Помоги мне/Help me

Чимин много плакал и выглядел так плохо, словно Чонгук пытался убить его, а не Юнги. И это он был здесь пациентом. И в любой другой день Юнги бы с ума сошел, увидев друга в таком состоянии, но… почему-то не сегодня. Возможно, он по-прежнему был в ступоре после рассказа Мэредит. Возможно, дело было в отсутствии сил, успокоительных, ноющих ребрах, запястьях и вновь подкатившей к горлу тошноты. Но, скорее всего, дело было в том, что Юнги всё еще был чертовски зол и обижен на Чимина за его ложь. И преданное доверие. И то, что он лишил Юнги себя — его самого близкого человека в этом мире в последние годы. И это… было куда больнее, чем впечатываться в битое лицо стеклом. Вообще чем всё, что сделал Чонгук с Юнги. И морально, и физически. И-плевать-под-чем-он-там-находился. А еще Чимин вообще ничего не говорил. И не приближался к Юнги, так и продолжая топтаться на пороге и всхлипывать, стирая слезы и сопли с красной, раздраженной кожи лица рукавом мятого черного лонгслива, поэтому ему самому пришлось начать этот разговор. Впрочем, позвать сюда Чимина тоже было инициативой самого Юнги, так что… — Когда ты узнал? — голос Юнги, решившего не размениваться на светские беседы и расшаркивания, прозвучал так неожиданно резко и холодно, что он сам вздрогнул. Что уж говорить про судорожно вздохнувшего и резко выпрямившегося Чимина. — Я? — Чимин вопросительно вскинул брови, пытаясь сделать вид, что не понял сути вопроса. А может, и правда растерялся, но под строгим взглядом Юнги быстро пришел в чувство и сообразил, к чему этот вопрос. — Почти сразу, как приехал в Сеул. Когда ты еще был в больнице. В голове Чимина крутились тысячи оправданий и слов, объяснений, которые он хотел сказать Юнги, но… почему-то язык наотрез отказывался слушать его, и единственное, что он смог из себя выдавить, — это: — Чонгук… Я думал, что тебе правда лучше узнать от него. — Правда? — вопросительно вскинул брови Юнги, глядя на Чимина с плохо скрываемой смесью недоумения и злости. — Но ты же МОЙ лучший друг… Юнги очень хотелось добавить «был», чтобы уколоть Чимина и причинить ему хотя бы часть той боли, что разъедала его изнутри, но… он сдержался. Нет, не потому, что ему было жаль Чимина, и не потому, что это «был лучшим другом» вдруг стало неправдой, а просто потому, что он и правда устал. И ему не хотелось этих разборок. Правы были Джисон и Минхо: два серьезных разговора за день в его состоянии — слишком много. Но Юнги хотелось сорвать с себя хотя бы этот пластырь. — Но это не мой секрет, — возражение Чимина было слишком слабым и неубедительным, поэтому он спешно затараторил, наконец-то давая выход всему тому, что бурлило в его голове: — И Чонгук… Он обещал тебе рассказать. Правда. Просто когда ты поправишься и окрепнешь, чтобы это не ударило по твоему здоровью. А потом начались эти мероприятия… Мы решили, что после них будет самым подходящим временем, когда вы уедете. Юнги, он мне поклялся, что расскажет тебе правду! Иначе я бы всё рассказал тебе сам… — Тебе стоило сделать это сразу, — тон Юнги стал еще холоднее. И грубее. — Но Юнги… Пожалуйста… — Чимин внезапно сорвался на шепот, а сам омега сделал два робких, неуверенных шага навстречу другу. — Позволь мне объяснить. Пойми, если бы ты был на моем месте… — То я бы сразу сказал тебе правду, — снова перебил его Юнги. — Так что нет. Прости, но я тебя не понимаю. Возможно — пока, а может быть — совсем. — Совсем? — голос Чимина стал еще тише, а сердце почти остановилось, когда он понял, к чему клонит Юнги. — Совсем, — кивком подтвердил тот, кажется, раздирая сердце Чимина прямо сейчас, голыми руками в прямом эфире. — И?.. — Чимин вопросительно вскинул брови, уже зная, какой ответ услышит. — Давай не будет видеться и общаться какое-то время. Со мной всё в порядке, как ты видишь. Поводов для переживания нет. Но мне нужно… время и пространство, чтобы осмыслить всё это, — Юнги неловко взмахнул руками, понятия не имея, какое подходящее определение подобрать всему тому, что случилось. — Поэтому, да, давай пока не будем беспокоить друг друга. Каждое слово лучшего друга (бывшего? нет-нет-нет! ни за что!) набатом отдавалось в голове Чимина. Но что он мог сделать сейчас? Попытаться возразить Юнги? Объяснить ему всё еще раз? Да Чимин сам не верил в собственную правоту и в то, что поступил правильно! Что уж говорить Юнги… Чимин ему врал. А мог не врать. Своему лучшему и единственному другу. Вот и всё. Всё просто. И никакие слова, объяснения и извинения тут не помогут. Раз Юнги нужны время и пространство, чтобы всё обдумать, Чимин ему их даст. Юнги жив и в безопасности — вот что важно. И его ребенок, о котором Чимину и думать-то было страшно, что уж про то, чтобы задать какие-то вопросы и что-то узнать про него у самого Юнги, тоже. Так что… Всё, что оставалось Чимину, — это утвердительно кивнуть, принимая и соглашаясь: — Хорошо, как скажешь, — и, тихонько попрощавшись, молча выскользнуть из палаты. А потом бежать. Бежать. Бежать. Как можно дальше. Не обращая внимания на застилающие глаза слезы и рвущиеся из горла рыдания. Бежать. От Юнги. От этой больницы. И из этого города. От Чонов. От всех и от Хосока в частности. От его любви. От этих отношений. От всего, что их и их нормальную жизнь сломало. Чимин этого не хотел. Правда. Вообще. Он хотел вернуться домой, в свою квартиру в Нью-Йорке. Маленькую, но очень уютную. И спокойную для размеренной жизни одиночки в мегаполисе. Ходить, как обычно, на работу в издательство. Дружить с Юнги. Напиваться по пятницам в барах на Манхэттене и встречаться с очень скучными и правильными парнями. Боже, как Чимин по этому скучал! Нет, так больше нельзя! Просто невозможно! Он и правда свернул не туда. Какая Корея. Какая мафия. Какой Хосок. Что за идиотство. Чимину казалось, что он жить без адреналина и этого альфы, без кофе и инъекций бодрости нормально не мог. Но сейчас, сидя на скамейке в парке и оплакивая свою внезапно рассыпавшуюся прахом нормальность, он четко понял, что это правда не то, чего он хочет и как хочет. И что ему срочно нужно менять хоть что-то. Чтобы всё наладилось. Ведь если всё оставить так, как есть. Если Чимин останется здесь, в Сеуле с Хосоком, то… теперь он точно был уверен, что всё это закончится очень и очень плохо.