Помоги мне/Help me

Юнги даже не удивился, когда пришел в себя в больнице. Вполне себе живым и даже почти здоровым. Похоже, избавиться от всего так просто, да еще чужими руками, у него точно не выйдет. Не иначе как кто-то свыше решил, что он еще недостаточно намучился и заслуживает еще больше страданий и пыток. Ну заслуживает так заслуживает. Кажется, у Юнги тут права голоса вообще не было. К тому же он был слишком уставшим и измученным даже для внутренних споров, поэтому решил просто плыть по течению. И будь что будет. Честно говоря, ему уже было откровенно плевать на всё. Даже если его начнут резать заживо на кусочки и жарить на огне, то… Юнги сопротивляться не будет. Уже ничему и никому. В нем и правда как будто бы вообще не осталось никаких сил. И жизни тоже. Он чувствовал себя совершенно пустым. И безразличным. Ко всему. И даже смерти ему тоже уже не хотелось. Единственное чувство, которое в Юнги всё еще хоть как-то теплилось, — это жалость к ребенку внутри себя, который, вопреки всему, выжил. Кажется, ему не повезло еще больше. С такими-то родителями и с таким-то к нему отношением. Впрочем, врачей и медработников душевные терзания Юнги волновали мало, поэтому стоило ему более-менее прийти в чувство, как они тут же взяли его в оборот и закружили в такой круговерти анализов и обследований, что думать и копаться внутри себя ему уже было некогда. А к вечеру после всего он был так измучен, что ему едва-едва хватило сил на то, чтобы съесть отвратительную зеленую жижу, сосватанную персоналом клиники ему на ужин, и провалиться в глубокий, черный, тягучий и липкий, как трясина, сон. Но ему, по крайней мере, ничего не снилось. И на том спасибо. Хотя, возможно, врачи всё же намешали ему в капельницу каких-то разрешенных для беременных снотворных и успокоительных. Или нет. Черт их знает. В любом случае, проснувшись утром следующего дня, Юнги чувствовал себя относительно… нормально? Ну если не считать, что у него ныла буквально каждая мышца в теле и лицо горело так, словно кто-то облил его серной кислотой. Ну или хорошенько ударил им по зеркалу. М-да уж. И, конечно же, восхитительная утренняя тошнота, от больничных запахов лишь обострившаяся и плавно перетекшая в дневную, а затем в вечернюю. Но зато с таким расписанием и постоянной беготней (читай: ковылянием, потому что он, оказывается, каким-то образом еще и ногу подвернул) от кровати до туалета, ведь пользоваться уткой для рвоты и каждый раз просить медсестру убрать ее Юнги казалось унизительным, у него не было слишком много времени на мысли. Особенно… на всякие странные мысли. Например, о том, почему с ребенком всё в порядке, несмотря на случившееся. Юнги же был нездоров, принимал лекарства, пил тонны кофе, успокоительные время от времени и позволял себе бокал вина или шампанского на мероприятиях, а потом Чонгук… И всё равно с ребенком было всё в порядке. А Юнги бы отдал что угодно, чтобы это было не так. Чтобы у него была хоть какая-то причина сделать аборт, за исключением своего собственного желания. Но… С ребенком всё было в порядке. Все показатели были в норме. И беременность развивалась по плану. Врачи так постоянно и твердили ему: по плану, по плану, по плану. А Юнги хотелось смеяться и плакать им в лицо. По чьему плану-то? Лично он ничего не планировал, а Чонгук… судя по всему, и подавно. Чонгук хотел его убить. А Юнги хотел, чтобы он сделал это. Но судя по тому, что он до сих пор жив, в какой-то момент всё пошло не так. Первые сутки он даже не спрашивал у врачей, а что, собственно, произошло. А смысл? А на второй день Юнги навестили Ли Минхо и Хан Джисон и он, конечно же, тут же был погружен во все детали случившегося: от сломанной руки зачем-то бросившегося его защищать Джисона и до того факта, что Чонгука чем-то накачали и что он сейчас находится в тюрьме, и скоро к Юнги придут полицейские, чтобы провести допрос. Хотел ли Юнги вообще знать всё это? Нет. Во-первых, потому что теперь он был обязан Джисону, нервному и взбудораженному всем случившимся, а от того тараторящим втрое больше и быстрее обычного, жизнью. Во-вторых, потому что Юнги этой самой жизнью Джисону быть обязанным не хотел, потому что он-хотел-умереть-вчера. Ну и, в-третьих, потому что это «Чонгука чем-то накачали» зарождало где-то глубоко-глубоко внутри Юнги странный теплящийся огонек надежды и «Что если?..». Ровно такой же, как это было каждый раз с Намджуном. Нет-нет-нет. Юнги этого не хотел. Только не еще раз. Больше в этом цикле он не окажется. Ни за что. Никогда. Хотел ли Юнги общаться с полицией? Тоже нет. Просто потому что не знал, что им сказать. Правду? Но наверняка у Чонгука такие связи, что… она ему будет как об стенку горох. Ложь? Но какую? Юнги не знал. Сама правда выглядела как изощренная выдумка для какого-то сценария или романа. Слава богу, что у Минхо были хорошие адвокаты и он уже попросил их помочь Юнги. Сначала с тем, чтобы отсрочить допрос и встречу с полицией, а затем и с самими показаниями. Юнги вообще не знал, как бы он справился, если бы не Джисон и Минхо. Да, Джисон снова слишком много болтал, был слишком шумным, и в целом его для больничной палаты даже в тридцать квадратов было слишком много, но… Они окружили Юнги просто невероятной поддержкой и заботой. Они болтали с ним и развлекали его, приносили всякие вкусности, смотрели разные фильмы и шоу, а также видео с троицей их котов, которые были теми еще проказниками. И если Минхо обычно приезжал к Юнги утром до работы и по вечерам, то Джисон словно и вовсе поселился у него в палате, оставляя Юнги одного лишь для бесед с психотерапевтом и когда его забирали на какие-то анализы и процедуры. Пару раз, в особенно тяжелые дни, когда Юнги было так безразлично на всё, что он в кровь расчесывал себе запястья и стучал зубами от нервов, Джисон даже оставался с ним ночевать. И Юнги был ему за это невероятно благодарен. Им с Минхо. Юнги же был для них никем. Просто парнем, которому стало плохо в туалете и которому они помогли, и вот… Неужели в этом мире всё еще остались хорошие люди? Юнги в это уже не верил, но отчаянно хотел. Может, он уже просто собрал в своей копилке всех самых плохих и теперь настало время хороших людей? Юнги бы правда очень хотелось. Он видел, что у Минхо и Джисона есть к нему целый миллиард вопросов, и был им благодарен за то, что до какого-то момента они их ему не задавали. Даже Джисон с его гиперболтливостью как-то да держался. И это был еще один повод для благодарности. Они подарили Юнги почти полторы недели блаженного спокойного существования в счастливом пузыре, оградив от внешнего мира и всех его проблем. Однако всё конечно. И этот пузырь схлопнулся. В солнечное субботнее утро. Когда они с Джисоном разгадывали украденный на посту сестер кроссворд, посмеиваясь над собственной глупостью, и Юнги чувствовал себя действительно спокойно и хорошо. Минхо, привычно серьезный и спокойный, принес им по стакану свежевыжатого апельсинового сока со льдом и, усевшись на краю постели Юнги, совершенно обыденно предложил: — Кажется, нам пора кое-что обсудить. И Юнги внезапно понял, что готов. Говорить. С Джисоном и Минхо. Об этом. Да вообще обо всём на свете.