Ты боишься крови?

«Зажопный чертёж» — устало жалуется про себя Му Цин, нанося последний штрих тонким стержнем карандаша и откидываясь на спинку скрипящего стула. Глаза неприятно сухие, наверняка красные и припухшие. Брюнет жмурит их и тянется, хрустит позвонками и шеей, а потом опускает взгляд обратно на лист. И улыбается. Несмотря ни на что, учёба в университете Му Цину нравилась. Нравилось, когда из листа плотной белой бумаги и нескольких чертёжных инструментов на свет рождались изысканный фасад трёхэтажной виллы с вишнёвый садом в классическом римском стиле; или высокая веранда с рельефными белыми колоннами в стиле романтизма и свисающими с них лианами дикого винограда; или сверкающий на солнце вид золото купольной церкви, полной красочных фресок в золотом обрамлении и эффектных мозаик из цветной слюды. А что насчёт неисчисляемого количества разнообразных чертежей антуражных музеев и театров, к которым Му Цин питал особую любовь? Ему нравилось сравнивать не умелые, кривоватые и даже не получившиеся работы, которые — в начале архитектурного пути — создавали его ещё не привыкшие в постоянному держанию карандаша и ручки руки, с уже гораздо более складными, ровными и детальными работами настоящего времени, которые выводили уже отточенными, уверенными движениями кистей. «Небо и земля» — иногда думал Му Цин, держа в руках две свои работы с разницей в почти два года. Му Цину нравилась учёба. Она помогала ему погружаться в себя, забывать о проблемах хоть на какое-то время и просто творить. Творить-творить-творить. Уходить из серой, болезненной и не принимающей его реальности в мир, полный красок и любви; в мир, полный спокойной красоты и гармонии; в мир, где Му Цину не надо боятся. Не надо боятся, что его единственная причина жить безвозвратно погаснет, уйдёт, испарится, оставив после себя только болезненно-тёплое воспоминание нежных прикосновений загрубевших от постоянной работы рук. Не надо боятся, что на пути встанут тяжёлые препятствия, загромождая массивными фигурами яркое и далёкое солнце. Они будут давить, причинять боль и неудобства, уничтожать сначала внешне, чтобы потом добить подбитое нутро. Они будут ломать, доказывать собственную никчёмность и неспособность им противостоять, чтобы потом снова с наслаждением вкушать чужой страх. За победу надо будет бороться, рваться вперёд ради места под солнцем, пытаться и пытаться, прекрасно зная, что придётся отдать больше, чем получить. Не надо боятся, что кто увидит его слабости и пороки, которые он с сумасшедшим усердием прячет от людских глаз. Не надо боятся, что за проявления своих чувств над ним будут смеяться, тыкать пальцем и кричать. Оглушительно кричать, напоминать о том, что сколько грязь с золотом не мешай — оно грязью и останется; что место этой грязи с ею подобными — никому не нужными, уродливыми, мешающими всем лужами отчаяния и беспомощности, которые ничего, корме скупого сожаления, не вызывают. Не надо боятся, что ты один. Му Цин часто-часто моргает, не понимая почему перед глазами стала пелена. Он снова опускает взгляд на лист и видит крупные тёмные пятна на чистом листе, выбивающиеся из всей картины из-за контраста. Это слёзы? Его слёзы? Отвратительно. Му Цин зажмуривает глаза до цветных пятен, грубо трёт их — и без того красных — и вытирает кулаками солёную влагу. И злится. Ну что за размазня такая? Почему не можешь как все нормальные люди? Что с тобой не так? «Всё» — думает Му Цин и поднимается с насиженного места, чтобы собрать вещи и направиться в университет. На часах без десяти шесть, а это значит, что уже через примерно полчаса поднимется Фэн Синь. Брюнет ещё давно запомнил, когда этот идиот радует своей наитупейшей сонной рожей весь мир и самого Му Цина. Счастья полные штаны, если честно. Парень на автомате начинает собираться, бросая в рюкзак всё необходимое и раскладывая одежду по кровати. В следующий момент Му Цин ловит себя на том, что сидит за кухонным столом перед чашкой кофе — когда успел? — и невдупляющим взглядом гипнотизирует светло-молочную жидкость. Переводит взор дальше и замечает ту самую кружку, которая составляла ему компанию несколько часов назад. Давно не виделись, да? — Эй, — глубокий и грубый голос выдёргивает Му Цина из очень занимательной мыслительной беседы с кружкой, — фееричного утречка, Подметала. Му Цин поднимает голову на звук и смотрит перед собой. Вспомнишь лучик, вот и солнце. В дверном проёме стоит Фэн Синь. Придурок Фэн Синь. Уже? Неужели он так долго витал в облаках? Лицо Му Цина становится загадочным, нечитаемым. В память сразу врываются воспоминания о недавнем сне, и он пытается сопоставить образ Фэн Синя из сна и полуголого Фэн Синя перед собой. Стоп, какого?.. Му Цину пора бы уже окончательно привыкнуть, что его сосед — долбаёб, не знающий понятия «личное пространство». Он каждый раз думает, что его уже не удивит подобный вид шатена, но каждый раз каждый раз переносится на следующий раз. Смешно-забавно. Нет. Брюнет снова фокусирует взор на парне перед собой и внезапно ловит себя на мысли, что тренировки шатена не проходят зря. А потом выдаёт себе оплеуху за такие бесстыдные мысли. Это же катастрофа, о чём он думает?! Ладно, он всегда знал, что у Фэн Синя неплохое телосложение. Может даже хорошее. Может даже отлич- Му Цин резко машет головой из стороны в сторону, чтобы прогнать определённо идиотские мысли. И с каких пор такие откровения? Наверняка по нему ударили ночные события и тот паршивый сон, — поэтому он и думает всякую чепуху. Конечно, это пройдёт. — Му Цин, — фраза парня напротив заставляет брюнета снова обратить внимание на собеседника, — что с тобой? Фэн Синь выглядит спокойно, почти равнодушно, он расслабленно облокачивается на проём, сложив загорелые накаченные руки на широкой груди, но глаз не сводит. Му Цин думает, что он успел как-то повредиться головой, потому что шатен смотрит на него с… беспокойством? Совсем маленьким, слабым, еле различимым на смуглом лице, но всё ещё беспокойством, отражающимся в красивых солнечных глазах напротив. Стоп, красивых? Беспокойством?! Му Цин уверен, что он успел как-то повредиться головой. — Тебя увидел, — по привычке язвит в ответ. Фэн Синь странно смотрит на него, но заметно расслабляется, будто знакомая колкость его успокоила. Шатен усмехается, на удивление ничего не отвечая, и направляется к холодильнику, чтобы сделать себе простенький завтрак. На нём только набедренное полотенце. Непросохшие капли воды стекают по загорелой поджарой спине, под кожей которой перекатывались натренированные мышцы. Привлекательные. Предательски привлекательные. Му Цин предпочитает выкинуть эту мысль из головы к чёрту на куличики. Он же вроде привык каждое утро лицезреть полуголого соседа, но, видимо, именно сегодня его воспалённое сознание решило воспользоваться ситуацией и отыграться на бедном Му Цин по полной программе, заставляя его думать, что Фэн Синь не так уж и плох, как брюнет привык думать. «Ещё какую чушь выдумаешь?» — взвивается сам на себя Му Цин. Но чем дальше в лес, тем больше дров, как говорится. Брюнет наблюдает как его сосед ставит сковороду на плиту и рыщет по нижним ящикам в поисках масла. И продолжает светить своим телом прямо перед лицом соседа. Ну не пидорас ли?! Му Цин замечает сильные ноги с рельефными икрами и поджарыми бёдрами. Он смотрит как вышедшее из-за горизонта солнце, пробивающееся сквозь тонкий тюль, освещает темноватую кожу шатена. Она у Фэн Синя всегда была карамельно-медового оттенка, не через чур тёмная, но и не сильно светлая. Сильно контрастирующая со светлой и бледноватой, почти прозрачной кожей брюнета. Му Цин невольно поднимается взглядом выше, нарочно огибая взглядом скрытую тканью часть тела. А что? Его не приглашали, он и не сунется. Тем более к придурку Фэн Синю. Взору предстаёт широкая рельефная спина, по которой всё ещё двигаются невысохшие капли воды. Фэн Синь продолжает готовить яичницу, его руки то попадают в обзор брюнета, то исчезают. Му Цин не отдаёт себе отчёта, любуется перекатами мышц и думает о том, что Фэн Синь действительно не так уж и плох. Дальше он поднимает взгляд, замечает золотые ясные глаза и вопросительный поднятые брови. Впрочем, они тоже ничего… Стоп, глаза?.. Му Цин выныривает из мутной пелены мыслей, запоздало понимая, что Фэн Синь повернулся к нему лицом. И, кажется, совсем не недавно. — Чего уставился? — рыкает Му Цин, прекрасно понимая, что Фэн Синь заметил его взгляд. Он непременно выдал бы какую-нибудь насмешку, но брюнет ему не даст. Лучшая защита — это нападение. — Сам же сейчас прожжёшь во мне дыру, гадёныш, — парирует Фэн Синь. — Я был бы безмерно рад, если бы так и получилось, — шипит брюнет, — и вообще, сам гадёныш! — То есть ты не отрицаешь, что смотрел на меня? Фэн Синь усмехается, самодовольная улыбка растягивается на его лице. Бесячая. Му Цин закатывает глаза и язвит: — Много чести, засранец. Он обращает внимание на часы и понимает, что пора выходить, если он не хочет опоздать. Первой парой намечается история архитектуры, которую вела очень дотошная и критикующая каждый твой вздох преподша, и мало кто захочет оказаться у неё немилости, потому что отыгрывается она на опаздывающих и должника знатно. От воспоминаний о его последнем опоздании — угадайте из-за кого — по телу Му Цина бегут неприятные мурашки. Брюнет подрывается и стремительно покидает комнату под смех соседа и раздражённо закатывает глаза. Фэн Синь — спортсмен, начинающий каждое утро с тренировки и последующим за ней душем. Совсем неудивительно, что у него такое тело. И совсем неудивительно, что Му Цин немного засмотрелся на него. Ему теперь и смотреть на этого придурка нельзя? А жёванной морковки ему не плюнуть? Му Цин живо собирается, не желая доставлять своему соседу-идиоту ещё больше удовольствия от высмеивания брюнета, проверяет, чтобы всё нужное лежало в рюкзаке и выходит из комнаты. В прихожей шустро обувается, прихватывая ветровку, и бросает мимолётный взгляд на настенное зеркало, на секунду замечая что-то подозрительно розовое. Стоп. Му Цин дёргается в сторону зеркала, укладывая руки по бокам от него, и впивается взглядом в своё отражение. Оттуда на него взирает нахмуренный, с широко раскрытыми глазами и покрасневшими скулами Му Цин. Да что за хуйня такая? Он трогает свои щёки, и — о боже! — они действительно очень тёплые — он надеялся, что ему мерещится — и достаточно яркие. Яркие особенно на светлой коже Му Цина. Лицо брюнета мрачнеет, он с раздражением думает, что только утро, а у него уже всё по пизде. Быть может, ему просто требуется подышать свежим воздухом и всё пройдёт, так ведь? Тогда чего он стоит? Му Цин молнией выбегает за дверь и молится, чтобы Фэн Синь оказался слепцом.