Помоги мне/Help me

Чонгук всегда был очень сильным и очень решительным человеком. И в его жизни можно было бы по пальцам пересчитать ситуации, в которых он чувствовал себя робко и неуверенно. Однако… в последние дни всё слишком изменилось. Вернее, с того момента, как ему вкололи антидот и Чонгук обнаружил в своей собственной голове почти целую жизнь, о которой не имел ни малейшего представления. А когда ты не можешь доверять самому себе… кого бы это не пошатнуло? Да, Чонгук изо всех сил старался делать вид, что с ним всё в порядке, что он с этим уже справился и пережил, он изображал сам себя, но внутри… его самого как будто не было. И как вылепить самого себя заново из этого месива… он не понимал. И это чувство абсолютной потерянности, растерянности и рассеянности достигло апогея в тот момент, когда он стоял перед дверями в палату Юнги. Уже пять минут. И всё никак не решался постучать и войти. Просто… Потому что не мог. Не знал, что будет говорить. И как будет смотреть Юнги в глаза. После всего того, что было… С гипнотиком и даже без него. Его вранье, измены, Джин и… то, что Чонгук чуть не убил Юнги и их ребенка своими собственными руками. И никакие препараты, химия и биология никогда не будут этому объяснением и оправданием. Не для самого Чонгука точно. Ни-ко-гда. Господи, кто бы знал, как Чонгуку сейчас хотелось взять и сбежать! Но… Юнги хотел его увидеть. Юнги хотел с ним поговорить. И это было то единственное, необходимое, что Чонгук мог ему сейчас дать. Юнги точно уже не был нужен сам Чонгук. Не нужны были его объяснения и извинения. Да даже деньги! И тех у него и без Чонгука было достаточно. Просто один разговор. И Чонгук… был обязан. Да. Поэтому, сделав глубокий вдох, он тихонько одной костяшкой правой руки постучал в двери палаты и, услышав негромкое, но очень уверенное «Да», открыл двери, переступая порог и замирая. Господи, как же он скучал. Чонгук жадно рассматривал сидящего на постели Юнги, как губка впитывая каждую деталь и стараясь запомнить всё. Как будто бы где-то глубоко внутри знал, что, возможно, это их последняя встреча. Да. Юнги всё еще был так чертовски красив, что у Чонгука дух захватывало. И пах так, что это вызывало почти физическую боль удовольствия. Но от пытливого взгляда Чонгука не укрылось ничего… Ни то, как Юнги напрягся и вздрогнул, когда он вошел в палату. Ни все его синяки, ссадины, ушибы и травмы, что он нанес Юнги сам, своими собственными руками! Да, Мэредит говорила, что всё не так плохо, как казалось на первый взгляд тогда, в квартире, но…. Чонгук видел отпечатки собственных пальцев на тонкой нежной коже Юнги. И страх в глубине его глаз. И это было просто невыносимо. Но эта боль, что сейчас полосовала Чонгука изнутри, вряд ли могла сравниться с той, что он причинил Юнги. Он это никогда не исправит. И не компенсирует. Чтобы он ни делал и ни говорил. Но… Чонгук всё равно собирался сделать это. Хотя бы попытаться принести свои извинения. Ведь всё, что можно было объяснить и рассказать, Юнги уже объяснила и рассказала Мэредит, а Чонгук… мог лишь молить о прощении. — Привет, — он попытался выдавить из себя хотя бы какую-то улыбку, но не вышло, и в следующий момент просто взял и опустился на колени. Прямо тут, на пороге палаты. Не приближаясь к Юнги, чтобы не нервировать и пугать его лишний раз, даже не закрыв двери, прямо на глазах у охраны Ли Минхо, дежурящей в коридоре клиники, и всех остальных, потому что, откровенно говоря, Чонгуку было плевать, кто и что там сейчас услышит и увидит, всё самое постыдное в своей жизни он уже совершил — поднял руку на своего омегу, беременного омегу (!!!), разве можно быть еще более жалким и отвратительным?! Нет, нельзя. Так что пусть смотрят. К тому же наверняка Юнги так будет куда спокойнее, чем оставаться с ним в закрытом помещении тет-а-тет. А Чонгук уже и так уничтожил непозволительно большое количество нервных клеток этого восхитительного омеги. — Чонгук, что ты?.. — Юнги изумленно вскинул брови, недоуменно глядя на него. — Я хочу извиниться перед тобой, — как бы ни было тяжело, но Чонгук всё же сделал над собой усилие и посмотрел Юнги в глаза, пытаясь взгляд омеги выдержать. Чтобы Юнги сам видел, что он правда делает это искренне, от самого себя, а не… еще по каким-то причинам. — Я понимаю, что ты уже всё знаешь и это вряд ли хоть что-то изменит, но я должен принести тебе извинения. Сам. За всё, что было. За всю свою ложь. За то, что так и не смог сам рассказать тебе всю правду. За то, что я нарушил данные тебе обещания. Не сдержал свое слово. Не защитил тебя… вас. И… — Чонгук запнулся… даже не зная, как это облечь в слова-то. — За нападение… тоже. Прости меня, пожалуйста. Ты не обязан их принимать, но… я должен тебе их принести. Чтобы ты знал, как сильно я… я… раскаиваюсь. Правда. Всё не должно было быть так… — Не должно было, — пристально глядя на него, эхом повторил Юнги. — Прости, но я и правда не буду их принимать. Но я тебя услышал, спасибо, что пришел и… что всё это сказал. Голос Юнги, его тон и его слова… да и весь этот чертов разговор были настолько неловкими, нелепыми, сухими и формальными, что Чонгуку хотелось выть и рвать на себе волосы. Но мог ли он хоть что-то изменить? Нет! Слишком поздно. Нужно было думать об этом раньше. И делать. В тот самый момент, когда этот мимолетный летний роман внезапно стал чем-то большим. А теперь… уже и смысла не было трепыхаться. Лишь продолжить играть в этот странный отчужденный словесный пинг-понг. — Тебе спасибо, что выслушал, — буквально силком выдрал из себя Чонгук и вопросительно посмотрел на Юнги: — Тогда… я… могу идти? Потому что, честно, Чонгук был так растерян и потерян, разбит чувством вины и собственной ничтожности, что сказать Юнги ему сейчас было больше нечего. Однако… оказывается, у Юнги было что-то, что он хотел сказать ему: — Нет, — услышав его вопрос, отрицательно покачал головой омега. — Я позвал тебя вообще не для извинений и не для каких-то там разборок. У нас есть куда более важная тема для разговора. Но прежде, чем начать его, следовало позаботиться еще кое о чем, а именно попросить охрану закрыть двери. Ведь как бы сильно Юнги ни не хотелось оставаться с Чонгуком тет-а-тет в закрытом помещении, этот разговор предназначался лишь для них двоих, и чем меньше людей будут знать о его содержании — тем лучше.