер. И там ещё, то ли на всю удачу, то ли ещё на какой-то хер, был и сам директор, обсуждая рабочие моменты.       — Вас, учитель Ким, стучаться не учили? — зарычал Хван, поднимая свою огромную сраку со стула, окидывая взглядом присутствующих, — Потрудитесь выйти из кабинета и зайти, как полагается!       — А полагается ли Вам, уважаемый, — Тэхён произнёс это слово с гадливостью, да и с прищуром глаз, — Воровать чужие вещи, а!? — Хван захлопал глазами, открыв рот, в опупении глядя на это безобразие, — Вы присвоили себе то, что не было Вам предназначено! — и Тэхён уже нашёл её, свою пропажу, стоящую в большой вазе на полу – роскошный букет красных роз явно был в этом террариуме не к месту, — Это мои цветы! — и он, не мешкая, подошёл к столу методиста, бросая оборванные ромашки на стол, — А это Ваши! — и он посмотрел ему прямо в глаза, — Заберите свой вонючий веник! — и ему совсем не было жаль цветов, уж простите его, ради бога, и ромашки рассыпались, падая на пол, и Тэхён сразу развернулся, наклоняясь за своим букетом, не жалея при этом ни вазы, которая упала и оттуда вылилась вода.       — Позво-о-ольте!! — прорычал Хван, выходя из-за своего стола, — С каких это пор?! — а сказать-то и нечего, как ни крути, и он посмотрел на директора и бухгалтера, явно ожидая от них, какой-никакой, но поддержки, — Это Вы что себе позволяете? — самая ходовая фраза по-видимому, — У меня тоже есть моё мнение на этот счёт! — его лицо краснело с каждой секундой, как светофор, застрявший на «красном», и он не мог найти нужных слов, тряся своими толстым лицом, выпучивая жабьи глаза.       — Та шото не нашёл я то место, где меня ебёт ваше мнение! — и по кабинету разнеслось такое, «и-и-и-и-и», и в этот момент в кабинет забежали двое – меценат Чон и преподаватель физкультуры Хосок, — В жопу себе его запихни, своё мнение! — всё...       Забрало у Тэхёна упало, и кажется, что и захлопнулось на щеколду! Он хотел было отойти, но запнулся взором о мусорку, в которой... Лежало то самое послание, которое он не успел увидеть. Он посмотрел на методиста, сжигая его взглядом, и наклонился, доставая оттуда сообщение в открытке.

«Прости меня

Люблю тебя, Тэхён

Навеки только мой»

      Тэхён с ненавистью посмотрел на Хвана, смерив того взглядом, и отвернулся, а так хотелось плюнуть в эту рожу, ей-богу, чтобы захлебнулся!       — И вас это не смущает? — завизжал Хван, обращаясь к директору и бухгалтеру, своему другу по совместительству, которые стояли в ступоре, — Вы так и будете смотреть, или поможете мне? — а помогать-то что??       Юнги отошёл в сторону поднимая руки, типа я не при делах, омега в гневе – это неопознанная личность, соваться туда, себе во вред!       Подальше поснулся и бухгалтер, и к ним присоединились и эта святая двоица, прижавшись к стене.       — Он забрал мои цветы! — крикнул Тэхён так громко и с обидой, словно у него не цветы забрали, а бриллиантовое колье, — И присвоил их себе! — фыркнул он напоследок, и пошёл к выходу.       — Кишка тонка́ меня учить! — крикнул Хван вслед омеге, — Не дорос ещё до меня, салага! — кажется, что именно сейчас и начнётся битва.       Тэхён замер в проходе, глядя на Хвана, — Да уж потоньше твоей будет, — ответил он, добавляя, — И не дай Бог мне дорости до твоего размера, — скривился Тэхён, окидывая того презрительным взглядом.       — И вы это так и оставите?! — завизжал Хван, тыкая пальцем в Тэхёна, но в его сторону никто не подался, и все трое, Чонгук, Юнги и Хосок, стояли, у стены, глядя на эти две противоборствующие стороны, — И вы считаете это нормальным? — крикнул методист, уже глядя на бухгалтера, но как-то опешил, заметив удовлетворение на лице своего коллеги – едкая и колкая ухмылка не осталась незамеченной, — Вы... — он уже был пунцовый, когда тряс своим тройным подбородком, не замечая никого, кто был бы на его стороне, — Вы с ним заодно... — яркая, как вспышка, догадка поразила мысли Хвана, — Вы все! — и он обвёл взглядом каждого, выражая им своё истинное отношение, — Я вас ненавижу, — сказал он, глядя теперь уже свысока, — Всех ненавижу! — и он подошёл к двери, не забыв при этом ещё раз наградить присутствующих уничтожающим взглядом, остановив свой взор на директоре, очень пронзительно глядя альфе в глаза, а потом перевёл свой взгляд и на бухгалтера, — А ведь я, однажды, прикрыл тебя, помнишь? Отчёты... — зашипел, как змея методист, напоминая о грязных делишках, и тот сглотнул слюну, — За тобой должок... — и никогда Хвану ещё не было так приятно видеть, как кто-то бледнел на его глазах и становился прозрачнее тумана, — Пойду я вниз и всех за собой потяну...       Закончив угрозами своё дело, Хван вышел из кабинета, высоко подняв голову.       Бухгалтер замер на месте, не в силах повернуться и встретить взгляд прищуренных глаз директора Мина.       — А я-то дурак, думал, что он изменился... — едва слышно резюмировал омега-бухгалтер неопределённых лет, — Но увы... — и он пожал плечами, глупо улыбаясь, но весь его вид говорил о том, что у кого-то рыльце не просто в пушку́, а там уже и шерстью всё заросло, — Мне нужно... — и он, не чувствуя ног, направился к двери, но...       Никогда Штирлиц не был так близок к провалу.       — Господин Ли, — колоколом прозвучал тихий и вкрадчивый голос директора Мина, — Вы куда-то торопитесь? — и в кабинете наступила зловещая тишина, — Предоставьте мне пожалуйста отчёт о Вашей проделанной работе за последнее время, — и у бухгалтера в голове прогремел звук захлопывающегося капкана, — И не забудьте про тройную бухгалтерию, и... — казалось, ещё одно слово, и Ли потеряет сознание, — И прихватите-ка чёрную* бухгалтерию тоже, — Юнги встретил затравленный взгляд бухгалтера, — И не говорите мне, что у вас её нет, — с милой улыбкой попросил его директор, и где-то далеко-далеко, откуда-то голосок запищал, или просто в его мозгу это давно уже было, а теперь приобрело голос...

В чёрном-чёрном городе...

На чёрной-чёрной улице...

В чёрном-чёрном офисе...

Велась чёрная-чёрная бухгалтерия...

      Господин Ли вздрогнул, фантомно услышав молоточек судьи, который он так часто слышал во сне... И боже мой... Он так надеялся, что это никогда не случится, но, видимо, у судьбы на этот счёт совсем другое мнение, которое уже никуда не засунешь...       Чонгук возвращался в младшую группу, в сопровождении, конечно же, личного состава секьюрити, в лице бессмертного Хосока, у которого на этого альфу есть противоядие и антидот в одном флаконе, который уже сидел в игровой комнате их группы, с трепетом рассматривая прекрасные цветы.       — Ты рад? — спросил Чонгук тихо, снова оперевшись на стену.       И даже если бы Тэхён сказал что-то другое, на его лице отображались все чувства и эмоции. Он вытирал слёзы, не в силах сопротивляться им, но глаза его...       Чонгук смотрел, как в них горели звёзды, как Тэхён прятал взгляд, прячась то за ресницами, то за цветами, но всё равно, улыбка так и пробивалась на лице, и, в какой-то момент, он не выдержал!       Окунув лицо в гущу букета, он запищал, затопотев ногами. И разве нужно ещё что-то говорить, если Чонгук всё видел?       Альфа подошёл, беспардонно отодвигая бету в сторону, который, ну никак, не хотел отпускать своего друга в лапы этого демона, и присел перед ним на корточки.       — Чего-то не хватает... — прошептал он, и сразу полез карман, вынимая оттуда ту самую коробочку, которую он сам ему и дарил.       — Откуда это у тебя?! — ошарашенно спросил его Тэхён, глядя на колечко, блестевшее так ярко, — Оно ведь было дома... — и тут его осенила мысль, — Джин-и, — прошептал он, прикрывая глаза, пропуская в памяти, как брат был с ним всё это время, но когда он успел?       Да разве сложно было?       — У меня есть свои посредники, — улыбнулся Чонгук, меняя своё положение, становясь на одно колено, — Ким Тэхён... — он смотрел, как омега сглотнул слюну, потом он закрыл лицо, потом сквозь пальцы смотрел на альфу, как тот не сводил взгляд с самого красивого и любимого человека, — Ты, выйдешь за меня замуж? — и каким только чудом Тэхён остался здесь, если он уже чувствовал, что вот-вот и взлетит куда-то, — Выйдешь за меня замуж опять?       — Не опять, а снова, — послышалось сбоку, а потом, — Всё-всё, я молчу... — но кажется, что бету никто не услышал.       Только слышно было, как Тэхён всхлипывал, и шесестела оберточная бумага, пока он сжимал букет роз. И так ему было страшно, но Тэхён протягивал ему свою дрожащую руку, и Чонгук уверенно надел на его палец колечко, а потом, наклонившись, он поцеловал его, глядя омеге в глаза.       И Тэхён даже и не понял, когда Хосок забрал от него букет... Он не понял, когда Чонгук встал и поднял омегу, прижимая его к себе... Они не услышали, как уже были не одни... Они стояли близко-близко прижавшись, и в один момент Тэхён утонул, когда горячие губы накрыли его рот... И его унесло... И руки сами обняли крепкую шею и мужские руки опоясали тонкую талию... Горячий язык проникал в него, когда Тэхён впускал его, млея и едва ощущая своё тело.       И они так правильно гармонировали и делились вкусами, вплетались в уже родное и законное, ну, почти законное... Чонгук страстно и вкусно целовал омегу, пока тот едва ли не мурлыкал, создавая довольное урчание. И воздуха было мало, но Тэхён потянул его носом, не отделяясь от альфы, когда в его голове раздалось такое...       — Фу-у-у!!!!       Тэхён забился маленькой птичкой, прячась в руках альфы, когда понял, что их спалили на горячем! Боженька, как же стыдно... Но как сладко!       — Они целу-у-уются?!!       Вокруг них уже собралась маленькая кучка сонных малышей, которые смотрели на своего сонсэнима, как он тут всякими непристойными глупостями занимается. На их сонных личиках была полная гамма эмоций, от брезгливости и до восторга. Кто-то из детей улыбался, кто-то прятал личики в ладошках, но никто не остался равнодушным.       И только Тэхён стоял, как факел, боясь посмотреть на своих подопечных, таких смышлёных и вездесущих.       И Чонгук никуда не ушёл...       Он до последнего остался, и помогал, как мог – кому колготки подтянуть, кому-то пальцем пригрозить, чтобы, не болтали лишнего и не хихикали!       А Тэхён не мог нормально думать...       У него всё с рук падало. И сколько раз он зависал, глядя, как альфа говорит с каким-то пацаном, что целоваться вообще-то не стыдно, но похоже, что он проигрывал по всем фронтам, ибо маленький альфа, поправляя свои очки, уверял взрослого человека, что во рту находится та-а-ак много бактерий! И вообще! Некультурно это!       Чонгук пытался ему ещё что-то доказать, что во рту у взрослых не только бактерии могут присутствовать, но и ещё что-то похлеще, но... Он встретился взглядом с Тэхёном, который едва мог сдержать смех...

🤍🤍🤍

«Камни»

Арбенина

      В комнате лишь две свечи мерцают. Грудная клетка, кажется, сейчас взорвётся, испуская стоны и дыхания. Вибрация в горле застряёт, когда ему становится невыносимо сладко... Тонкие руки утопают в его коже, в его объятиях, в его запахе, снося здравый смысл куда-то за задворки сознания. Сильные руки спину не отпускают, пока он выгибается ему навстречу...       Тэхён чувствует биение сердца, его сердца, рядом со своим. И он дышит, он снова может это делать, не боясь, что однажды повторится что-то плохое.       — Смотри на меня... — слышится хриплый голос и Тэхён смотрит в эту бездну, сквозя томлённой усталостью.       Глаза альфы при свете дрожащих свечей мерцают и кажутся нереально чёрными, и иногда его зрачки прячутся за густыми ресницами.       Близко-близко...       Сладко-сладко...       Омега кусает свои губы, пока они не во власти его, и отдаётся вновь, когда невмоготу терпеть их отсутствие.       — Обними меня... — полувыдох, полустон, и они меняют положение тел так быстро, не разрывая поцелуй...       Переплетённые тела, горячие касания... Они словно заново выстраивают себя, создавая свою собственную вселенную. Они застывают лишь на несколько секунд, чтобы снова начать обоюдные движения, сливаясь телами. И в горячий момент Тэхён взрывается, паря где-то на границе яви и нереальности. И сердце выскочить готово, когда он чувствует в себе яркую пульсацию мужского естества. И слёзы... Они заполоняют его, наполняя душу новыми силами, и он ощущает, как губы по мокрому лицу скользят, снова забирая в полон опухшие уста.       Они долго лежат, обнявшись, прилипшие друг к другу. Тэхён его отпустить боится, ведь без него страшно остаться... Он чувствует, как внутри бабочки порхают, как живот дрожит от удовольствия, как его рука касается лица... И всё это в полутьме, как в первозданном мире, когда познаётся что-то непознанное, или забытое, когда только с инстинктами возобновляется утерянное, когда губы изучают друг друга, используя только пу́чки пальцев и едва заметные касания губ.       Такие долгожданные ощущения, срывающие все запреты. Словно сильное опьянение их обоих объяло и сил встать нет, да и разве это нужно им сейчас? Всё начнётся сначала, словно никогда и не кончалось, а то, что в промежутке была буря эмоций, уже не имеет значения...